Ребёнок и фейерверк

— Я не один, — кричит Миша на ухо красавчику, который пристраивается к нему на танцполе, продолжая танцевать. Пашин взгляд, жгущий между лопатками, никуда не девается, и Миша широко улыбается незнакомцу. Под мелькнувшим лучом прожектора кажется, что у того зелёные глаза. — А меня только ты интересуешь, — отвечает тот, склонившись, и вызывает у Миши искренний смех. Смеясь, он думает, что парень приятно пахнет. И вряд ли ждёт от него, Миши, чего-то серьёзного. Миша позволяет ему невесомо провести по своему запястью пальцами. — Ну допустим, — заправляя прядь волос за ухо, решает он. Хоть в его сегодняшние планы это и не входило. Краем глаза он замечает надвигающегося Пашу, даром, что пар из ушей не валит. — Что ты можешь мне предложить? — Всё в порядке? — вклинивается Пестель, не сводя глаз с незнакомого парня. — Что? — кричит Миша. — Я говорю, всё в порядке? — Да, спасибо, мы танцуем. Молодой человек хотел сделать мне какое-то предложение, — кивает Миша, разворачиваясь к тому спиной. — Да ну? — вскидывает брови Паша. — Да, — легко соглашается обозначенный молодой человек, кладя руку Мише на живот, и притягивает его к себе. — Пока что — приятно провести время наедине, — продолжает он. Миша не уверен, всё ли расслышал Паша, но его впечатляет смелость парня, не смутившегося грозного вида Пестеля, и про себя он отменяет все намеченные с ребятами планы. Вдруг происходит какое-то движение, Паша покачивается, задетый кем-то, и раздаётся: — Простите, пожалуйста! — Парень с обворожительной улыбкой не сводит глаз с Паши. — Разрешите в качестве извинения угостить вас в баре? — ничуть не выглядя сожалеющим хоть о чём-либо, предлагает он. Мишу пробирает смех от абсурдности ситуации. Он сминает рубашку на плече своего красавчика и тащит его к выходу. — Хорошо повеселиться! Не ждите меня! Он толкает Серёжу на кровать и садится сверху. Серёжа крепкий, сильный, и тем ярче контраст с нежностью, с которой он проходится от поясницы Миши до лопаток, оглаживает их и спускается обратно, ещё ниже, сжимает ягодицы, пока Миша вылизывает его рот. Он такой сладкий, такой сладкий... Момент, когда он оказывается без футболки, Миша упускает, зато скорость, с которой Серёжа пытается расстегнуть на себе рубашку, не сулит ничего хорошего, и Миша торопится помочь, сталкиваясь с ним пальцами. Запускает руки в раскрывшийся ворот, скользит ладонями по гладким плечам, и, оторвавшись от губ Серёжи, припадает к его шее. Серёжа со рваным вздохом сжимает его бёдра и притягивает к себе. Вспышка удовольствия пронзает тело и мозг заодно, и Мише хочется хныкать от этой муки. Они спешат, сдирают друг с друга джинсы вместе с трусами, и в момент, когда их члены соприкасаются, Миша издаёт стон, кусочком уцелевшего сознания пугаясь его громкости, который тут же тонет, сливаясь, в идентичном стоне Серёжи. Потираясь друг о друга, они целуются так долго, сколько Миша не целовался за всю свою жизнь, вместе взятую. Миша послушно двигается вперёд, когда Серёжа подталкивает его в поясницу, а сам спускается ниже и поднимает глаза. Улыбаясь. Глазами же. Действительно зелёными. В следующее мгновение после спазма в сердце, который вызывает этот взгляд, Миша хочет схватить его за волосы и ударить о стену, к которой он прижимает ладони, головой, но уже в следующий миг Серёжа прикрывает зелень своих глаз веками и берёт в рот Мишин член. И Миша позорно захлёбывается восторгом, едва не глотая язык и всхлипывая. — Б-блядь, — шипит он, прислоняясь к прохладной — боже, храни сталинки — стене лбом, и жмурится, героически, на собственный взгляд, сдерживаясь, чтобы не завинтить в жаркий рот по самые яйца. — Серый... Миша опускает руку, на ощупь находя мягкие пряди, и запускает в них пальцы, цепляется, и это заземляет его хоть ненамного. — Притормози, если не хочешь, чтобы я кончил, — сипит Миша. Серёжа не останавливается. Он придерживает его одной рукой за поясницу, и у Миши, честно, фейерверки под веками взрываются, и он весь сжимается в точку, и он весь — удовольствие, оголённый провод, чуть тронь — заискрит, и у него перехватывает дыхание, он крепче сжимает пальцы на голове Серёжи, дёргает его на себя и... и... Серёжа давится — Миша ощущает спазм горла членом, оргазм мгновенно откатывается. Он опускает глаза: Серёжа замер, смотрит на него, и ударить его хочется снова — настолько не нелепо он смотрится с членом во рту и вопросительным выражением лица. С влажным «чпок» он отпускает его и припадает губами снизу, высовывает язык, и черт бы его побрал, если он не высмотрел это в порно... Мишу нелогично клинит. Он придерживает член у основания и ведёт бёдрами — вперёд, назад, вперёд, назад, катаясь вдоль раскрытых губ и мокрого языка — когда Серёжа прикрывает глаза и издаёт стон, такой искренний и обнажённый, что Мише становится неловко, что он его слышит, хотя поджавшимся яйцам он нравится. Миша отнимает от Серёжиного рта член, встаёт и ложится рядом, тянет на себя. — Что такое? — припухшими губами интересуется тот. — Ничего. Яйца сейчас взорвутся, а так ничего. Серёжа усмехается и нависает сверху. Миша в рот ебал такие проникновенные взгляды в самую душу — нет у него её, — но ебаться хочется страшно, поэтому он позволяет Серёже насмотреться, огладить бок, бедро... Когда он мокро-мокро целует его в шею, Миша снова надламывается, трескается у корней, слабость смолой вытекает сквозь его трещины мерзкой вязкой жидкостью. Миша грубо дёргает Серёжу за волосы, хрипит: — Быстрее. Серёжа понятливый настолько, насколько нужно. Он прижимается грудью к груди, ложится на него, и тянет пальцы к отверстию Миши. Тот дёргается от прикосновения и коротко качает головой. — Давай без этого. — Тебе будет больно, — пожимает плечом Серёжа. — А ты постарайся, чтобы нет, — изгибает губы Миша. Серёжа отстраняется, берёт в руку член и пристраивается ближе между заблаговременно разведённых ног. Мишу колотит от возбуждения, как подростка, и заполошно колотящее сердце стоит в горле. Головка горячая и влажная, а ещё она немаленькая. Миша закрывает глаза и судорожно вздыхает, когда Серёжа приставляет влажный член и вдавливает его в складки отверстия. Миша ощущает давление, похоть волнами бьётся об него изнутри, быстреебыстреебыстрее, стучит набатом. Секунда — и самое крупное внутри, и Миша заходится сумасшедшим стоном, потому что это так больно и так, чёрт возьми, хорошо, потому что Серёжа — умный малый — продолжает проталкиваться глубже, не ощущая сильного сопротивления, и Миша стонет, стонет, стонет и тонет в наслаждении. — Нет-нет-нет-нет, только не останавливайся, — хрипит он, когда Серёжа почему-то замедляется, — пожалуйста-пожалуйста! Серёжа не отвечает. Он выпрямляется, с лёгкостью атлета закидывая ноги Миши на предплечья, и начинает неторопливо двигаться, переходя на размашистые глубокие движения, когда чувствует, что Миша привык. Миша мечется по кровати и ненавидит себя за это. Ничего, шепчет всё тот же уцелевший кусочек, за хороший секс можно и отсветить слабостью. Серёжа с каждым рывком толкает его за обрыв всё дальше и дальше, и Миша с долей удивления понимает, что протянет недолго. Он умудряется приоткрыть один глаз и скосить его перед собой — Серёжа взмок. Широкая грудная клетка, покрытая потом, вздымается и опускается, как у породистого крупного жеребца, Миша тянется к члену — и начинает дрочить его так неистово, что спускает спустя, кажется, три секунды, сжимая Серёжу. Он вскрикивает следом, но успевает выйти, чтобы сперма излилась на белоснежную простынь, не коснувшись Миши. Миша лежит на пушистом облаке на седьмом небе, оттраханный так качественно, что у него закрадывается мысль, а не порнушник ли его дражайший новый знакомый Сергей. — Нет, — усмехается объект его мыслей, сидящий на краю кровати. У него низкий бархатистый смех. — Не порнушник. Миша отмахивается от неловкости и просит: — Можно покурить? — Называй меня Серёжей, ладно? — Ладно. А ты ещё раз сможешь? *** Три дня спустя зеленоглазое происшествие даёт о себе знать. Миша в упор не помнит, когда умудрился дать номер телефона, и удивляется предложению посидеть в баре в будущую пятницу с неизвестного номера. Интересуясь, кто это претендует на его общество, Миша пугает смехом коллег, потому что в ответ приходит Серёжино: «что-то ты не спрашивал имя, когда доедал мою последнюю пачку пельменей в кровати». В баре Миша покачивается под шаманскую, как Серёжа назвал её ранее, музыку, и испытывает прилив чистейшего возбуждения, когда, подняв глаза, видит, как Серёжа на него смотрит, не отрываясь от бутылки сидра. Долго, тяжело. Он облизывает глазами лицо Миши, его всего, и Миша сглатывает вязкую слюну, потому что хочет тоже. — Поехали к тебе? — предлагает он без заминок. Серёжа кивает. В такси им хватает ума не наброситься друг на друга, устроив водителю сеанс кино для взрослых в зеркале заднего вида, и воздух буквально искрит от напряжённого ожидания. Миша кусает заусенец на пальце, когда Серёжа кладёт руку ему на плечо и большим пальцем оглаживает угол челюсти. Мише хочется дёрнуться от этой нежности, скинуть с себя руку и убежать подальше, и, видимо, это отражается в его взгляде, которым он смотрит на Серёжу, потому что тот отнимает руку и тихо произносит: — Мышцы. Напрягались красиво, — сглатывает он, опуская глаза. — Ах, мышцы напрягались красиво? — В квартире Миша впечатывает Серёжу в стену — благо, тот послушно впечатывается, — раскрытой ладонью запрокидывает его подбородок вверх и вонзается беспощадными поцелуями в такую обнажённую, такую бледную шею, обхватывая ладонью затылок. Вылизывает ключицы, возвращается вверх, прикусывает шею сбоку, тянет за волосы, ведёт выше, обхватывая мочку губами. Серёжа низко стонет, одной рукой сминая его бок, другой держась за ягодицу. И, конечно — конечно — это вовсе не алкоголь толкает озвучить желаемое, Миша и трезвый самый храбрый и беззастенчивый. — Поменяемся сегодня местами. Он расстёгивает на Серёже штаны и, не заботясь столкнуть их ниже, вываливает из трусов полунапрягшийся член. Серёжин запах бьёт в нос, но Миша — кремень — не падает перед ним на колени, вбирая в себя до основания, нет, он облизывает ладонь и сжимает Серёжу до громкого стона, начиная двигать рукой в каком-то диком темпе, но Серёже нравится — он ударяется затылком о стену и толкается Мише в кулак, матерясь сквозь сомкнутые зубы. Миша довольно возвращается к его шее, посасывает выпирающий край нижней челюсти, кусает. До кровати они добираются спустя, кажется, вечность, но удачно полуголыми. На Серёже носки и фиолетовые пятна от поцелуев, на Мише — тесные джинсы. Серёжа садится на край кровати, расставив ноги, и кивает вниз, указывая Мише на область его действий. Мише по характеру вильнуть хвостом и вставить свой член в рот сидящего Серёжи, но директива в зелёных глазах настолько самоуверенна, что у Миши пальцы на ногах поджимаются. Он стаскивает джинсы и садится между ног, толкает Серёжу во влажный пресс, чтобы лёг на спину, и склоняется, ловя губами призывно блестящую смазкой розовую головку. Серёжин стон отдаётся вибрацией внизу живота, и Миша сам издаёт похожий звук, сжимая собственный член сквозь трусы, когда Серёжа сначала гладит его по волосам, а затем цепляется в них пальцами и направляет вниз. Миша умело расслабляет горло, головка проталкивается глубже, и Миша носом здоровается с ровной щетиной на Серёжином лобке. Твёрдой рукой Серёжа милостиво поднимает его по члену вверх и насаживает снова. Слюна вытекает изо рта, стекает по члену, мошонке и капает Мише на бедро. Когда член между губами каменеет, Серёжа отпускает его, и Миша делает сиплый вдох ртом, утирая слезу в уголке глаза. Серёжа поднимает его на кровать и помогает избавиться от гадких трусов, пережимающих член. Миша благодарно целует подставленные губы и просит, кажется, на грани слышимости: — Перевернись. Серёжа недолго терзает его влажными поцелуями и затем переворачивается на колени, упираясь лбом в кровать. Миша с ума сходит от изгибов мышц, плавных линий и влажного блеска, проводит раскрытой ладонью от шеи к пояснице и останавливается на ягодицах, сплёвывает между ними, но во рту сухо, и приходится поиграть языком, чтобы вниз капнула влага. Невпопад дрожащими пальцами Миша обводит отверстие, размазывая слюну, и прижимает к нему указательный палец, тяжело проваливающийся в шелковистый жар. Серёжа напрягается. Миша погружает палец целиком и только тогда приподнимается, вытягиваясь вдоль его тела сверху, осыпает поцелуями лопатки. Серёжа льнёт к нему, и напряжение вокруг пальца спадает — Миша добавляет второй, ощущая, что вот-вот взорвётся, и решает, что достаточно. Это не точно, но перспектива кончить от одного только петтинга давно не представлялась настолько реальной. Миша вынимает пальцы, зубами прихватывая Серёжу за солоноватое плечо, и приставляет к нему член, отчаянно уговаривая себя не ворваться в него одним резким движением. И когда вокруг него начинает смыкаться тугость горячих мышц, а слух ласкает протяжный стон снизу, Мишу размазывает так сильно, что он тянется выше, входит под другим углом, вырывая из Серёжи новые звуки, и прижимается поцелуем к его шее. Влажной, красивой. Серёжа протягивает руку, чтобы погладить накрывающее его бедро, беззастенчиво стоная с наслаждением, которому позавидовал бы каждый, кто услышал. Миша предчувствует позорно близкий конец, дышит раскрытым ртом Серёже во влажный затылок и думает, Господи, как хорошо. Изливаясь внутрь, Миша запоздало вспоминает о члене самого Серёжи, но тот, кажется, справился сам, потому что спустя несколько рваных движений рукой он судорожно выдыхает, содрогаясь. Миша падает на кровать и, просто чтобы что-то сказать, говорит: — Ты часто снизу? — Первый раз, — отвечает Серёжа, направляясь в душ. *** Неладное Миша подозревает не сразу. Но когда, встреча за встречей, мысли о Серёже перетекают из разряда «подумать о приятном» в «думать весь день», Миша перестаёт отвечать ему и звонит Паше. Уж Пестель-то выбьет из него всю дурь. Они с ним чем-то похожи: Паша такой же отбитый на голову, как и Миша, немного грубый, немного циничный, но разительное отличие Паши в том, что он настолько же цел, насколько разбит сам Миша. Паша очаровательный, конечно, Паша идейный и творческий, добрый, искромётно шутящий, красивый. Паша — не Серёжа, и должно было попустить, но разочарование горьким осадком встаёт у Миши в горле, когда он на такси возвращается от Паши домой, ощущая, как ноет всё тело. К трём утра телефон перестаёт разрываться входящими от Серёжи, и он присылает сообщение: «хотя бы скажи, что в порядке». Миша даёт слабину и отвечает «в порядке», о чём жалеет спустя пять минут, потому что больше Серёжа не звонит и не пишет. Выходные от работы и проектов оказываются совсем не вовремя, Миша хотел бы сейчас работать, а не пластом лежать дома, гоняя по кругу воспоминания: от Серёжиных прикосновений до звука его голоса, когда он склонялся к Мише и целовал его за ухом, шепча какие-то глупости. Тоска ложится на Мишу неподъёмной ношей и придавливает к земле, доламывая будто по случайности оставшиеся целыми куски. Едва начатая бутылка виски очень кстати находится на дверце холодильника. *** — Паршиво выглядишь. — Ой, Пестель, захлопнись, а, я хоть по похмелу паршиво выгляжу, а ты — постоянно, — парирует Миша, затягиваясь сигаретой. Они стоят на углу офиса и курят, ёжась на холодном ветру. — М, всё плохо, да? — Охуенно всё. — У меня тоже. Миша с ещё не угасшим раздражением скашивает глаза на Пашу. — С какой радости? — Помнишь парня с клуба? — Миша напрягается, соображая, откуда он может знать про Серёжу. И понимает, что Паша наверняка видел непринятые вызовы, когда Миша приезжал к нему. Он не доставал телефон, но у Паши дебильная привычка лезть, куда не просят. — Ну, — цедит Миша. — Коля зовут, — сообщает Паша, и Миша выдыхает. Далее следует рассказ об их общении, как ни странно для Паши, не включающий подробности о сладкой попке или глубоком горле, и Миша отстранённо отмечает, каким лихорадочным блеском горят глаза Паши. Миша завидует. Немного, по-доброму. — Я рад за тебя, — искренне говорит он надламывающимся голосом посреди истории Паши. По его глазам понятно, что Паша сам ещё не понял, по какие помидорки вляпался, но это ненадолго — Пашка сообразительный. Ссылаясь на холод, Миша бросает сигарету в урну и сбегает в офис. *** В субботу они идут в бар. Вся неделя Миши проходит в ожидании этого события, и вот они на месте. Паша с Колей ведут себя натурально как пидарасы, смеясь и выглядя до неприличия счастливыми, и Мише остаётся от жалости к себе и из чувства полной несправедливости так быстро накидаться егермейстером, что никто не успевает заметить, как он это делает. Последнее, что он помнит, падая в тёмное небытие — это взволнованный взгляд зелёных глаз и холод, пробирающий до костей. Миша просыпается и засыпает снова. Сначала умирает от боли во всём теле, потом от жажды, затем от холода, и всё время ощущает пульсирующую, взрывающуюся голову. Он умоляет его обнять, подтягивая под себя ноги и мечтая согреться, и спасительное тепло прижимается к нему со спины, кладёт горячие руки на грудь и обволакивает уютом, шепчет на ухо, что скоро всё закончится. Миша верит и падает, падает, падает… — Бля-ядь… Раздающийся скрежет так не похож на его собственный голос, что Миша теряется. Он прислушивается к ощущениям — он лежит, всё тело ноет так, будто по нему проехало стадо бульдозеров, голова ощущается зажатой в тисках. А ещё — кто-то дышит ему в макушку. Думать физически больно, но в горле так пересохло, что кажется, будто оно слиплось. — Паш… — пытается Миша, но со рта срывается хрип. Раздражение от по-хозяйски закинутой на него пестелевской руки растёт в геометрической прогрессии и перерастает в гнев, но скинуть её с себя не представляется возможным: Мише думается, он умрёт от мук, если пошевелит хоть пальцем. От беспомощности хочется кричать, плакать и скулить одновременно. Миша скучает по Серёже. Он так устал тянуть это бремя один, что согласился бы сыграть в беззаботного придурка, лишь бы оказаться рядом с ним, свернуться калачиком у бока и ощущать его присутствие. Открыв глаза, Миша упирается не желающим фокусироваться взглядом в расплывающуюся стену. И стена, внезапно, белая. Вдогонку к подозрениям, родившимися с этим фактом, за спиной раздаётся: — Миша? С ударением на «а», как смешное «почему» с выделяющейся «у». Миша холодеет и испытывает облегчение одновременно, потому что голос принадлежит не Паше. Серёжа ласково проводит ладонью по его предплечью, натягивает одеяло выше и прижимается губами к затылку. Миша плавится под этой нежностью, позволяет ей проникнуть внутрь, коснуться его, наполнить и взорваться восторгом. От переизбытка чувств на него накатывает усталость, и сон накрывает его снова. Миша открывает глаза. В комнате темно. И в ней отвратительно пахнет едой. Тошнота подкатывает к горлу и грозится вывалиться изо рта немедля. Он силой поднимает себя с кровати и по стенке идёт в туалет, где падает коленями на кафель, содрогаясь всем телом в рвотном позыве, цепляется за ободок унитаза. Позади раздаются шаги. — Уйди, — хрипит Миша. Боль пульсирует в голове: пожалуйста, останься. Его пробирает дрожь, горло сжимает спазм. Серёжа уходит. Мишу вновь выворачивает наизнанку, горечь затапливает рот, и его тошнит снова и снова. Серёжа возвращается, как выясняется, со стаканом воды. Присаживается рядом и протягивает его Мише, нажимая на кнопку слива. Миша жадно выпивает до дна, спустя мгновение делясь жидкостью с унитазом. Серёжа кладёт руку ему между лопаток, Мише хочется разбить голову о фаянсовый трон. — Я щас умру, это пиздец, — шепчет он, роняя голову набок. Где очень кстати находится Серёжина грудь, твёрдая и почему-то влажная. Миша прижимается к ней щекой и судорожно вздыхает. Серёжа кладёт прохладную руку ему на шею и поглаживает по щеке большим пальцем. — Плохо? — Неа, хорошо, — усмехается Миша, вообще-то это и имея в виду. — Сделать тебе крепкий чай? Сладкий. — Да-а-а, — тянет Миша, — три ложки. Пожалуйста. — Пойдёшь со мной? — Не, я ещё посижу. Миша отстраняется и прижимается лбом к унитазу, когда Серёжа поднимается и уходит. Миша сидит, а может, и кружится, или это ванная комната кружится, и пытается восстановить события минувшего дня. Он помнит, что они раскурили косяк у Паши, прежде чем выдвинуться в бар. Помнит, как решили ёбнуть ерегмейстера, как бармен предупреждал, что от него часто бывает эффект «выключенного света». Помнит, как они пили, как курили на улице, и его уже шатало, и Паша заглядывал ему в глаза, осведомляясь в сотый раз, точно-точно ли его не нужно довезти до дома, и Коля странно, хоть и натянуто улыбаясь, смотрел при этом на Пашу и переводил взгляд на Мишу. Помнит, как Серёжа умывал его снегом, и как трясло от холода. Помнит, кажется, драку? Сердце пропускает удар, когда Миша силится вспомнить произошедшее. Кто-то определённо дрался с кем-то, и это был точно не он, потому что сил бы у него хватило только на попиздеть… Что, наверняка, и произошло, и, вероятно, Паше пришлось подраться с кем-то… Почему тогда Миша отчётливо помнит гнев на лице Серёжи? Неужели это были Паша и Серёжа? Но на нём нет синяков, или Миша просто не смотрел ему в лицо с тех пор, как очухался. Испытывая смесь настоящего ужаса и интереса, он поднимается на ноги и бредёт в кухню, где Серёжа уже поставил на стол две чашки и стоит, уперев руки в бока. Голые бока. На нём только трусы, и Миша голодно сглатывает, упираясь плечом в проём двери, сканирует его фигуру снизу вверх: от босых ног до влажных, торчащих в стороны, волос на макушке. Серёжа оборачивается. На его лице нет следов драки. — Паша с кем-то дрался? — интересуется Миша. По лицу Серёжи пробегает тень гнева, тут же исчезая без следа. — Извини. За что? — Если я правильно понял, он твой... друг. Миша с полным достоинства для человека, пять минут назад блевавшего в туалете, видом пропускает многозначительную паузу мимо ушей. — Друг, и что? — Кажется, я разбил ему нос, — почёсывая щеку, объявляет Серёжа. Вот это поворот, решает Миша. — Ты не очень-то расстроен, — заключает Серёжа, и на его лице расцветает мягкая улыбка. Вместо того, чтобы сцеловать её с лица Серёжи, Миша усмехается и просачивается на кухню, стекая на стул. Упирается локтями в стол и роняет голову на руки. — Паша не маленький. Как-нибудь сам разберётся. За что ты его ударил? — Он не хотел, чтобы я забирал тебя. Мишу, не привыкшего к таким откровенным ответам, по ощущениям, заливает краской по самые ушки. Серёжа продолжает: — Сказал, что сам отвезёт тебя домой и останется с тобой до утра. Что не очень понравилось молодому человеку, который был с ним. И мне тоже. Миша молчит, тратя все силы на то, чтобы держать лицо. — Но я сказал, что раз ты звонил мне, и хотел, чтобы забрал тебя именно я, так и стоит поступить. О, вот как. — Он не согласился с этим. Пришлось объяснить ему, что он не прав. Миша ощущает иррациональную гордость, стыд, какую-то детскую, чистую радость и возбуждение. Закрывая лицо ладонями, он бубнит: — Это нормально, что я тебя хочу в таком состоянии? — Если бы ты не был без сознания, я бы занялся тобой ещё ночью. Миша ощущает, как дёргается член в трусах. И запоздало замечает, что он в чужих трениках и футболке, которая ему велика. — Ну… если я не буду выставлен за дверь, когда мне полегчает… — Не будешь. — То, может быть, мы могли бы… позже. — Позже, — обещает Серёжа. И идёт к закипевшему чайнику. За крепким сладким чаем выясняется, что Миша провалялся в бессознательном состоянии весь день, и завтра понедельник. Что Серёжа действительно умывал его снегом, потому что Мишу тошнило, не переставая. Что в такси Миша просил Серёжу взять его за руку и провалялся на нём, пуская слюни, всю поездку. Что дома Серёжа переодел его в свою одежду и уложил в кровать, а Миша жутко мёрз и шептал об этом почти постоянно. И сидя за столом перед таким домашним Серёжей, улыбающимся, рассказывающим, смеющимся и смотрящим на него своими невозможными глазами, Миша вдруг вспоминает, почему нажрался. Потому что он физически не может этого вынести. Это слишком для его измученного сердца, которое он не хочет иметь, но именно оно тосковало по Серёже всё это время. Миша дефектен, неисправен. И Серёжа захочет уйти, как только до него дойдёт это, но пока не доходит. Пока он видит яркий фантик и не знает, что внутри пусто. Мишу мутит от этих мыслей. Он сообщает об этом Серёже, и тот провожает его к кровати. Интересуется, можно ли ему лечь рядом. Миша малодушно соглашается, не в силах отказать себе в этом маленьком удовольствии. Они ложатся в кровать, и Миша поворачивается к Серёже спиной, отодвигаясь к самой стене, чтобы быть от него подальше. Серёжа бесцеремонно прижимается к Мише, проталкивая руку под его скрещенными руками, и переплетает их пальцы. Мишино сердце сначала останавливается, а затем взрывается бешеным ритмом. Он упирает замёрзшие ступни в ноги Серёжи, сжимая в ответ его ладонь, и моментально засыпает. Миша просыпается стиснутым в объятиях. Открыв глаза, он понимает, что Серёжа прижимает его к себе, дыша в щёку и закинув на него ногу. Нежность иголкой колет в сердце. Миша вздыхает и сомневается, красиво ли уходить так… Но, поразмыслив, понимает, что вариантов нет, и надо валить. Как встречать утром зелень Серёжиных глаз, Миша не знает. Потому он аккуратно выпутывается из рук, ног и идёт на поиски своей одежды. Одежда находится сложенной стопкой на диване, куртка — в шкафу в прихожей, телефон — в кармане. Разряженный. Миша матерится и идёт искать зарядку. Которая оказывается от андроида, чем знатно обламывает Мишу. Он закатывает глаза и ищет телефон Серёжи. Если повезёт, на нём не будет пароля, но на крайний случай можно попробовать приложить к тач-айди палец спящего Серёжи… Размышляя над тем, есть ли на андроидах тач-айди, он медленно берёт Серёжу за свисающую с кровати руку и прижимает к круглой кнопке большой палец. И победоносно вскидывает кулак, когда телефон оживает. С Серёжиного телефона он вызывает такси, переодевается и, тихо прикрыв дверь, уходит. Выдыхает он только дома, со стоном падая в кровать. Мишу будит грохот, сотрясающий его голову вместе с квартирой. За дверью обнаруживается взбешённый Пестель, который едва ли не накидывается на Мишу с кулаками, сминая кофту на груди. — Ты! Еблан! Ты охуел, что ли?! У Миши спросонья язык к нёбу прилипает. — Два ёбаных дня, Бестужев, мать твою, Рюмин, — трясёт его Паша, — я чуть не начал морги обзванивать! Миша моргает. Отёкший нос Пестеля и синяки под глазами делают его вид почти комичным. Миша бы рассмеялся, если бы не знал, как это больно. Он говорит в нос. Орёт в нос. — Что за уёбок приехал за тобой в субботу? Это тот, с клуба? Какого хуя?! Почему я не знал о нём?! — надрывается Паша, отталкивая Мишу. — Коля сказал оставить тебя, я чуть с ума не сошёл за эти дни! Телефон выключен, твой Серёженька номер не оставил, блядь, ты эгоист! — Се… — Миша прочищает горло. — Серёженька? — Да! Так ты его называл, пока висел у него на шее и блевал дальше, чем видел! Миша накрывает глаза ладонью. — Нет, вы посмотрите, ему хоть за что-то стыдно! — Паш, слушай… — Нет, это ты слушай! Ещё раз, ещё хоть один ебливый раз ты сделаешь такое снова, и я придушу тебя собственными руками! Сука! Спит он, блядь, пока за него люди волнуются, переживают, не лежит ли он там дохлый где-то в реке! — Паш, — усмехается Миша. — Ну что за драма? — Ты, блядь, Миша, драма всей моей жизни, заебал, ей Богу, заебал ты меня уже вконец. Ты или да, или ты нет. А вся вот эта хуйня с «Паш, мне так плохо, приезжай, пожалуйста», — пародирует Пестель, — или «Паша, съебись, не до тебя», а потом «Паша, поехали к тебе?», а после «Паш, можешь не названивать, мы просто друзья вообще-то» заебала, Миша, я клянусь тебе. — Прости, — выдавливает Миша. — Я… не думал, что со стороны это выглядит… так. — А как ты думал, Миша? Что у тебя есть ручной пёс в запасе? Не получится. Хватит. Извини. Я хочу спокойные, здоровые отношения. Где не только мне нужны, но и я нужен. — Коля… — Я постараюсь всё не запороть с ним. Но ты… прекрати это. Я люблю тебя, ты мой лучший друг, но давай без хуйни. Договорились? Миша кивает. — Договорились, — улыбается он. — Извини, Паш. Правда, мне жаль. — Иди сюда, моросня. — Паша шумно вздыхает и делает шаг вперёд, заключая Мишу в медвежьи объятия. Миша расслабленно выдыхает, отпуская камень с плеч. — Ну и? — Паша отпускает его. — Что насчёт Серёженьки? — Отъебись, — Миша легко бьёт его в бок. — Не прокатит, неа! — Ничего с ним нет. — Не пизди мне, бессовестный! Ты на него так вешался, будто он твой жених как минимум. — Как минимум? — усмехается Миша. — Дай мне его номер. — С хуя ли это? — Миша вскидывается. — Чтобы я мог ему позвонить, когда твоя ебланская башка снова забудет, что телефон нужно заряжать! Фу-у, я с этими нервами… голодный, как тварь. Есть чё пожрать? Так легко Паша Пестель вновь становится собой. Несколько часов и коробок пицц спустя Паша отчаливает, не забыв напоследок повторить, что вот этими руками придушу. Миша слоняется по квартире, ожидая и боясь звонка. Но никто не звонит, и он ощущает свою вину. Он опять ложится и крутит в голове зеленоглазый образ снова и снова: длинные пальцы, которые хочется взять глубоко в рот, сильные руки — вести языком от ямки в сгибе вверх по плечу, по бицепсу, венам, острый разлёт ключиц — вылизать, опуститься ниже — на твёрдую грудь, обвести языком соски, взяв каждый в рот, сжать губами… Миша стонет, запускает руку в трусы, сжимая напрягшийся член, и проводит по нему рукой несколько раз. Возбуждение разгорается с неистовой силой, поднимаясь горячей волной от паха к груди, и гнездится там, распаляя. Вдруг рядом начинает вибрировать телефон. Миша вздрагивает, матерясь, и тянется за мобильным. На экране светится долгожданное имя. — Да! — Привет, не занят? — Серёжин голос ровный, спокойный, как солёный бриз у моря. — Нет, нет. — Дышишь так… В зале, что ли? — Я… нет, полы мыл. — Миша мысленно бьёт себя в лоб. — А, ну понятно… — Ты? Чем занимаешься? — Да вот думаю, позвать тебя в гости или лучше приехать самому, чтобы тебе некуда было бежать. Миша не сдерживает смешок. — Ты работаешь в ФСБ? — Нет, в юридической фирме, но у меня есть твой адрес. — Тогда... приезжай? — Ты уверен? Миша не уверен ни в чём, кроме того, что хочет видеть Серёжу сильнее, чем чего бы то ни было. — Да, конечно, почему нет. — Буду к семи. К семи, думает Миша, можно успеть подрочить тридцать раз. В 18:57 звонит домофон. Миша открывает, называя этаж, и нервно осматривает себя в зеркало. Он искупался, трижды переоделся и по-прежнему не уверен, так ли хороши джинсы с белой футболкой и не воняет ли он. Серёжа появится у него с минуты на минуту, и Миша всё ещё не знает, хорошая ли это была идея. Он открывает дверь и видит, как из лифта выходит мужчина. На нём расстёгнутое бежевое пальто, под которым белая рубашка и брюки. Губы Миши растягиваются в улыбке, отражающейся на лице Серёжи. Он заходит в квартиру, оставляет пакет у двери и, положив ладонь на поясницу, притягивает Мишу к себе. Миша отвечает на глубокий неторопливый поцелуй, прижимаясь к Серёже и закидывая руки ему на плечи. Отстраняясь, тот прижимается ко лбу Миши, и шёпотом говорит: — Привет, Миша. — Привет. — Миша, не удержавшись, касается носом кончика его носа. — Рад тебя видеть. Проходи. Миша нехотя отпускает гостя. В пакете обнаруживаются две бутылки шампанского, сёмга, багет и масло. Миша взрывается смехом, на что Серёжа с благоразумием и весельем отвечает, что не мог знать, есть ли у Миши дома масло, багет и сёмга. Они приговаривают первую бутылку незаметно. Серёжа тянется к тарелке с бутербродами, но, видимо, промахивается, потому что накрывает ладонь Миши, лежащую на столе, гладит выпирающие костяшки. Миша млеет, поднимает на Серёжу глаза и, боясь словить белку снова, просит долить ему шампанского. К концу второй бутылки Миша сидит на коленях у Серёжи, запрокинув голову, пока тот целует его шею. Миша, постанывая, гладит Серёжин затылок. В глазах у него прыгают цветные круги — то ли от света, бьющего в глаза, то ли от шампанского. — Миша… — шепчет Серёжа. — М-м-м? — Я хочу тебя. Они перебираются в комнату. Теперь Миша прижимается губами к шее Серёжи, расстёгивая на нём рубашку. Серёжа отвечает сладкими вздохами и стягивает с Миши футболку. Миша стаскивает с себя джинсы, раздевает Серёжу. Подталкивая Мишу к кровати, тот кладёт его на спину и приникает ко рту медленным, тягучим поцелуем. Ладонью Серёжа неторопливо скользит от шеи Миши к груди, перебирает островок волос, оглаживает вздрагивающий живот. Миша отвечает нетерпеливым ёрзанием, отрывается от губ и жалящими поцелуями припадает к шее Серёжи. — Миша, — выдыхает Серёжа. — Не торопись. Миша кивает, и Серёжа снова накрывает его губы, проводя ладонью по члену. Миша тихо стонет ему в рот. Серёжа бесконечно долго и так нежно целует его, что из-под шлейфа шампанского Миша начинает ощущать тревожные звоночки. Но затем Серёжа, накрывая губами сосок, сжимает его член, и Миша матерится сквозь зубы, запрокидывая голову. — Миша… — шепчет Серёжа, покрывая влажными поцелуями его грудь, а потом и живот, и Миша трясётся мелкой дрожью от удовольствия, от восхищения и немного — от страха. Серёжа вжимается лицом в его пах, глубоко вдыхая — Мише хочется провалиться под землю от стыда, и он прячет пылающее лицо в сгибе локтя. Серёжа ведёт языком по стволу члена и, дойдя до головки, вбирает её в рот, вырывая из Миши громкий долгий стон. Жар и теснота его рта восхитительна — Миша запускает руку в его мягкие волосы и немного надавливает на голову, направляя. Миша теряется в пространстве, ощущениях и вообще в мире — весь он сужается до тёмной макушки, поднимающейся и опускающейся над его бёдрами, до пальцев, поглаживающих его живот и вплетающихся в дорожку волос, до зелёных глаз, открывающихся на Серёжином лице, и его едва различимого шёпота: — Ты такой красивый. Миша в состоянии только растянуть губы в улыбке и, потянувшись к Серёже, прижать ладонь к его лицу, но никак не ожидает жаркого поцелуя в центр ладони. Возбуждение закипает в нём, лижет огнём внутренности. Серёжа отпускает его ладонь и возвращается к истекающему — Миша чувствует — члену, вбирает его в рот и вдруг, сгибая одну ногу, за щиколотку придвигает её к туловищу. Мишин стон пронзает липкий воздух, когда Серёжа лижет его между ягодиц, касаясь кончиком языка отверстия. Миша приподнимает бёдра, кусая кулак, и жалко всхлипывает, подаваясь навстречу сжимающему кулаку и ласкающему языку одновременно. — Положи на плечи, — подсказывает волшебный, удивительный, потрясающий Серёжа. Миша упирается пятками в его плечи, раскрываясь, раздвигая ноги, и захлёбывается стонами, как жерло извергающегося вулкана — лавой, тянется к Серёже, хватает его за волосы и, не сдержавшись, прижимает к себе — ближе, сильнее, быстрее. Серёжа приникает к нему, проталкивая язык внутрь, не отпускает член, и Миша умирает от этой муки. — Пожалуйста, пожалуйста… Серёжу не нужно просить дважды. Он отстраняется, поднимаясь, и Миша роняет его на себя. Обнимает руками и ногами и, вытерев его лицо ладонью, врывается в рот, который на вкус теперь и немного его. Серёжин твёрдый член касается Мишиного, и он переворачивает их, оказываясь сверху. — Миша… Миша впивается в его губы, на ощупь находит член и, пристраивая его между ягодиц, начинает медленно насаживаться. Их стоны становятся музыкой, рождающейся в удовольствии обоих. Серёжа одной рукой гладит Мишу по бедру, другой гладит лицо. Миша не знает, сколько ещё ласки он сможет вынести, её становится слишком много — в аккуратных касаниях, ласковых движениях и нежных поцелуях. Опустившись на член до упора, он начинает быстро двигаться. Серёжа напрягается всем телом и заглядывает в глаза, приобнимает его за спину. — Миша. Миша не слышит, не хочет слышать — он добьётся своего, и этот секс не выбьет из него остатки разума. — Мишенька… — говорит Серёжа и за шею притягивает к себе, ловит губами его губы и запускает пальцы в волосы. — Не надо, — шепчет Серёжа, целуя его в висок, оглаживая спину, кладёт ладонь на лицо. Миша каменеет. — Ты не хочешь? — бормочет он. — Конечно, хочу, посмотри на меня. Миша смотрит. Между Серёжей и любовью можно ставить знак равенства. Осознание этого пугает до усрачки и, кажется, пощёчиной отрезвляет Мишу. — Ты мне нужен. Ты нужен, не что-то другое. Миша молчит. — Ты такой замечательный, Миша, — продолжает Серёжа, смотря в глаза. Миша слышит: «Я сломаю тебя, если ты позволишь». Миша не позволит. Вставая с кровати, он бросает: — Иди нахуй отсюда. *** Миша кусает пальцы, наблюдая из окна за проливным дождём. После бессонной ночи, во время которой он едва проспал больше часа, казалось бы, сон должен был свалить его на весь день, но стоит Мише лечь, голова переполняется мыслями, образами, и заснуть не представляется возможным. Едва дождавшись обычного времени пробуждения Паши, он звонит ему и интересуется планами на день. Планов у Паши нет, зато есть Коля в кровати на все выходные. Миша раздражённо отгоняет от себя подкатившую тоску и интересуется, может, они вдвоём хотели бы прийти к нему в гости. Паша, коротко посовещавшись, соглашается подъехать после обеда и просит Мишину фирменную лазанью. Мише хочется сказать, что он на хую вертел Пестелевские хотелки вместе с лазаньей, но обещает сделать. Сначала Миша роняет на кафельный пол почти полную бутылку белого вина и матерится, пока собирает осколки и моет пол. За это время фарш на плите подгорает, после чего его остаётся только выкинуть. Приходится звонить Паше и просить прихватить с собой фарш. Прислонившись к кухонному гарнитуру, Миша прижимает пальцы к прыгающему веку и вздыхает. — Просто плохой день. В квартире сначала появляются бесчисленные пакеты, затем только Паша с Колей. Миша округляет глаза: — Это куда столько? — А мы на выходные, — замечает Пестель. — Не съедать же всю твою еду. — А. Спасибо, что поставил в известность, — кивает Миша. Коля смеётся, думая, что Миша шутит, и проходит со своей частью пакетов в кухню, Паша же сводит брови, вопросительно смотря на него. — Всё нормально, — сквозь зубы шепчет Миша. — Так даже лучше. Миша, на этот раз без происшествий, готовит лазанью, пока Паша с Колей располагаются за столом, до этого на удивление слаженно справившись с опустошением пакетов. Отправив противень в духовку, Миша убирается, моет посуду и наконец разворачивается к ним. Паша многозначительно интересуется: — Всё? — Всё. — Ну чё, дунем? — Кривая ухмылка расползается по его лицу. — Есть свежайший материал специально для вас, мужики. Накурившись, мужики растекаются по горизонтальным поверхностям. Паша с Колей занимают диван, Миша — кровать, и Пестель, накурившись, по обыкновению своему, щурит глаза, выглядя крайне интеллигентно. Миша начинает смеяться. — Ого, — прикрыв один глаз, подаёт голос Коля. — Так быстро. — Ты на себя посмотри, — отвечает Миша, хихикая. Пестель выкидывает что-то в стиле «мне песок в глаза попал», и Коля начинает хрипло смеяться, пока Миша изображает ветер, который задул Паше в глаза песок. Вспомнив свой любимый конёк перед новыми знакомыми, Паша козыряет, обращаясь к Коле: — А ты знаешь, как зовут Мишу на самом деле? Миша закатывает глаза: — Блядь, Пестель, в трёхсоттысячный раз... — Но Коля-то ещё не слышал, — расплывается в гадкой улыбке Паша. — Коля? — Неа, не слышал, — улыбается он подозрительно похоже на Пашу. — Мишу на самом деле зовут нихера не Миша, — давится смехом тот, — его зовут Мише-е-ель, — взрывается хохотом Паша. Коля вторит ему. — Пидарасы. Миша, смущаясь, падает лицом в подушку, и сжатая пружина внутри не расслабляется, нет, она сжимается до предела, потому что подушка — предательница, она пахнет парфюмом Серёжи. Перед глазами мелькают кадры: Серёжа смотрит на него снизу широко распахнутыми глазами, Серёжа мягко улыбается ему, Серёжа прикрывает глаза от удовольствия и судорожно вздыхает, когда Миша берёт его в рот, Серёжа гладит его волосы, заправляя их за ухо, и целует в шею, Серёжа громко смеётся, Серёжа молча смотрит, Серёжа Серёжа Серёжа. Мише хочется выть на одной ноте. Сожрав противень лазаньи, они возвращаются в комнату и, довольные, едва не засыпают. Миша дрейфует на границе сна и яви и в пол-уха слушает болтовню Паши, вещающего о втором слое философии мультипликации. Из дремоты его вырывает вопрос: — Миш, а чё мы без Серёжи? Миша открывает глаза. — Без какого Серёжи? — цедит Миша, еле ворочая языком. — Без Серёженьки, — вставляет Коля, заканчивая под аккомпанемент смеха Паши, — милого такого мальчика. — А не пойти ли тебе нахуй? — предлагает Миша. Лица обоих вытягиваются почти синхронно. — Ты чё, охуел? — осведомляется Пестель. Миша стискивает зубы и веки. — Миш? — Мне кажется, он расстроен. — Я сейчас тоже дохуя расстроился. Миш, бля, чё за дела? Миша молчит, испытывая смесь вины и раздражения. — Мы без Серёжи, потому что позавчера вечером я послал его к хуям со своей квартиры. Паша удивлённо охает. — Вот пиздюк, ты чё делаешь? — А что я делаю, Паш? — Хуйнёй страдаешь, вот чё. — Ребят, а у нас ещё осталось, — замечает Коля, и это лучшая новость на этот час. Ближе к ночи, неся на кухню опустевшие стаканы из-под колы, Миша роняет все три на пол. Досада взвивается внутри очередным сжатым витком пружины, и Миша садится на колени, сгребая осколки в кучу голыми руками, проглатывает ком в горле и сожалеет, он так сожалеет. Слишком острый кусок бывшего стакана впивается в руку, и яркая кровь брызгает на белый кафель. Миша завороженно наблюдает, как жидкость стекает на пол, окрашивает осколки, напоминая реку с островками суши в ней. Он отстранённо, сквозь туман в голове и замедленное время, думает, что ему, в общем-то, больно. А Серёже нет дела до его проблем, Серёжи вообще здесь нет, он ушёл, как Миша и просил, и не знает, что нужен ему. Миша закрывает глаза, когда из них начинают стекать жгучие слёзы. Спазм сжимает горло, рука ноет, внутри разгорается пламя. Откуда-то появляется Пестель, что-то кричит, как и всегда, своим громким голосом, потом возникает Коля со своими вечно удивлёнными голубыми глазами. Мише хочется плакать и смеяться, смеяться и плакать. Паша поднимает его на ноги и ведёт в ванну, где зачем-то держит под водой саднящую руку. Потом они вдвоём укладывают его в кровать, на подушку, которая пахнет… — Серёжа, Серёжа, — поджав губы, соглашается Пестель. — Он завтра обязательно придёт, Миш, не переживай. Проваливаясь в липкий сон, Миша думает, что никуда Серёжа не придёт — он же не дурак. А ещё — что очень хочется кушать. Миша потягивается и открывает глаза. На диване, вытянувшись, как две селёдки, лежат Паша с Колей, и Миша усмехается, вспоминая, откуда у него ощущение кошачьих ссак во рту. Он идёт умываться и чистить зубы и замечает, склонившись над раковиной, что правая рука перевязана. Вчера ему казалось, что рана не глубокая, но при попытке сжать ладонь, её пронзает боль. Пожав плечами, Миша решает, что до свадьбы заживёт. Неторопливо он наполняет и ставит чайник, подумав, оставляет грязную посуду Паше. Или Коле. И начинает готовить завтрак. Что немного проблематично, учитывая негнущуюся ладонь, но вполне реально. Миша нарезает помидоры, зажаривает их и заливает яйцами. Первым на запах выползает Коля. С сонным видом он заглядывает на кухню и принюхивается. — Яичница, — кивает Миша. — Выспался? — Не то чтобы, но ради таких ароматов готов пренебречь сном. Я в ванну. Миша смеётся, думая, что это было бы нереально, если бы пестелевский парень не любил пожрать. Коля быстро возвращается и садится за стол, широко зевая. Миша вспоминает, что забыл кое-что. — Коль… извини. У меня бывает, в пространстве теряюсь. — Всё в порядке. Коля улыбается, и Миша отворачивается к яичнице. Вечером Миша провожает гостей и нетерпеливо хватается за телефон. Открывает диалог с Серёжей и смотрит в пустое окошко сообщения. Набирает: «привет, как дела?». Затем, подумав, стирает вопрос и оставляет просто «привет». Прикусывает губу. — Да это бред какой-то… «привет, как доехал?» «как выходные?» «ты злишься?» «приезжай ко мне?» Сжав переносицу, он отшвыривает телефон и думает позвонить. Но что говорить, Миша не знает. Что делать — тоже. Кристально ясным остаётся только то, что Серёжа необходим и важен. Миша решает, что обязательно сообразит, что делать, до конца грядущей недели. Его планы рушит одно входящее сообщение: «остыл?». И Мише хочется столько всего ответить на это. Дрожащими руками он пишет: «мы можем увидеться?». Серёжа отвечает, что «зависит от того, когда», Миша не успевает подумать: «сейчас», «я приеду». Серёжа пишет: «приезжай». Первое, о чём думает Миша, заглянув в бесконечно зелёные глаза — он соскучился. Как же чертовски сильно он соскучился... — Привет, — от осознания шепчет он, замерев на пороге. — Привет, — эхом отзывается Серёжа, опуская глаза. Миша мнёт шапку в руках. — Я… — Зайдёшь? — Да, я… Если можно. Серёжа, сухо хмыкнув, идёт в кухню. Миша семенит следом, про себя прикинув, что в комнате чувствовал бы себя спокойнее. Они садятся за стол друг напротив друга. Мишу пугает, что Серёжа не строит из себя гостеприимного хозяина и не ставит чай. Миша ковыряет кутикулу на большом пальце. — Зачем ты приехал? Он поднимает глаза на Серёжу. — Я могу уйти. — Можешь. Миша начинает раздражаться, но ближе к сути его это не двигает. Заусенец не желает отрываться. — Серёж, я боюсь, понимаешь? — Ты не… — Дослушай, пожалуйста. — На этот раз Миша не может поднять глаза и встретиться с глазами Серёжи. — Я не вещь, понимаешь? Я знаю, что понимаешь. Но ты ещё пойми, что я ненормальный… И я не могу быть другим. Нормальным. Я могу им только прикидываться, но я не хочу и не буду. Понятно? — Понятно. — Понятно. — Миша кивает пальцу. — Ты мне нравишься. Очень. И это пугает меня до усрачки, блядь, потому что это больно, каждый раз — это больно, ничего не меняется никогда. Секс — это способ почувствовать себя живым, таким, как все, нормальным, и это приятно, и почему нет. Ничего больше. Всегда так было. С определённого момента. С тобой вдруг не получилось, ты мне под кожу залез, и мне нравится, Серёж, ты бы знал, как мне это нравится… Как мы с тобой играли в нормальных бойфрендов, типа там внимания, заботы, разговоров помимо секса! Миша судорожно вздыхает. — Я не хочу быть зависимым от тебя, твоего настроения, твоих предпочтений, но если ты будешь пытаться это сделать, фуф, — Миша выдыхает, ощущая дрожь в теле, — то… Давай договоримся на берегу. Я не потяну. Ты сможешь меня переломить через колено, и я позволю тебе это сделать, но я этого не хочу. Я сопротивляюсь этому всю свою жизнь. Я хочу быть целым. Я хочу любить, блядь, не боясь в один день проснуться не собой, а чьим-то питомцем. Мне нравится, когда я с тобой, мне нравится, какой ты… благородный, блядь, из какого века ты вообще на меня выпал, мне нравишься весь ты. И я хотел бы быть рядом, но я не умею по-человечески, и мне страшно всё запороть, я ж только ебаться нормально умею, остальное — это так! Курам на смех. Ты мне нравишься, правда нравишься. И я не говорю, что мне нужны, помимо твоего, другие члены в заднице, у меня горит всё внутри, стоит подумать о том, чтобы делить тебя с кем-то. Я не знаю, как я хочу, я не знаю, как правильно в общепринятом понимании. Только как правильно для меня. Я бы очень хотел, чтобы наши взгляды на «быть вместе» совпадали. Что это не поводок. А место, где можно быть ещё свободнее, ещё лучше, и любить, не будучи нужным каким-то другим, кем ты не являешься. Миша замолкает и, не дыша, поднимает глаза на Серёжу. К его удивлению, тот сидит, сосредоточенно рассматривая поверхность стола, сведя брови. Поджатые губы напряженно подрагивают. — Я тебя понял... Мишины тараканы в панике разбегаются по углам от такого ответа. — И что ты думаешь? — Думаю, что когда я захочу кого-то к себе привязать, я заведу собаку. Миша дышит очень аккуратно. — И что ты будешь свободен каждую секунду, что мы решим быть вместе. Потому что я этого хочу. Мише хочется тряхнуть головой... — И что я сломаю любую руку, которой ты позволишь коснуться себя, пока ты со мной. ...проморгаться, всмотреться в Серёжу пристальнее... — И что человек — это больше, чем плоть. Не знаю, кто внушил тебе, что желать свободы — это ненормально. В таком случае выходит, и я ненормальный. ...прикрыть глаза, склонив голову... — Хоть ты и сам пришёл сегодня, я прошу тебя — перестань от меня бегать. Ты мне тоже очень нравишься, Миша, взгляни на меня. Я влюблён по уши, как дурак. ...и прижать его ухом к груди, чтобы услышал, как поёт сердце. Они сидят молча какое-то время, пока на лице Миши не расцветает робкая, но неудержимая улыбка. Серёжа осторожно тянется к нему, приподнимает со стола ладонь и прижимается к ней губами, закрывая глаза. Миша гладит ряд густых чёрных ресниц большим пальцем. — Можно я останусь? — шёпотом. — Ни за что бы тебя не отпустил. Они чистят зубы, обрызгивая друг друга и хохоча, затем долго целуются, катая между языков мятный привкус зубной пасты. И ложатся спать, утомлённые и не сводящие друг с друга глаз. Серёжа прижимается к Мишиной спине, накрывая его плечи, целует в выпирающий атлант в основании шеи. А Миша, тактильный до чёртиков, наконец-то позволяет каждому прикосновению быть без опасений, наслаждается контактом кожа к коже и мурлычет, пожалуй, потому что Серёжа над его ухом усмехается и трётся носом о плечо. — Миша. Как хорошо, что теперь у меня есть ты.