je somnambule

Моцарт беспокойно шагал по комнате, то и дело задевая углы. Это его совсем не волновало, куда важнее было другое. Антонио обещал приехать еще утром, но все еще не появился. Конечно, он мог просто задержаться из-за непредвиденных обстоятельств, но что-то было не так. Вольфганг чувствовал себя странно, он слишком нервничал за своего возлюбленного. Что, если случилось что-то ужасное? Раньше Антонио всегда держал слово и не подавал поводов для беспокойства. Время близилось к вечеру, солнце золотило верхушки деревьев и пробегающие по полям волны. Все было так нежно и прекрасно, но ни капли не радовало Моцарта. В иное время он, вдохновленный видами, непременно вложил свое восхищение в очередную симфонию, сейчас же ему хотелось только бежать, бежать вперед, навстречу Антонио, сквозь этот жидкий золотой свет, чтобы только услышать такое мягкое и вместе с тем терпкое «Вольфганг» и убедиться, что все в порядке. Беспокойство нарастало с каждым часом ожидания. Оно царапали изнутри, грызло ребра и сжимало легкие, не давая вздохнуть полной грудью. Наконец Моцарт сдался. Он понимал, что должен отправиться домой к композитору и узнать, все ли с ним в порядке. Вена встретила Вольфганга недружелюбно. Серые дома, серые люди, серые лица. Все серое, совершенно обесцвеченное и пугающее своим холодным равнодушием. Это показалось Моцарту довольно странным, ведь предыдущие визиты в этот город вовсе не оставляли столь гнетущего ощущения. Впрочем, возможно дело было в компаньоне, и присутствие Антонио сгладило все острые углы. И вот, наконец, показался нужный дом. Правда, он чем-то неуловимо отличался от того, что помнил Моцарт. Но он решил проигнорировать этот факт. Куда важнее сейчас было выяснить, что же случилось с Антонио. Слуга, протирающий порог дома, упорно делал вид, что не замечает Вольфганга до тех пор, пока тот не тронул его за плечо. — Извините, любезнейший, не хочу вас отвлекать, но мне нужно встретиться с Антонио Сальери, он живет здесь. Слуга посмотрел на Моцарта и нахмурился, явно недовольный вопросом. — Господа шутить изволят? Не живет тут никакой Сальери, вы, должно быть, ошиблись. Здесь уже третий десяток лет проживает граф Винсент, и он не любит подобных забав, так что шли бы вы отсюда скорее. Его светлость скоро вернется вместе с пациентом, и лучше бы он вас не видел. Моцарт отшатывается от слуги в ужасе, не в силах поверить в его слова. Но он ведь точно помнит, что приезжал с Антонио в этот дом, помнит, как они сидели в скромном кабинете и, смеясь, вырывали друг у друга ноты, а после проводили ночи в его спальне. Вольфганг помнит это горячий шепот, от которого все внутри плавилось, помнит прикосновения мягких пальцев. Он ведь не может ошибаться, правда? Моцарт сам не заметил, как умудрился вернуться в экипаж и приказал ехать домой. Он словно смотрел на себя со стороны, совершенно не отдавая отчета своим действиям. Все это дурной сон. Сейчас он вернется домой, к Наннерль, и Антонио будет ждать его там. Наверняка это он подговорил своих слуг, чтобы разыграть Вольфганга. И задержался он из-за работы, ведь так? Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо. Но его встречает только взволнованная Наннерль. Ее глаза покраснели, словно она долго плакала. — Амадей! — Моцарт по привычке поджимает губы, недовольный таким обращением, но сестра явно этого не замечает. Она хватает его за руки, словно боясь, что он исчезнет. — Амадей, боже, куда же ты пропал? Что произошло? — Где Антонио? Он не приезжал в мое отсутствие? — Проигнорировав вопросы Наннерль, Вольфганг проходит в гостиную, все еще надеясь обнаружить там капельмейстера. Но, разумеется, там никого нет. Безумное отчаяние заполняет Моцарта до краев, и он сползает на пол возле фортепиано. Краем глаза он видит один из последних, написанных совместно с Антонио, трудов. «Данаиды» почему-то лежат на стуле возле музыкального инструмента. Бездумно взяв стопку листов в руки, Вольфганг вглядывается в ноты и хмурится. Почему-то все написано его почерком, хотя он ясно помнит, что записывал музыку именно Антонио, его почерк был не в пример аккуратнее. Стремясь успокоить себя, Моцарт поднимается к себе, перерывает все нотные листы, но нигде, абсолютно нигде нет и намека на твердую руку композитора. Ноты скачут, словно обезумевшие, тут и там видны капли чернил. Наннерль находит его лежащим на полу и сжавшимся в комок. Вольфганг цепляется за ее платье и плачет, словно ребенок. Сестра силой — и откуда ее столько в такой хрупкой девушке — заставляет его принять успокоительное. Моцарт жмется к ней, как котенок, и просит помочь, потому что он запутался, потому что ему жутко страшно. Но он не хочет слышать то, о чем говорит Наннерль, не хочет даже думать, что он безумец и Антонио никогда не существовало. Моцарт кричит и вырывается, рвет на мелкие кусочки бумагу, и в накатившем дурмане вновь слышит тот мягкий и одновременно терпкий голос, из-за которого у него всегда подкашиваются колени.