На грани

Грудная клетка мерно вздымается. Грелль пытается считать про себя, как говорил ему Уильям, чтобы отвлечься. Хочется открыть глаза, но даже в случае успеха, плотная ткань, повязанная сверху и давящая своей небольшой тяжестью на веки, не позволит увидеть что-либо, кроме темноты. Пусто, тихо. Страшно. Неужели этого хотел Уильям? Неужели любовнику для полноценного удовлетворения не доставало его, Грелля, страха? От одной мысли об этом кончики его пальцев дрогнули, однако, останавливаемые стянутыми на запястьях ремнями судороги прошли также быстро, как и появились. — Уилл, ты здесь? В ответ тишина. А на что он рассчитывал зная, что плотные беруши не пропустят ни единого звука, даже если любовник и отзовётся. Когда несколько часов назад Уильям предложил ему разнообразить их и без того не испытывающие недостатка во всевозможных девайсах и ролевых играх отношения, Грелль был удивлён, но согласился с обычной лёгкостью и без выяснения подробностей. Он никогда не был против новых ощущений, а со склонностью Уилла (обнаружившейся, скажем так, не сразу) к доминированию и угадывающимся намекам на садизм, Грелль получал их сполна, так что жаловаться ему не приходилось. Обе руки диспетчера проверенным движением были прикованы к изголовью кровати, ноги же в разведенном виде стянули ремешки, проходящие под её корпусом и оплетённые вокруг ножек постели. Положение почти что сравнимое со шпагатом, из которого не то что не можешь выбраться, но даже пошевелить затёкшей конечностью. Но Грелль, за множество проведённых вместе ночей, привык доверять Уильяму, так что обычным связыванием его давно уже было не удивить. Возможно поэтому Спирс и предложил попробовать что-нибудь новое, и надо отдать ему должное, из всего многообразия он выбрал именно то, что по его сведениям не могло оставить Сатклиффа равнодушным. Но кто же мог представить, что обычные игры обернутся этим? Наверняка Уильям мог и очень вероятно, что именно из-за этого он стал инициатором сцены, которая сейчас не приносит Греллю ничего, кроме необратимо нарастающей паники. Грелль и раньше догадывался, что его отношения с темнотой немного отличались от того, как её воспринимают другие ангелы смерти. Он никому не рассказывал, что безотчетный страх перед ней, свойственный при жизни многим людям, по какой-то причине не пропал у него даже после перевоплощения в жнеца. Как ни странно, эта особенность никогда не мешала ему в работе и он привык не думать о ней, как о чем-то отравляющем его новую, вторую жизнь. Однако иногда осознание собственной слабости (к тому же такой незначительной и оттого ещё более обидной для сильного жнеца) заставляло его ненавидеть себя. Он несколько раз предпринимал попытки справиться с фобией в одиночку, но, увы, это не приводило ни к чему, кроме начинавшейся с завидным постоянством панической атаки. Грелль скрыл это ото всех, кроме одного человека, на которого полагался, как не себя. В голове появился тяжелый неприятный звон. Хочется дёрнуться, стряхнуть его, может быть даже силой выбить из черепной коробки. Грелль бы уже не был против избавиться от него таким образом, но ограниченная собственными руками голова только несильно притирается к подушке, не двигаясь с места. Почему это ощущается так ? Ведь ни бондаж, ни плотно покрывающая глаза ткань, ни потеря слуха, о которой если не думать как о чем-то обособленном, вообще сложно было представить в качестве способного причинить боль явления, но всё вместе производило на жнеца настолько подавляющий эффект, что единственное что он мог контролировать — собственное дыхание — стало подводить его, сбиваясь. Неглубокие быстрые вдохи, глухо отдающееся в грудной клетке сердцебиение. Первые признаки гипервентиляции. Грелль почувствовал, как голова его начинает кружится, а перед тьмой невидящих глаз масляной краской расплываются цветные пятна. «Я не могу больше». Внезапно в голову ему пришла ужасная мысль: а что если здесь уже и нет никакого Уильяма? Что если он находится в этой пустоте совсем один? Эта кошмарная догадка тем чаще посещала его, чем сильнее сбивалось участившееся дыхание. Надо сказать Уильяму, чтобы он срочно убрал повязку, чтобы позволил увидеть собственными глазами, что он не один среди обступившей его вязкой темноты. Необходимо увидеть, услышать, почувствовать. Пожалуйста... хоть что-нибудь. И в тот самый момент, когда Грелль уже был готов сорваться, просить о помощи в комнате, в которой, возможно, даже никого нет, он ощутил, как его щеки коснулось нечто тёплое. Грелль вздрогнул, от неожиданного касания мотнув головой, но не имея возможности ей пошевелить, резко сократившиеся мышцы натянулись, отразившись тупой болью в затылке. Нечто тёплое оставалось на месте, дожидаясь когда Грелль перестанет вздрагивать. И только когда это нечто стало аккуратно гладить его по щеке, задевая пальцами застилавшую глаза материю, жнец догадался, что это ладонь. — Уилл, — Грелль не слышал, как звал его, но чувствовал движение собственных губ. Ладонь бережно огладила щеку, проведя большим пальцем по нижней губе. Немного надавить, заставляя приоткрыть рот, приподнять свободными пальцами подбородок, запрокидывая голову — Грелль не сопротивляется ничему, что делает с ним скрытый тьмой Уильям. Лишь бы он был рядом, остальное сейчас не имеет значения. Во рту оказалось что-то влажное, а губы ощутили странное давление. «Неужели он целует меня?» — подумал Грелль, первый раз за весь вечер отвлекаясь от мучительного чувства опустошенности. Конечно, Уильям целовал его и раньше, но то что сейчас переживал жнец не шло ни в какое сравнение с эмоциями от привычного ему выражения чувств. Обычно Уилл целовал его страстно, запуская руку в длинные волосы и не давая отстраниться, так что Грелль не замечал ничего, что происходит вокруг, отдавая свойственные ему в обычной жизни лидирующие позиции и подчиняясь напору любовника. Но это чувство было другим. Едва ли Грелль когда-нибудь раньше испытывал нечто подобное. В беспросветной тьме его целовал не Уильям — видение, нарисованное воспалённым воображением, и было невозможно понять — существует ли Грелль в том пространстве, где есть он или покоряющая своей воле тень существует в небытии, где есть Грелль. Вдруг губы отстранились. То же намеревалась сделать и скользнувшая по лицу ладонь. — Не отпускай меня, пожалуйста! «Как, наверное, это жалко выглядит», — подумал про себя Грелль, чувствуя в горле пробежавшую от вскрика вибрацию. Даже когда Уильям разбивал ему спину, войдя во вкус и не рассчитав силу удара, или когда в процессе сдавливал шею, несмотря на тяжёлые хрипы — Грелль не просил его остановиться. Он никогда его ни о чем не просил. Казалось, ни одна из пыток, которые в их отношениях было принято называть проявлением любви, не могла умалить его силы. Казалось. «Видимо, ты успел узнать мое тело лучше, чем я, Уилли». Грелль злорадно усмехается над собой. Но это бессмысленно. Он ведь сам рассказал ему о своих страхах. Грелль не видел, как Уильям удовлетворенно улыбнулся, не чувствовал, как навис над его распластанным на постели телом. Но руку от лица Грелля он не убрал. Вместо этого ладонь медленно потянулась к шее, с небольшим усилием надавливая на выступ на горле, но, услышав прерывистый глубокий вдох, продвинулась дальше, плавно переходя на вздымающуюся грудную клетку. Теперь, когда тело ощущало Уильяма, безотчетный страх перед тьмой и ужасами, которые она может скрывать, стал менее нестерпимым, чем был раньше. Все тело Грелля, словно оголенный нерв, сосредоточилось на движущейся по нему руке. Целый мир стал этой неуловимой и, возможно, в любую минуту готовой исчезнуть рукой. Он цеплялся за неё, как за последнюю нить, связывающую его с реальностью. Следил, как она касается рёбер, явно проступающих среди бледной кожи, как прихватывает, сдавливая, выпирающие темные ареолы, заставляя выгибать зафиксированное тело. Несколько осторожных касаний, насколько Грелль смог различить — губ, тревожили его в разных местах, возникая внезапно и также неожиданно пропадая. Нельзя было представить, где они окажутся в следующий раз, отчего тело, будто от тока, содрогалось под их внезапными появлениями. Рука, выполняя отчаянную просьбу Грелля, не покидала любовника, спускаясь сначала к животику, затем обводя бёдра и останавливаясь немного ниже. На внутренней стороне бедра осталось несколько влажных точечных следов. По непонятной для Грелля причине, невидимый Уильям не был с ним грубым. Его пальцы касались уверенно, но осторожно. После возникающих из неоткуда губ не оставалось обычной ноющей боли от укусов. Сатклифф не мог определить, чем заслужил такую милость. Может быть тем, что не сорвался с кровати и не убежал, когда Уильям, уже закрепив ремни на ногах любовника, показал ему пресловутую повязку. А может быть не хотел доказывать не видящему его жнецу свою власть над ним, понимая, что в таком зависимом положении подтверждение ей не требуется. Грелль поддался бёдрами вперёд, желая продлить прикосновение, но это ни к чему не привело. Уильям отлично зафиксировал ноги, сохранив за собой единоличное право решать, что и в какой мере испытает на себе его любовник. Греллю показалось странным, как Уилл обычными ласками, на которые Алый Жнец в другое время даже не обратил бы особого внимания, сумел заставить его жаждать их, стремиться к ним. «Маленькая» фобия Сатклиффа безусловно сыграла Уильяму на руку, обостряя чувства подвластного ему любовника, делая их слишком реалистичными даже для самой жизни и вместе с тем вынуждая его бояться их потерять. Внезапное прикосновение вернуло жнеца в беспросветную реальность. Ясно ощущалось, как что-то продвинулось внутрь его тела, влажное и холодное, скорее всего от смазки. Видимо, Уильям его подготавливает, поступательными движениями растягивая. Как же хочется отстранится. Почему обычные моменты их взаимоотношений воспринимаются с такой болезненной реалистичностью? Движения внутри ускоряются, нетерпеливо проталкивая пальцы, заставляя Грелля болезненно простонать, щурясь за покрывающей глаза повязкой. Уильям вытащил пальцы и мягко поцеловал область между лежащих перед ним разведённых ног. Извинения за то, что опять увлёкся. Сдавив неподвижные бёдра, он придвинулся ближе к любовнику, касаясь его и давая понять, что последует дальше. Грелль тревожно вздрогнул, но ничего не сказал. Сейчас, когда Уильям не отпускает его, когда даже за чёрной пеленой он слышит его, Грелля, кажется, уже ничто другое не имеет значения. Он наверняка вскрикнул, когда Уильям нетерпеливо толкнулся в него. Наверняка стонал, чувствуя внутри не сбавляемый темп. Несдержанный, несвойственный тому, что обычные люди называют романтикой, нежностью. Об этом остаётся только догадываться. Он не слышал собственного голоса, не видел, как взмокли и растрепались обычно тщательно уложенные волосы Уильяма, не видел, каким возбужденным было его лицо. Осталась только до боли давящая изнутри знакомая тяжесть, неясный гул в помутившемся сознании и сводящая с ума темнота. — Уилл... Губы беспомощно прошептали имя, замерев на обессилено откинувшемся на кровать теле. Кажется, на этот раз они зашли слишком далеко.