Наш закат

Я так долго мечтал очнуться здесь. Каждый представляет жизнь после смерти по-своему: для кого-то это свет в конце тоннеля, для кого-то — суд в царстве Аида; кто-то свято верит, что его тело просто будет гнить ближайшие лет пятьдесят после смерти. Для меня же это был вокзал. Тот самый, с которого началась моя история как великого волшебника. Тот самый, о котором я грезил ночами напролёт, тот самый, откуда я уехал в Хогвартс. Но я так долго мечтал увидеть его. Я очнулся в теле молодого себя. Как, оказывается, свободно, когда спину не ломит, волосы не висят седой безжизненной паклей, а проклятие не поглощает руку. Как хорошо снова расправить грудь, пропустить шёлк рыжих волос сквозь ловкие пальцы, посмотреть на мир без очков. Я так надеялся, что ты ждал меня. Кто-то положил мне руку на плечо. Кто-то до боли знакомый, такой родной и долгожданный. Такой… любимый. — Только не говори, что ты думал, что я так легко уйду, — тот же самоуверенный голос, с явным немецким акцентом, который когда-то (до сих пор) будоражил душу и тело. Я медленно поворачиваюсь. Ждал, я так рад, что ты ждал. Не только меня смерть сделала молодым. Те же яркие голубые глаза, волосы, которые отливали золотом в лучах солнца, когда мы смотрели на закаты в Годриковой Впадине. Подтянутое тело, словно колос, прямой стан, который даже Тому-Кого-Нельзя-Называть не удалось сломить. Всё, как в то время. Наше время. 1899 год — Как думаешь, откуда лучше начать? Франция или Германия? Альбус? Ты меня слышишь? Солнце не было уже таким ярким и тёплым, как днём, и собиралось заходить за горизонт. Я лежал на траве, подставлял лицо последним лучам и чувствовал себя счастливым, как кот, который только что съел миску жирной сметаны. — Геллерт, хватит о политике. Хотя бы сейчас. Посмотри, как красиво. Вот зайдёт солнце, небо превратится из кроваво-розового в чёрное, настанет ночь, где-то изобретут что-то великое, родится кто-то, кто будет вселять надежду в сердца миллионов, а ты так и будешь говорить о том, что будет, когда ты станешь самой большой шишкой в магическом мире. Отдохни от этого и просто насладись вечером. Посмотри, как прекрасен закат. Мы часто приходили на это поле, чтобы просто побыть вместе, помолчать обо всем, полежать в объятьях друг друга. — Ты неисправимый романтик. Небо, как небо. Солнце, как солнце. Я тебе тут о великом распинаюсь, а ты о солнце с небом. Я лишь улыбнулся и посмотрел на друга. В его глазах отображалось уже начинающее темнеть небо, лицо немного покраснело от долгого пребывания на солнце. Он был сейчас таким красивым, таким родным. — Поцелуй меня, — мне точно послышалось. — Что? — недоумение отразилось в моих глазах. И его губы коснулись моих. Немного мокро, по-детски, совсем неумело. Но так тепло. А я убежал. Убежал, понимая, что не смогу быть с ним, не смогу стоять рядом на пьедестале. Не смогу быть таким же, как он. Убежал, зная, что вернусь к нему и уйду опять. А закат уже заканчивался. На небе появились звезды. ****************************************************************** Немое напряжение повисло в воздухе. — Я надеялся на твоё упрямство, — даже голос изменился. Нет той хрипотцы и басовитости, приобретёнными за годы работы директором. Я так хочу, чтобы не было тех лет, где нет нас. — Скажи это, Альбус. Что сказать? Как скучал по тебе? Как бился в истерике ночами? Как не мог простить себя за то, что заточил тебя в твою же тюрьму? Как бил себя за одну мысль о том, что ты убил Ариану? — Я скучал. Горькая ухмылка скользнула по твоим губам, взгляд ушёл в сторону, а на щеках появился румянец. Не могу поверить, что ты … стесняешься. Ты, который был главным в нашей дружбе, наших отношениях, который не знал пощады многим, которого нельзя было загнать в неловкую ситуацию. Который мог ударить, ранить, заставить желать смерти. Даже меня. — Я тоже. Ты отвернулся. Плечи опустились, тело напряглось, а гордая спина согнулась под тяжестью вины. Как много ты хочешь сказать, и как мало я могу понять. Прошу, говори, я буду стараться изо всех сил услышать то, что должен был ещё так давно. — Знаешь, я так много раз представлял эту встречу. Я так много думал, что я тебе скажу, что сделаю. У меня в голове вертелись тысячи сюжетов с любым исходом событий, но сейчас там пустота. Поэтому, просто ответь мне: уйдёшь ли ты со мной сейчас, как не ушёл тогда? Простишь ли за всю ту боль, что я тебе причинил? За все те удары, тычки, грубые слова, сказанные тогда? Тогда. Тогда было очень давно. Я помню, как ты кричал мне о величии, о том, как мы завоюем и подчиним сначала Европу, а потом весь мир. Ты приводил тысячи вещей, которые я получу, взяв тебя за руку и уйдя с тобой. Но я не ушёл. Я так хотел запомнить твои руки, которые были нежными, а не по локоть в крови. Губы, которые творили что-то невероятное, которые были такими горячими, а не чёрными от непростительных проклятий. Я так хотел запомнить того юношу, у которого семь пятниц на неделе и все расписаны до последней минуты, который рвался в бой, боясь, что иначе не успеет сделать всё то, что планировал. Который боялся, что не хватит жизни осуществить всё задуманное. И её не хватило. Но я не запомнил и этого. Зато всю оставшуюся жизнь забыть не мог удары по лицу, пинки в живот, ругательства сквозь плотно сжатые зубы. Я лишь горько улыбаюсь. Как долго я хотел увидеть это раскаяние в твоих глазах. — Ты ждал довольно долго. Подожди ещё немного. Твои глаза просияли. ********************************** — Скажите мне напоследок, это все правда? Или это происходит у меня в голове? — Конечно, это происходит у тебя в голове, Гарри, но кто тебе сказал, что поэтому оно не должно быть правдой? Наконец-то я завершил дело Гарри Поттера. Последнее дело в своей жизни. Закрывайте занавес, я вышел из игры. Ты подошёл со спины. Сильные, но по-мальчишечьи тощие руки заскользили по груди, прижимая меня к тебе. — Знаешь, что я понял, находясь тут все эти годы? Что всё, что у тебя есть, принадлежит тебе только при жизни. Я потратил много сил на поиски Бузиновой палочки, но сейчас она в руках того, кто убил меня. — Иронично, не правда ли? — Ты прав, ты, как всегда, прав, — резко развернул меня к себе, хватая за плечи, — ты не принадлежал мне при жизни, как бы я не пытался тебя подчинить. Но, прошу, будь моим хотя бы посмертно. — Пообещай мне, что больше не уйдешь. Мне плевать, что ты будешь делать. Бей меня, рви плоть на части, снимай кожу по слою, только, прошу, не уходи. — Обещаю.       Твои глаза закрылись, а лоб прижался к моему. Я так долго искал душевного спокойствия, а, оказывается, нужно было всего лишь умереть. Почему я не сделал этого раньше?       — Куда ты хочешь пойти? — такой наивный вопрос с твоей стороны.       — Я так хочу домой, в Годриковую Впадину.       — Посмотреть на закат?       — Посмотреть на закат.       Наши руки переплелись ещё крепче, а взгляды одновременно посмотрели на свет. И мы пошли. Пошли туда, где не было всех тех ошибок, которые мы совершили. Не было тех гор мёртвых людей, которых ты убил. Не было моего стремления владеть всеми Дарами. Не было смерти Арианы. Не было нашей битвы. Были лишь мы. И наш закат.       — Поцелуй меня, — послышалось откуда-то сбоку. И я поцеловал. Так, как он поцеловал меня тогда. Немного мокро, по-детски, совсем неумело. Но так тепло.