Зона комфорта

      Списывать всё на секс — это просто. Это избавляет от необходимости в самокопании. Ну, что вообще может связывать детективов, кроме работы и постели? Иногда кухонный стол. Иногда кресло Холмса — в зависимости от того, насколько терпения хватит, прежде, чем переместиться на горизонтальную поверхность.       Сыщиков ничего не связывает. Китти не знает какие книги Шерлок читал в детстве, чем увлекался в юношестве, какого убийцу изобличил первым. Почему вообще гонится за справедливостью, за справедливостью ли? И читал ли, увлекался ли? Убийцу ли?       Ничего не знает. Не представляет сколько ложек сахара ему сыпать в кофе. Так легче. Так элементарно проще аргументировать побеги со второго этажа на третий, и если однажды Холмс от коллеги откажется, она изогнёт бровь, ухмыльнется, чуть обнажив зубы, и скажет: — Мы всего лишь спим.       Это может значить только, то, что ничего не происходит, и застряло на мертвой точке. Только если они "только спят".       Только заходит всё далеко, и всё дальше.       Коллеги действительно спят вместе. Просто спят, каждый день, вот уже чёрт-те сколько месяцев. Это безынициативно и несогласованно. Просто произошло.       Однажды Чешир без этого сомнамбулы просто перестанет засыпать вовсе. Как раньше. Как до него, когда и сама страдала тревожным сном, если удавалось засыпать вообще.       Хуже этого только то, что девушку постоянно колотит, как при ознобе. Если не спать всю ночь, под утро бьёт собачий холод, отдавая дрожью во внутреннюю сторону ладони, минуя горло и грудную клетку. Колени подкашиваются, и голос отнимается совсем, поэтому стон сонливости немой. Или не сонливости.       Китти уже не идентифицирует — задушить Холмса хочет или простыла, подхватила температуру, и сейчас в полубреду путает пальцы в тёмных кудрях.       Она попробует снова. Уйти, и ничего не почувствовать. Старые установки, возведеные старшей сестрой, войнами и воинами, главнокомандующими и "пушечным мясом", всеми смертями бывших друзей, детей, подростков, фонят первородным, первобытным страхом. Чешир не может переступить через них. Соблюдать дистанцию с Холмсом тоже не может.       Он не Дьявол, чтобы соляной круг от него спас. Он не Дьявол, чтобы привязывать к себе, как собственность. Но иногда, когда сыщик прошивает собой насквозь, врастая в кости, растворяясь в крови, Китти практически уверена ровно ни в чём.       Играет, как в дартс. Каждая ласковая манипуляция отдаётся выбитыми позвонками. Знает её. Знает даже то, что она всегда "конечно же, лжёт". И то, как девушка это называет тоже знает.       Чешир не переваривает любой контакт с Холмсом. Тактильный убивает нервные клетки, разъедает лёгкие, оставляет тошнотворную горечь-сладость на языке. Она чувствует каждое прикосновение фантомно, будто кожу сожгли ментолом. Взгляд девчонки холоднее некуда, но почему-то лихорадит только от того, как с паршивым, всеобъемлющим пониманием смотрит он.       Понимает...       Китти хотелось бы быть идиоткой, и понимать ничего. Она итак, но здесь благостный нейролептический дефект дал сбой. Тугодумие не распространяется на неочевидный, но факт — Шерлока Холмса она не обманула ещё ни разу.       Даже если делает это, изголяется, сыщик не верит. Более того — он знает как было, как есть на самом деле. Чешир не знает откуда. Чешир ничего о нём не знает. Именно поэтому она свихнулась не бесповоротно. Поэтому старческий маразм в её случае — подушка безопасности для слабого сердца.       Шерлок наркоман, а Китти от него не может избавиться, как от антипсихотиков. Он провоцирует её нарушения когнитивного функционирования. Он вышибает землю из под ног. На него кровь реагирует, как на кофе, сахар, алкоголь, перец. Это только сейчас. "Малой кровью отделалась".       Что случится, если коллеги станут ближе, чем есть? Что случится, когда детективу Китти наскучит? Она может быть успокоится наконец. Может быть станет легче, и тело сможет начать мягко сглаживать заработанные рубцы.       Чешир может этого не пережить.       Сыщик до боли в гландах боится, что точек соприкосновения с Холмсом станет ещё меньше. Она, по-правде говоря, просто человек. У неё было достаточно времени, чтобы выучить всё то, на что её, живи Китти короткий человеческий век, не хватило бы. Девушке всего навсего не повезло с продолжительностью жизни, и однажды, когда Шерлок обратит на это внимание, поймет, что Чешир — дефект течения времени, он откажется. Точно откажется водиться с многовековым ребенком.       Поэтому сейчас Китти попробует снова. Идея уйти откровенно провальная. Ничего не выйдет, но пока решимость, напрочь убитая ещё лет сто назад, гремит раскатами хрипа в горле, звенит током в позвоночнике, вынуждает стискивать челюсти до скрипа, девушка должна согласиться на попытку.       Снова спускает рукава рубашки, зачесывает пушистые ото сна волосы мокрой пятерней, ещё с минуту наблюдает за тем, как вода стекает по лицу, и отрывает ладони от раковины.       Ей хватит сил. Точно хватит, на сей раз однозначно.       И сколько же детектив простояла у зеркала, как баран, не двигаясь с места? Любовалась тускловатым отражением так долго, что Шерлок, которого она оставила спящим, уже одет в рубашку и брюки, заправил постель, и успел выкурить четверть сигареты. Китти только рукава пижамы намочила.       Табачный дым тает, не успевая достичь щели в окне. В спальне и без того порядком холодно. Промороженно. Даже Чешир начинает подмерзать, поджимая пальцы ног, пряча ступни в излишне длинных широких брючинах. Заламывает пальцы, потому что умываться ледяной водой в такой холод — идиотская затея.       А ещё потому что её сломит пополам от дрожи, если сейчас же не вдохнет этот дым. Паршивый, едкий, горький, но привычный. Зона комфорта не всегда отвечает стандартам комфорта здорового, не одержимо-маниакального.       Стоит в дверях до тех пор, пока на неё не перестают смотреть исподлобья. Теперь свысока, чуть задрав нос, выдыхая. Порция табака до девушки доходит минимальная, поэтому когда мужчина жестом предлагает подойти, Китти не сопротивляется.       Не сопротивляется и тогда, когда, после новой затяжки, Холмс мягко тянет на себя. Выдыхает дым уже в поцелуй. Это первый раз Чешир. С Шерлоком почти всё было в первый раз, но это, почему-то въедается в подкорку так же, как никотин в лёгкие.       Углекислый и угарный газ. Разом, на языке, в горле, в груди. От горечи слезится в глазах, и нужно прокашляться, но поцелуй длится дольше, чем девчонка находится в сознании. Она едва на ногах держится. Китти стоит прямо только потому что её парализовало, потому что её придерживают за талию, потому что выдох исчерпал полный объем лёгких, а вдох искромсал остатки мягких тканей, высушив до самых костей.       Вот она? Зона комфорта? Так должно было произойти на двести восьмом году жизни? Ничему не научилась. Ничего не получила в достаточной мере, кроме набора гештальтов, и вот ещё один. Ещё одна не закрытая тема, которая день ото дня занимает девушку всё больше.       Она всё ещё не умеет воспринимать всё это спокойно. Ни поцелуи, ни подушечки пальцев, поглаживающие затылок, ни то, что может быть хорошо. Китти не доверяет Шерлоку.       Китти доверяет Шерлоку себя.       Она не открывает глаза, потому что пепельное, густое небо слепит белизной. Цвет глаз Холмса сливается с топлёным молоком, и это намного страшнее, чем можно было бы подумать. Что-то исключительно нечеловеческое. Полупрозрачные, бледно-серые настолько, что привычные бирюзовый в них не читается. Как табачный дым, тот, что вдохнул Шерлок и выдохнула Китти.       Девушка ждёт, что на сей раз у неё снова не получится, и сейчас её утопят. Опять. В том, насколько большое значение она всему этому придаёт. Выходит иначе — сыщик продолжает курить, но уже распахивая окно, и табака в комнате совсем не остаётся. Становится уже нездорово холодно.       Смотрит на коллегу с немым вопросом, позволяя говорить.       И что? На что конкретно Чешир претендует? Её никто не держит — она сама осталась, сама позволила всё, что произошло уже, и произойдет снова, потому что, если буквально, ей Шерлок Холмс... нужен?       Всё, что произошло за последний почти год — не просто оставило след — выпустило под купол цирка без прежней страховки, с повязкой на глазах. Никто больше не примет за Китти решение, и сейчас, глотая ледяной воздух, ей нужно сделать шаг самостоятельно. В обратную сторону, подальше от Холмса, и если не сегодня, то позже это может сделать он. Чешир не пробовала, что из этого выйдет, и не намерена. У неё слабоватые нервы и сердце ни к чёрту. — Я, - начинает девушка, и тут же осекается. Сыщик выдыхает облако ей в лицо. Это не раздражает, и не выглядит, как издёвка, но девчонка захлебывается, - Шерлок, мне нужно...       Нужно чтобы снова остановил на полпути, и вправил мозги, потому что с Холмсом очень непривычно, непонятно и непредсказуемо. Без Холмса будет невыносимо, и это только по предварительным прогнозам.       Китти действительно иногда хочется быть круглой дурой, но она отчетливо осознает ещё и то, что с ней такое впервые. Она не понимает как действовать дальше, исключив знаменатель "Уильям Шерлок Скотт Холмс". Из всех скудных сведений о нём, полное имя — самое длинное из всех определений, известных девушке. Что же до детектива...       Ему не нужно знать о возрасте, о сестре, о двух столетиях жизни коллеги. Ему нет необходимости интересоваться. Он никогда не задаёт вопросов, потому что Китти это нужно. Потому что немая просьба — не напоминать о двух веках непрерывных катастроф — звенит в воздухе, стоит комом в её горле, заставляя хрипеть каждое слово. Он видит. Смотрит так, будто знает, понимает, переживал такое, и намного старше Чешир. Никто, кроме сестры не был старше Чешир. Никогда.       Она не может уйти, потому что ей этого никогда не захочется искренне. — Уйти. Я хочу уйти.       И Китти конечно же лжёт. Нет смысла уточнять куда и надолго ли. Детектив знает, что после всего — навсегда. — Пожалуйста.       И как же Чешир это удивило — мужчина не протестует. "Пожалуйста" в значении "скатертью дорога". "Пожалуйста", и кивок, указывающий на дверь. В этот раз никто не порвёт решимость на развилку, которая крюком вернёт в начало пути. Вышло то, чего девушка избегала.       Прогнали её или нет, это решение Китти приняла первой. Тело делает всё самостоятельно, безо всякой помощи своей обладательницы. Разворачивается, неприятно стерев пятку о сухой, жесткий, колючий ковер. Делает шаг, ещё один, до двери осталось всего полтора.       Вот так просто. Получить гарантию того, что больше ничего не потеряешь. Трусливая, унизительная позиция, потому что терять теперь нечего. Некого. Добилась своего — свободна, как бесплотный, ничейный ветер. Воющий, требующий пристанища за пазухой, противно холодя кожу всех, попавших под навязчивую бурю.       Если вдохнуть, и выдохнуть, может быть остатки никотина испарятся, покинут легкие. Говоря, Чешир не учла того, что после этого поцелуя горечь навсегда надолго осядет на языке, в горле.       Повернуть ледяную ручку стоило раньше, чем простуда возьмет своё, заставляя прокашляться. — Но я хотел бы, чтобы ты осталась.       Искренне. Без иронии, не издевательски, настолько спокойно, будто Холмс сейчас не остаться, а чашку чая попросил. Остаться здесь, кажется, насовсем, потому что Шерлок хочет, чтобы осталась. Китти клянёт Холмса за распахнутое окно — она не может быть уверенна, что сквозь кашель услышала то, что услышала. То, что хотела услышать. То, что необходимо было, до боли в стиснутых челюстях.       За двести лет надоело картинно держать спину, проявлять волю и демонстрировать характер. Чешир возраст позволяет вести себя по-юношески беспечно. Позволяет выдохнуть с нескрываемым облегчением, закрыть глаза, отпустить обжигающе холодную ручку, и пересечь спальню в три огромных нетерпеливых шага.       Ноги путаются в брючинах, и Китти упала бы, но успевает ухватиться за подоконник, и захлопнуть окно, так и повисая на ручке. Вдыхать. Тёплый, гадский, привычный дым. Вдыхать копящиеся специи и море, которыми пахнет Шерлок. Греться о раскалённое дерево и соль.       Чешир всё ещё не знает о чём её попросили в действительности. Глоток воздуха снова неподъемный для лёгких, и кажется девчонка таки простыла. Потеря всякого душевного равновесия вынуждает продолжать дышать глубоко. Китти порядком устала. Меньше года понадобилось, чтобы пообламывать ей пики и пушки бастионов и бастионов обороны.       Ей не хочется уходить. Чешир всегда кажется, что хочет, но она не смогла бы даже переступить порог. Это не может восприниматься не как угроза суверенитету — Китти всё воспринимает, как угрозу, но сейчас, когда окна закрыты наглухо, холод не отрезвляет рассудок, не притупляет нервы. Холод дезориентирует, и теперь девушка чувствует, что, в полуметре от нее, Холмс тёплый.       Чувствует, потому что он позволяет взяться за руку, зарывается пальцами в густые волны, и дышит теплом. В легких Китти сухая стружка снега, крошащая кислород в песок. В легких Шерлока раскалённые угли. Кашель у обоих будто аллергический от дыма и снегопада в глотке.       Чешир был нужен этот... поцелуй? Опыт в курении? Так или иначе, корочка льда подтаяла, и нервно сглатывать уже не так больно. Нервно впиваться в губы уже не так нервно.       Блеск в глазах сейчас болезненный. Около-дезориентированный, шалеющий, полностью выходящий за рамки контроля. Пакостливое чудовище внутри злорадствует, ликующе скрипит хриплым смехом, потираясь лживо-пушистой макушкой о реберный остов, выцарапывая рожками все внутренности.       Холмс наблюдает за тем, как поволока делает ртутные глаза антрацитовыми, графитовыми, углистыми. Чешир без понятия что он ей сказал, но она обязана верить в услышанное. Хочет. Нужно. Ей нужно, чтобы коллега имел ввиду то, что девушка расслышала. Именно то самое.       Каждый раз, совершая попытку прекратить всё это, каждый раз, пересекая порог, Китти возвращается. Каждый раз на Его сторону.       Но Шерлок ведь не просто олицетворяет зону комфорта. Шерлок не просто привязал к себе. Шерлок не просто манипулятор.       Чешир самолично превратила его в единственно-возможный инородный кусочек своей жизни. Холмс не бессмертный, и даже не реинкарнировал ни разу, но Китти чувствует, что наоборот. Знает людей, этот мир, это время, любое время, вообще-то, вдоль и поперек, и пока этот проклятый год не кончился, пока сыщик знает о сыщике ничего, Чешир продолжит всё это.       Чешир не хочет уходить.       Сводить всё к сексу — это просто. Это избавляет от необходимости в самокопании. Это неправильно, просто потому что сыщики мало друг о друге знают, и связывают их только общие казусы личностного роста. Детективу без детектива намного привычнее.       Было бы.       Было бы намного привычнее, не отличайся Китти ото всех, хотя бы отсутствием права на стандартную, желанную жизнь. Было бы намного привычнее, не выбивайся Шерлок из представлений о стандартной и желанной жизни.       Холмс всегда будто был взрослым. Ребенок, способный общаться только со старшими. Взрослый, который уже даже со взрослыми не находит общего языка.       Чешир, которая намного старше кого-либо, едва ли перешагивает порог отрочества.       Пазл не сложился, легче не стало, часы молчания от "нечего сказать" не сократились. Но в потенциале, в самой гипотетической теории, Китти рассказала бы Шерлоку всё. Вероятность того, что его это смутит меньше, чем если бы Чешир слушала о его заурядном детстве, так привлекательно велика. Возможно, сыщика это не отпугнет, но прежде, чем язык развяжется, девушке его бы прикусить.       Вместо неё это делает Холмс, варварски, бесцеремонно вламываясь в личное пространство. Китти кое-как отогрела свой полупрозрачный кокон спокойствия, на силу привела мысли в порядок, в который раз скомканно оправдав то, что происходит по её исключительно добровольной вине. Едва-едва спаслась от пронизывающего холода спальни, как одним резким выпадом в её сторону напомнили о том, что окно было открытым ещё секунду назад. Дыхание Шерлока, горячая ладонь на затылке коллеги, сам сыщик так сильно контрастируют с тем, какой промерзшей была девчонка, что от этого в ещё большую дрожь бросало.       Мокрые рукава и воротник ночной рубашки липнут к коже, покрывая её густым инеем — мурашками. Поцелуй с табачным дымом просто согревал. Этот сжигает изнутри. В горле пересохло, и если Китти отстранится, глотнет воздуха, стенки, сосуды лопнут.       Не прерывать поцелуй. Не дать себе заговорить, задышать. Это может полоснуть грубыми, тупыми когтями от языка до самого дна желудка, вцепиться в капроновую оболочку сердца и расплескать Чешир по паркету, по стенам. Она выболтает всё. Всё, даже об убийстве.       Не прерывать поцелуй. Не дать себе заговорить, задышать. Секреты должны оставаться секретами. Китти должна, Китти нужно остаться здесь. Запах табака и собственной, уже кипящей, крови клубится в лёгких, и сейчас, не имея возможности ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни даже отключиться, Чешир обнимает сама, тянет к себе за многострадальные кудри сама, встаёт на носочки, прижимается вплотную самостоятельно.       Ей просто нужно ближе. Китти не умеет иначе. Чешир не знает как ещё сказать хоть что-то.       Неотёсанная, социально бестолковая и абсолютно эмоционально примитивная. Ей бы хоть раз поговорить, но вместо этого девчонке прикусывают язык вполне буквально.       Она не знает что на этот счёт думает Холмс. Возможно половину всего того, что Чешир молча пытается донести, он относит просто к взглядам полусумасшедшего полувлюблённого подростка. Может он даже не догадывается сколько Китти лет. В теории, ему нет дела до того, над чем коллега чахнет, как над карточным домиком в дикий ветер.       Но она просто не умеет разговаривать. Старшая сестра понимала, знала, догадывалась обо всём, потому что так тесно привязала младшую к себе, что от этого иногда трещали кости.       От Шерлока позвоночник, пальцы тоже выламывает, как от страшного недосыпа, холода. И Шерлок в разы теплее Чешир.       Дыхания — тяжёлое, промёрзшее и пока ещё сдержанное раскалённое — смешиваются, и девчонке намного легче. В глотке таят ледяные осколки, наконец прерывая асфиксию. На секунду вдохнув глубже, Китти оступается — кружится голова. Это давление. Это всё точно давление.       Отдышаться никак не выходит — Холмс позволяет отстраниться на мгновение, чтобы коллега отняла руки от его шеи, кудрей, и обняла уже соизмеримо своему росту — за талию. Утыкаться носом, притираться лбом, виском, макушкой — чрезмерно по-кошачьи, и это смешит. Девушка, несмотря на очевидные предрасположенности, никогда себя с ними, с кошками, не отождествляла. Шерлок ей обязательно на это укажет. Китти знает, ждет, готовится съязвить в ответ.       Чешир вдыхает почти свободно, чувствуя металлический запах океана, древесины, ветра. Всё это контрастно и противоречиво. В вакууме вечной ночи космоса, Холмс был последним клочком, напоминающим о жизни.       Китти не хочется обратно, в непрерывный гул бесплодных планет, светил, в свист метеоритов и завывания колец Сатурна. Китти не хочет покидать ни комнату, ни дом, ни сыщика. И это уже патология.       С этим надо что-то делать. Чешир и делает — смазано, бесцельно целует в линию челюсти, щёку, шею. Как он всегда делал.       Вдыхает до тех пор, пока лёгкие не подают болевой сигнал — вот-вот лопнут. Это превратится в проблему, если не остановиться.       Только вся проблема в том, что для Китти ничего не останавливается. Бесконечное число часов, дней, лет. Она даже не представляет, когда это кончится, и кончится ли вообще.       Вот поэтому Чешир нужно уйти. Хочет девчонка или нет.       Ласка в виде пальцев, на сей раз мягко касающихся кудрей, в виде бессвязного шепота и полулихорадочных поцелуев уже за гранью слаженности и здравости.       Уходить.       Нужно прямо сейчас. Позже уже не получится.       Цепляется за плечи сыщика ещё теснее, крепче. "Не отдам", "не отпущу", "не дождёшься".       Больная. Хуже и быть не может. Рядом больше нет никого, кто выдаст лживое "люди умирают, ты остаёшься — это нормально". Рядом никого никогда не будет. От чувства, что Холмс ускользнет, уже ускользает из длинных тонких пальцев, становится... больно?       Иногда, когда плохо совсем, Китти разве что не захлебывается от того, что её угораздило в детектива-консультанта...       Нет.       Если этот микро-приступ произойдет, Чешир просто сорвется на сей раз. Точно скажет сыщику, и облако дыма в лицо сейчас как никогда отрезвило бы, но мужчина делает последнюю затяжку, и выдыхает в сторону, затушив сигарету о крохотную японскую тарелочку, в углу подоконника.       Берет за руку, стискивает так крепко, что Китти рефлекторно сжимает пальцы в ответ. — Справедливости ради, ты имеешь полное право меня ненавидеть, - шепчет на ухо совсем тихо.       Знает. Конечно она знает, Чешир пыталась. — Только останься, - невесомо касается губами шеи.       Это противоречит всему, что между коллегами происходит. Целостность нарушается, становится действительно сложнее, чем если бы детективы "просто спали".       Просит остаться. Всегда делал это раньше, но значение этому никто не придавал. По правде говоря, Чешир всегда искренне не верила в то, что в их с Холмсом случае она — не инициатор. Шаги делал сыщик, пока девчонка послушно тащилась волоком. Но это было ей нужно.       Непотребная ласковость была необходима ей, и тенденцию секретности Китти стребовала.       Шерлоку всё это ни к чему. Либо так, либо девчонка знает его даже меньше, чем думает.       Почему она ничерта не интересуется коллегой? Какого Дьявола знает ничего? — Это бесполезно по-большей части, и невыразимо скучно, - отвечает мужчина.       Проклятье. Рассуждать вслух — это уже чёртов финиш.       В спальне всё ещё холодно, но от живого костра, Шерлока Холмса, Китти давится угарным газом. Припадает губами к губам коллеги. Чешир без понятия кто первый начал, но за этим немедленно последует выбитая земля из под ног, сумасшедший восторг и отнятая способность к рефлексии.       Девчонка не помнит как называется явление, когда одна эмоция подавляет здравый смысл. Осознание собственного "я", вообще-то, но думать об этом Китти не собирается. Она не до конца самостёрлась в серебристый песок. Она ещё обязательно вступит в конфронтацию, но сейчас...       Горячие ладони и холодные пальцы — это какой-то почти покойнический парадокс. Общий парадокс. Холмс притягивает к себе за талию, и через тонкий хлопок рубашки контраст чувствуется всё так же колюще-режуще. Поцелуи не должны быть такими отчаянно-сбивчивыми, в такт колотящемуся, как будильник, сердцу. Не точный, спешащий, скрипучий механизм, пульсом отсчитывающий сколько ещё эта мания продлится.       Шерлок на сей раз медлит — с ритма сбивает Китти. Нервничает, торопится, совершенно невыносимо раздражает мужчину.       Вдох общий, и у обоих жадный, будто воздуха хватит только на одного. Холмс терпеливо отстраняет девчонку от себя, насильно разжимая длинные цепкие пальцы, потому что иначе она их себе же переломает.       Знают коллеги друг друга или нет, но понимают безусловно. Сейчас сыщик сминает губы настойчиво, требовательно ласково. Никогда не было так... тихо? Словно целуются шепотом. Тягуче, медленно плавясь. В жилах тёплый сироп, и девушка даже не ощутила насколько холодным был подоконник, к которому её притиснули, вцепились уже менее терпеливой хваткой.       Сколько бы чувств не было в глазах, в поцелуе Холмса, эмоций в ещё беззвучном рыке, клокочущем в горле, в безотчётно прижимающих к себе руках, куда больше. Эмоции перевесят чашу весов.       Не сейчас.       Не спугнуть. Не дать даже шанса сбежать.       Детектив говорит тихо, но не шепчет. Девушка не может разобрать что именно — мужчина ведет ломанную линию вдоль бьющейся жилки, горла, вверх, лицом к лицу, кончиком носа к крылу. Дрожь уже ощутимая. Следы поцелуев уже малиновые.       Одинаковые. Каким бы выжигающим холодом не веяло от Чешир, как бы кровь не стыла в жилах от первородной, голодной магмы Холмса, коллеги одинаковые.       Поцелуи диктаторские, не кусачие и ещё не оставляют вишневых следов на коже, но губу прокусить — дело чести. Помнить. Детектив должен, должна помнить об этом — расследуя преступления, давясь проклятым чаем, касаясь обнаженными лопатками окон, пола, постели, столешницы, впиваясь пальцами в бёдра, талию, рёбра, детективы должны помнить о том, что между ними происходит. Будет происходить.       Обычно кажется, что это никогда не кончится, и скорее у Чешир истечет время, чем Холмс позволит провалиться в бездну. Обычно кажется, что Китти однажды умрёт насмерть. Сейчас же. В его руках.       Это не похоже на психотропные или эффект шоколада. Кровь всегда течет в жилах, но артерии не сокращаются. Пульс нитевидный, но когда в нити натягивают уже нервы, Китти... дышит, кажется. Слышит тиканье стрелок часов, видит, как солнце пересекает Великобританию с востока на запад, душится от пыли, туманящей колкие лучи солнца.       Сейчас сердце пускает трещины по реберному остову. Мужчина расстегивает пуговицу за пуговицей, учтиво оставляя всё же, рубашку на плечах девушки. Подоконник впивается в поясницу, за окном минус и снегопад. Это почти забота.       Такая чертовски нетипичная весна для Лондона...       Невесомый поцелуй, а затем укус под грудью, где кожа предельно чувствительная. Никогда не делает больно по-настоящему. Только на секунду касается языком соска, чтобы опустить губы выше. Чешир выгибает спину, прижимается грудью к груди сыщика, только бы холод не касался влажной кожи. Невозможно красиво очерчивается линия рёбер.       Целоваться. Она, проклятье, кажется, любит целоваться. Шерлок будто дразнит, потому что стоило об этом подумать, как всякую возможность касаться губ отняли — развернул коллегу к себе спиной.       Китти краснеет вообще-то всегда, и сейчас, на секунду вспомнив, что, напротив окна, окна другого дома, скулы, переносицу обдало кармином. По великому стечению архитектурного замысла, там всего лишь глухая кирпичная стена. Такая же багряно-алая.       Пальцы сыщиков всё ещё холодные. Чешир до белых костяшек впивается в подоконник. Холмс невесомо, невыносимо ведет по обнаженной коже, животу, до линии талии, где резинка оставляет малиновую рваную строчку следов. От брюк и белья девушки избавляется, в отличие от той самой проклятой ночной рубахи. — Сними...       Просьба безотчётная, полубеззвучная, понимают её верно, но исполняют иначе.       Обнаженный Шерлок Холмс — это что-то из ряда вон выходящее, но Китти даже обернуться не дают, склоняясь над девчонкой, заставляя упереться локтями о подоконник, прислониться горячим лбом к ледяному стеклу.       Доигралась. Кожа всё ещё ледяная, но в грудной клетке, в горле, в голове пожар, отравляющий работу сердца, работу лёгких, мозга — всего. У неё однозначно температура. Иначе это не объяснить.       Подоконник узкий. Китти держится на локтях, потому что от соприкосновения с ледяной поверхностью её просто убьёт окончательно. — Холодно? - сыщика девушка не видит, но знает, что он улыбается. Чувствует, потому что его губы где-то в районе виска. Спина к груди. Он издевается. — Ты издеваешься? - собственный голос резанул по слуху, оглушенному от избытка... от всего. — Чем мне ещё заниматься?       Но в интонации больше не было иронии или сарказма. Если сейчас детективы решат поговорить по-настоящему, Китти может не пережить этот день. Её изобличат и выбросят, как помешанную. Психи никому не нужны. Даже психам.       И то, как бурно тело реагирует на Шерлока — тоже не нормально! У девчонки ватные ноги, и дрожь вдоль позвоночника, когда Холмс ласкает шею, грудь, поглаживает живот.       Его всегда смешило то, какой мягкой была Китти. Как у античных женщин — мягкое тело, но гибкий, сильный мышечный корсет внутри. В этом было что-то детское. И детей любить так — не здорово.       Чешир нервно сглатывает, чувствуя ладонь сыщика на своём горле. Это не удушение. Он просто притягивает к себе ближе, сдирая с девчонки рубашку, наконец. Теснее некуда, и дышать нечем, поэтому, когда ладонь Холмса скользит по животу вниз, Китти захлебывается.       Пальцы слишком длинные. Шерлок сволочь и потрясающий. Девушка почти готова заплакать. Только не застонать. Не в голос. Не тогда, когда мужчина дразнит. Не проникает, лаская слишком откровенно и... мало. Китти откидывает голову на его плечо. Трется, ластится, просит тактильно. — Как котёнок. — Заткнись, - шипит сквозь зубы, и за это её поддушивают ощутимее. За это проникают двумя пальцами, на всю длину, без предупреждения. Чешир почти вскрикивает.       Китти злится потому что эта дрожь по позвоночнику из-за Шерлока. От того, что он двигается медленно, но глубоко, играет, не даёт упасть окончательно — тоже злится. — Бедный ребенок, - смеется, обдавая кожу за ушком жаром, - Совсем запуталась.       "Ты же только что хотела уйти" — это он имел ввиду, когда пальцы внутри Чешир задели чересчур чувствительную точку.       "И что же ты не убегаешь?" — сказал бы Холмс, но Китти не сможет даже стоять. Ноги не держат. Слишком быстро, рвано, каждый раз отдает током по нервной системе. Это потому что он скрипач. Всё потому что Шерлок — скрипач — не иначе!       Чешир держится за запястья сыщика, как за спасательный трос. Она не упала только потому что её прижимают к себе. Обнаженная грудь касается ледяного стекла окон, девчонка жмурится, дрожит, стонет в голос не то от холода, не то от того, что кровь закипает.       Девушка знает, что Холмсу не легче. Знает, что вскоре будет рвано, близко, грязно и глубоко. Но это от чего-то не получается списать на "просто секс". Китти надеется, что это всего лишь ошибка женского рассудка и Шерлоку наплевать. Иначе она окончательно запуталась.       Рвано.       Движутся пальцы, Чешир дышит всё загнаннее, зрение сбоит и в ушах закладывает. Ком электрического тока разве что в горле не стоит. До иступления. Но Китти не дают закончиться морально и физически. Девчонка злится, чертыхается, угрожает, но всё это звучит слишком бессильно, потому что она просит. Не скулит только потому что голос не слушается.       Близко.       Сыщик целует лопатки, загривок, и это какого-то черта интимнее... всего. Чешир нельзя сбежать — её рассыпет в пыль. Её и сейчас, когда шепот на ухо звучит, как обещание, и в момент, когда девчонка почему-то верит, мужчина входит. Китти не помнит когда дышала по-человечески...       Грязно.       Чешир чувствует его болезненно-остро. Толчки сразу нетерпеливо-быстрые. Слишком мокро, близко, глубоко и девчонка почти чувствует запах электричества, как в метро. Это всё, что она ощущает — как смерть, только приятнее и в костях, в груди, в лёгких.       Только объятия непозволительно доверительные. И Чешир сыщику верит. Каждому слову. Она даже не понимает что он говорит, но слепо кивает, подается навстречу, сцепляет пальцы с Шерлоком, пока он придерживает под грудью и внизу живота. Это тепло.       В один миг мужчина оказывается слишком глубоко. Внутри, под кожей, за рёбрами, в крови, в воздухе, в голове. Слишком... Холмса в Чешир слишком много — почти ничего не осталось. И Китти не осталось — кончилась, особенно задушенно всхлипнув. И дрожь далеко не от холода.       Детектив догоняет парой движений, и обнимает девчонку слишком тесно — даже ребра заболели. — Вот и катись к чёрту, - зло ворчит он.       Только прижимать к себе не прекращает.