Исступление

Они встречаются осенью. Не весной, как в каком-нибудь убогом романе, где времена года из раза в раз символизируют развитие отношений и где весна является началом, лето – самым пиком, а в октябре-ноябре происходит неизменное расставание. Нет, они встречаются осенью, и, возможно, Юнги с самого начала стоило понять, что у них никогда не будет даже весны.

Юнги злится, потому что резкие порывы ветра так и норовят вырвать у него из рук чёрный зонт, потому что новые коричневые ботинки безнадёжно испачканы и потому что Юнги, вместо того, чтобы спокойно сидеть в издательстве, править ошибки в чужих текстах и вяло водить ложкой в чашке с остывшим кофе, который он в итоге выльет в раковину, едет в квартиру к Ким Намджуну, какому-то там учёному, частенько поставляющему им свои научные статьи (а они даже не входят в зону специализации Юнги). Но Ким Намджун решил попробовать себя в чём-то научно-популярном, и у него получилось очень даже научно, но не особо популярно, а также он оказался достаточно снобом, который не любит, чтобы просто так вносили исправления в его текст. И поэтому у Юнги в портфеле лежит копия рукописи Намджуна со всеми отмеченными правками и спорными местами, написанными не особо корректно с точки зрения грамматики корейского языка, но повествующими о чём-то слишком умном. И Юнги не может исправить это, не уточнив у самого автора, что же он такого хотел сказать. И Юнги терпеть не может таких, как Намджун. Нет, чтобы получить экземпляр по почте, выяснить, что тут поставлено неверное счетное слово, а здесь идёт полное противоречие правилам синтаксиса корейского языка. А дальше можно согласиться, можно не согласиться, сославшись на «авторскую задумку». Но Ким Намджуну нужно обсуждать всё лично, Ким Намджун – нечто вроде машины, выдающего по одной статье минимум раз в месяц. Его статьи продаются, учёное сообщество с такими же учёными лицами читает эти учёные статьи, а Юнги идёт по лужам и зло сжимает челюсти, потому что какого, блять, хуя его определили на эту работу. – Но вы один из лучших редакторов у нас! – округляя глаза, уверяет его толстый мерзкий старикашка с маленькими глазами, но большими щеками, которые отлично подпирают его прямоугольные очки, что старик (или же мистер Чхве) любит опускать на кончик носа, будучи глубоко убеждённым: это придаёт его виду некую статность и значимость. Но на самом деле мистер Чхве имеет в виду, что если Юнги не согласится, то его лишат премии. Та женщина лет сорока с так и незаконченной кандидатской работой (она её пишет уже несколько лет и не устаёт напоминать об этом) и пожилой, почтенный, степенный и по-своему обаятельный мистер Пак, при помощи редактирования научных статей пытающийся попасть на большее количество различных конференций, не в состоянии сделать текст более понятным для рядового читателя, не знающего, что префикс и приставка – это одно и то же и что у жирафа и у человека одинаковое количество шейных позвонков. А вот Юнги – ещё довольно молодой, чтобы при случае можно было напомнить: «вы у нас совсем недавно», «вы ещё юны». А ещё на Юнги прекрасно действуют угрозы по поводу премии, и это оказывается решающим фактором. Поэтому Юнги достаёт из кармана пальто телефон, сверяет номер дома с указанным в заметках на мобильном, зло выдыхает: – Выёбистый долбоёб, – обращаясь к Намджуну, и заходит в подъезд и поднимается на пятнадцатый этаж. Юнги подходит к чёрной двери с идеально вычищенной золотой ручкой (она чуть ли не блестит), аккуратно лежащему прямоугольному коврику для ног, который расположен прямо параллельно порогу. И Юнги, позвонив в дверь, специально мыском ботинка сдвигает коврик чуть правее и находит в этом странное удовлетворение. А потом дверь открывается, Юнги поднимает глаза и растерянно натыкается на зло суженные зрачки. Юнги оторопело открывает рот, но не может вымолвить ни слова, потому что замечает побелевшие костяшки пальцев человека напротив, с силой сжимающего дверной косяк. Широкие плечи, раздувающиеся при каждом выдохе ноздри, сдвинутые к переносице брови – всё это заставляет Юнги в очередной раз пожалеть о том, что он здесь. Но Юнги заводит руки за спину, проводит мокрым зонтом по пальто и полувопросительно выдыхает: – Здравствуйте, я Мин Юнги из книжного издательства, – и он собирается поклониться, но тут появляется Ким Намджун, и Юнги переводит взгляд уже на него. Ким Намджун выглядит точно так, как Юнги себе и представлял (правда, всё же чуть моложе): нейтральных цветов одежда, отглаженные брюки с до противности ровной стрелкой, очки, вязанная жилетка поверх рубашки, а также дурацкие тапочки с головой какого-то мультяшного персонажа вместо мысков, свидетельствующие о присущей всем, как считал сам Юнги, заумным выскочкам вроде Намджуна толики безумства. – Здравствуйте-здравствуйте, – Намджун пожимает Юнги руку, проводит в прихожую и пытается показать себя вежливо-приветливым. Но по блестящим глазам и взъерошенным волосам Юнги понимает, что у Намджуна и у второго мужчины была какая-то ссора. И, поймав озадаченный взгляд Юнги, Намджун поспешно добавляет, соблюдая все правила этикета: – Это Чон Чонгук, мой брат. Юнги не задаёт вопросов о различии фамилии, лишь разувается, неловко интересуется тем, куда можно положить зонтик, но, стоит снять ему пальто, Чонгук хватает его за руку, продолжая выглядеть таким же безумно-злым. Юнги оторопело следует за ним в комнату, беспомощно оглядывается на Намджуна, который сразу превращается из самого олицетворения вежливости в раздражённого и недовольного человека. Но Чонгук цедит сквозь зубы: – Юнги-ши, я не отниму много времени. Уж поверьте, совсем скоро вы будете сидеть с моим братцем над его статейками. Понимаете, у нас с хёном, – и честно, никогда в жизни Юнги это обращение не звучало у кого-то настолько унизительно и противно. – Возник небольшой спор. Поэтому, – Чонгук останавливается напротив белой стены, увешанной различными грамотами, благодарностями, а также полками с бесчисленным количеством книг (книги вообще заполоняли почти всё свободное пространство, но, тем не менее, какого-либо беспорядка не было. Наоборот, светлая комната, свежие занавески и полное отсутствие пустых чашек на столе показывали в Намджуне опрятного и аккуратного любителя планов, систем и порядка). – Поэтому, Юнги-ши, – продолжает Чонгук и указывает рукой на картину, которая была буквально единственным предметом в комнате, не относящемся к чему-то научному. – Не могли бы вы сказать, что вы думаете насчёт этого полотна? И Юнги переводит беспомощный взгляд с Намджуна на Чонгука, замечает, насколько последний отличается от своего старшего брата, в том числе, и финансовым положением, потому что Юнги видит и потёртые края джинс, и дешёвую краску на кончиках отросших почти до подбородка волнистых волос, и застиранную ткань толстовки. И Юнги понимает, что что бы он ни сказал, это либо не понравится одному, либо другому, либо обоим (если так получится, что Юнги не примкнёт ни к одной из их точек зрения), но мысленно он решает попытаться сказать то, что могло бы понравиться Намджуну, ведь хоть от Чонгука и веяло стихийной необузданностью и свободой, деньги издательству приносят всё же статьи Кима. А потом Юнги наконец смотрит на полотно и обмирает. Юнги оказывается посреди шторма. Тёмное, почти чёрное море сливается с затянутым тучами небом. Огромные волны, бешено вздувшаяся пена, сплошное безумие, хаос и ощущение катастрофы. Юнги сковывает ужас и восхищение. Восхищение, которое люди испытывают при взгляде на нечто непостижимое, стихийное, убийственное, но такое грозное в своём величии и могуществе, что остаётся лишь благоговейно смотреть и ждать, когда это необузданное нечто заберёт твою жизнь. Свободу. Юнги чувствует свободу. Он вздрагивает, когда слышит слева от себя деликатное покашливание Намджуна. Юнги как-то испуганно смотрит на учёного, переводит взгляд на Чонгука, видит победную ухмылку в чужих глазах, потому что Чонгук точно понял, что испытывает и думает Юнги. И Юнги неожиданно кажется, что если он скажет: – Неплохая картина. Да, шторм изображён довольно правдоподобно. Но всё же я бы не стал вешать это у себя дома. Знаете, хочется в своей квартире видеть всё же что-то более светлое и доброе, а не бушующее море. Хотя не спорю, нарисовано довольно сносно. То он предаст Чонгука.

***

Юнги откашливается, кидает ещё один быстрый взгляд на полотно, бежит глазами по краям, по рамке и замечает, как море буквально душат все эти бесчисленные грамоты, журналы и бумажки, которые по сути являются не более, чем хламом. И Юнги неловко переплетает пальцы и, напоминая себе, что он вообще-то редактор довольно приличного книжного издательства с соответствующим образованием и он может выдать что-нибудь внятное. А потом он снова попадает в плен бесконечных брызг и начинает: – Это искусство. Да, – он слегка кивает головой, будто бы подтверждая свои слова. – Это искусство. Искусство, заключённое в какую-то совершенно неказистую рамку, но, тем не менее, всё ещё гениальное, чтобы дать зрителю не просто ощущение свободы, а вдохнуть её. – Юнги кидает взгляд на торжествующие глаза Чонгука, самодовольно смотрящие на Намджуна, который вежливо улыбается Юнги и так же вежливо соглашается: – Да, картина красивая. Вполне правдоподобно написано, вы так не думаете? Я думаю, что дело тут нихуя не в правдоподобии. Тут дело в том, что на этом сраном холсте изображена жизнь и целая стихия, и если вы этого не видите, то вы более ограниченный человек, чем вам кажутся люди, не закончившие даже старшей школы и не знающие, какие такие великие открытия совершил Карл Линней. Но Юнги не говорит этого. Юнги сжимает портфель, желая этим напомнить то, зачем он здесь. И Намджун поспешно выдыхает, через силу улыбается Чонгуку и спешит выставить того за порог. Чонгук же широко улыбается, подходит к стене, снимает с неё картину, замечает резко побагровевшее от гнева лицо брата и насмешливо-игриво спешит объясниться: – Хён, моей картине наносится такое же большое оскорбление нахождение здесь, как и твоим заумным книжкам, в которых я настолько ничего не понимаю, что даже не в состоянии отличить чью-либо фамилию от термина. Так что, – он поворачивается к Юнги, кланяется, – До свидания, Юнги-ши. Рад, что в мире есть ещё люди, способные на чувства. До свидания, хён. И Чонгук уходит из комнаты, обувается (Юнги замечает, что у Чонгука нет ни куртки, ни зонта и что Намджун не предлагает брату ни один из трёх зонтов, стоящих в углу у зеркала) и скрывается в лифте. – Прошу прощения. Брат неожиданно решил зайти в гости. «Лучше бы просил прощения за то, что ты такой узколобый болван», – думает Юнги, но покорно садится на стул, достаёт рукопись и начинает отрабатывать те деньги, которые ему платят.

***

Юнги сдерживается, чтобы не закатить глаза, с силой сжимает кружку (Намджун любезно предложил кофе или чай, в зависимости от того, что его дорогой гость больше предпочитает). Юнги крутит между пальцами шариковую ручку, но потом краем глаза замечает, что Намджуна это раздражает, и прекращает. – Так вот, Юнги-ши, этот словарь сочетаемости утверждает, что вполне можно и оставить здесь это несчастное прилагательное, которое чем-то так вам не угодило. «Как же ты мне не угодил, блять», – но Юнги лишь выдыхает и начинает заново объяснять, почему Намджун не прав. И это то, что заставляет Юнги ненавидеть учёного ещё больше: Намджун не верит на слово, ему обязательно нужно подтверждение из глоссариев и различных справочников, поэтому Юнги сидит и большую часть времени тратит на то, чтобы искать в Интернете словари синонимов, словари сочетаемости, просто словари, когда нужно уточнить значение (то есть тыкнуть Намджуну в строчку с пометкой «переносное», свидетельствующую о том, что, во избежание какого-либо непонимания, конкретно это слово стоит нахуй блять вообще убрать). Но Юнги не говорит «нахуй» и «блять», Юнги – сама любезность, а также Юнги с сожалением смотрит на стрелку часов, указывающую на то, что ему придётся вернуться в эту до противного вычищенную квартиру ещё не один раз, учитывая ту скорость, с какой продвигается работа. А уж конечно, все эти лингвистические статьи и упорство Намджуна, с глупой яростью отстаивающего каждое ёбанное слово в своей работе, никак не способствуют тому, чтобы Юнги скорее вернулся домой к любимому дивану, пиву и трём рассказам племянницы директора, которые Юнги должен критически просмотреть, точнее, одобрить с восхваляющим отзывом и настойчивой просьбой издать это как можно быстрее. Нет, Юнги не отрицает, возможно, эта племянница написала даже что-то путное, но он всё же довольно скептически относится к «Сжигающей страсти», «Ночи в замке» и «Ядовитому поцелую». Хотя такая любовная хрень хорошо продаётся (при том условии, что мужчина-козёл и женщина-невинная-овечка в конце женятся, живут в богатом и огромном доме мужчины-козла, рожают детишек и обращаются друг к другу только «дорогая» и «любимый», а у Юнги подозрение, что всё это племянница директора тщательно соблюла, а также присыпала коктейлем из ревности, нездоровых отношений, жестокости со стороны мужчины и слепой покорности со стороны женщины). В общем, Юнги смотрит на складку между бровей Намджуна, с внимательным и серьёзным видом ищущим какое-нибудь опровержение словам Юнги. И серьёзно, ещё чуть-чуть, и Юнги положит хуй на все эти ошибки и просто оставит всё, как есть. Ладно, он этого не сделает, но подумать об этом было приятно.

***

Юнги приходит ещё несколько раз. Они сидят до позднего вечера. И Намджун всегда использует неизменное «Простите, не замечаю, как пролетает время за работой», а Юнги оказывается слишком вежливым трусливым, чтобы деликатно прокашляться и напомнить о том, что сейчас уже восемь, блять, вечера, его рабочий день закончился в шесть, а ему ещё ехать домой. Но сегодня пятница, и либо Юнги улыбается удача, либо случается чудо, но в пять Намджун отодвигает ноутбук, приподнимает уголки губ, поправляет чуть съехавшие очки и говорит: – Юнги-ши, давайте закончим в этот раз чуть раньше? На этот вечер у меня запланирован ужин с семьёй, да и думаю, у вас тоже есть какие-нибудь планы. – Да, конечно, – Юнги старается звучать не слишком радостно. Он лепечет о том, что они обязательно спишутся по почте по поводу новой встречи, сидит ещё минут сорок, нетерпеливо ждёт освобождения из этого стерильного плена, а потом сталкивается на улице у подъезда с Чонгуком.

***

На самом деле это происходит не так стремительно. Юнги выходит на улицу, хочет свернуть направо к автобусной остановке, но у лавочки Чонгук курит дешёвый вонючий табак, и это Чонгук его же замечает и широко улыбается: – Мой братец не сильно вас замучил? – Замучил и пиздец как, – Юнги отказывается от сигареты на радость Чонгуку, которому всё равно не особо хотелось тратить табак на знакомых незнакомцев, учитывая, что денег на новую пачку у него нет. – А я так полагаю, вы на семейный ужин, который избавил меня от необходимости терпеть Намджун-ши ещё пару часов? – Да, мне предстоит провести незабываемое время в компании горячо любимого отца, горячо любимого брата и горячо любимых родственников. – Вы не хотите туда? – Ни капли, – Чонгук выдыхает дым в сторону, Юнги морщится, потому что табак воняет отвратительно. Но Юнги пихает руки в карманы пальто, смотрит на чужие сильные плечи и в чужие живые глаза и позволяет себе немного безрассудства: – Ты не хочешь выпить? – и чтобы быть настолько же убедительным, насколько и внимательным (на Чонгуке толстовка из-под которой торчит застиранная клетчатая рубашка, и у него протёртые карманы джинс по силуэту телефона, и от него веет той самой морской необузданностью, которую Юнги увидел на картине не так давно) он добавляет: – Я угощаю. Чонгук улыбается ещё шире, кивает, в одну затяжку заканчивает сигарету и так игриво улыбается, что Юнги неожиданно чувствует слабость в коленях. – Как говорил Шекспир, «когда предлагают испить вина, следует лишь подчиниться». – Шекспир разве так говорил? – Юнги вскидывает брови и начинает идти по асфальтированной дорожке. – Нет, но обычно это прокатывает. Я говорю какую-нибудь хрень, добавляю, что это цитата, и бам, я становлюсь «начитанным и достойным молодым человеком». – Юнги прыскает, а Чонгук его с лёгкостью обгоняет, принимается идти спиной вперёд и с наигранной непосредственностью, призванной скрыть собственное смущение, смеётся: – И если ты думаешь, что у меня есть деньги на такси или даже на проезд в автобусе, то ты ошибаешься.

***

– А теперь, когда мы заказали по пиву, – Юнги наклоняется вперёд, чтобы лицо Чонгука оказалось чуть ближе. – Дай поиграть мне в психоаналитика и попытаться отбить те деньги, что я сейчас спущу на твою еду. Чонгук лишь пожимает плечами, обводит быстрым взглядом помещение бара, который не такой убогий, как привык Чонгук, но который скорее относится к разряду «дешёвая забегаловка», чем «достойное заведение». Потом Чонгук снова смотрит на Юнги своими горящими глазами, и Юнги дёргает ногой под столом. – Итак. Ты, вероятно, пишешь свои картины, получаешь за них ровным счётом нихуя, твоя семья же говорит тебе наконец найти нормальную достойную работу и перестать страдать хернёй. И, конечно, все ставят тебе в пример твоего замечательного и умного братца, который и научной деятельностью занимается, и статьи пишет, и вообще гордость семьи. – Я настолько открытая книга? – ухмыляется Чонгук и тянется к карману джинс, но, вспомнив, что курить здесь нельзя, останавливает себя. – Ты – нет, – машет головой Юнги, благодарит официантку за поставленное перед ними пиво, а затем продолжает: – Твоя слепо верящая всем стереотипам о жизни семья – да. – Ну, – на этот раз Чонгук тянет губы в невинной улыбке, но глаза его сверкают, и Юнги неожиданно чувствует себя уязвлённым. – В какой-то степени ты тоже следуешь всем этим представлениям об идеальной жизни. – Почему же? – и, чтобы выиграть ещё немного времени, Юнги делает глоток пива и морщится от горьковато-дешёвого вкуса. – Потому что никто по собственной воле не становится каким-нибудь ёбанным редактором. Или ты хочешь мне сказать, что терпеть нудные самовосхваления моего брата, – высшее из всех благ? – Во-первых, – Юнги эти слова задевают, но он не подаёт виду. – Не все готовы терпеть такие лишения во имя искусства. А, во-вторых, молодой человек, не кусайте руку, которая вас кормит. В буквальном смысле, – и Юнги кивает на подходящую с подносом к ним официантку. – Я не просил угощать меня, – Чонгук сужает глаза. – А я не просил оскорблять мою профессию, – Юнги поджимает губы. Он ждёт, когда официантка, уточнив, что им ничего больше не надо, удалиться, а затем, всё же не выдержав пристального взгляда Чонгука, примирительно говорит: – А теперь, обозначив границы, за которые нельзя заходить, мы можем начать обмениваться какими-нибудь стыдными историями из средней школы или рассуждать о чём-то важном и великом. Но я предпочту, пожалуй, первое, потому что рассуждать я могу только о том, почему твой брат заслуживает того, чтоб его хорошенько огрели одной из его многочисленных книг. Чонгук издаёт смешок, от этого его плечи быстро поднимаются и также стремительно опускаются, и Юнги невольно замечает, как натягивается ткань толстовки. Чонгук удобнее устраивается на стуле, с предвкушением смотрит на еду и пытается скрыть то, насколько же он, блять, голодный. – Могу рассказать, откуда у меня этот шрам, – Чонгук, не выпуская палочки из ладони, указывает на свою левую щёку. Юнги кивает, выказывая интерес, а сам же начинает есть. – Я подрался с Намджуном, – и Чонгук довольно улыбается, видя, как Юнги подавился жалким листиком салата. Юнги жалобно пытается откашляться и даже делает несколько глотков пива, только чтобы в конце со вскинутыми бровями возразить: – Я ни за что не поверю, что этот образец приличия и занудства может подраться. Только если ты его сам не избил. И, прошу заметить, тогда это уже не драка. – Вообще-то Намджун первый начал, – и Юнги искренне смеётся с этого детского возражения. А Чонгук спешит продолжить: – Я случайно разбил его террариум, и те мерзкие жирные черви, которых он разводил, умерли. Он пришел в дикую ярость. Если честно, я сам не ожидал, что Намджун способен на такое. – Это объясняет, почему ты не стал биологом, – не переставая улыбаться, подмечает Юнги, смотря, с какой жадностью Чонгук кладёт себе в рот еду. – Тогда расскажу тебе ещё кое-что. Обещаю, после этого ты не сможешь спокойно смотреть в лицо моего брата. – Ты меня заинтриговал, – ухмыляется Юнги, скрещивая ноги под стулом. – На следующий день рождения я подарил Намджуну этих же червей. – Чонгук широко улыбается, вспоминая это, и всё его лицо озаряется. Юнги с силой сжимает палочки для еды. – А он расплакался. Просто разревелся, – добавляет Чонгук, видя, как начинает смеяться Юнги. – Намджун подумал, что я над ним издеваюсь. В итоге, конечно, червей он оставил. Но то ли они просто оказались менее живучими, то ли Намджун не опекал их так же усердно, как предыдущих, но они все быстро поумирали. Не то чтобы я жалуюсь. Знаешь, не особо круто приходить после школы домой и садиться делать уроки, когда у тебя под носом под стеклом ползают эти уродцы. – Меня бы рвало каждый раз, когда я делал домашнюю работу, – Юнги даже морщится, представляя себе террариум, какую-нибудь растительность и мерзкие жирные тельца, двигающиеся туда-сюда и оставляющие после себя противные следы. – Ну, это объясняет, почему я не стал биологом, – и Чонгук снова тянет губы в улыбке, и он снова светится, и Юнги снова чувствует эту чужую свободу, за которую он так отчаянно хочет ухватиться.

***

– Джексон Поллок (1) – ёбанное дерьмо, – Чонгук кажется более разгорячённым из-за выпитого алкоголя, а также из-за того, какого предмета они касаются. – Ты так говоришь, будто я знаю кто это, – скептически вздёргивает бровь Юнги, а на чужое предложение зайти в Интернет и посмотреть картины («Хотя это даже, блять, картинами, назвать нельзя»), отвечает, что именно этим он и занимается. Юнги пролистывает парочку фотографий, поджимает губы на все эти бессмысленные кляксы и соглашается: – Чувак просто переводил краски и бумагу. Господи, и это правда покупали? – Одну такую хуйню продали за двести миллионов долларов, – Юнги чувствует чужую злость, чужое раздражение и негодование. И глаза Чонгука так яростно сверкают, а сам он смотрит на экран телефона Юнги, где чётко высвечиваются чужие «полотна». – Не думал, – Юнги вновь поджимает губы и вглядывается в работы Поллока. – Наделать такую же херь? Может, двести миллионов ты и не получишь, но на проезд на автобусе тебе бы хватило. – Как в «1+1»(2)? – Чонгук ухмыляется, но на этот раз в его ухмылке прослеживается что-то горькое. И, получив утвердительное «да» от Юнги, он продолжает: – Пробовал. Но такое дерьмо продаётся только при наличии какой-нибудь истории от самого художника, с глубокомысленным видом доказывающего, что его три капли красной краски на холсте – новое слово в искусстве. А также нужно найти пару-тройку известных коллекционеров или критиков, не суть важно, которые бы написали несколько статей, утверждающих, что это не просто новое слово в искусстве, а целая ёбанная глава. И тогда, – Чонгук начинает горячиться. И он говорит всё быстрее и быстрее, и Юнги замечает, с какой силой ходят желваки на чужом лице. – Тогда уж какие-нибудь болваны отвалят за это целые, блять, миллионы, чтобы повыёбываться перед своими такими же болванами-знакомыми. А пока у меня нет глупой убеждённости в том, что я гениален и что мой высер не уступает сраной «Джоконде», и пока у меня нет знакомых критиков, готовых подтвердить это, то я могу только пойти нахуй. Ну, или писать жалкие портреты на заказ, где нужно обязательно нарисовать всех в одежде графов и графинь, приписать складочки на бархате и убрать морщины. Вот, что я могу делать, пока вонючие мусорные баки выставляются в музеях. Чонгук выдыхается. Его злость сменяется усталостью, он откидывается на спинку стула. И в его глазах мелькает сомнение, но оно пропадает, сменяясь привычной непосредственностью и силой. Юнги пристыжено молчит.

***

– Бля, ты работаешь в сраном издательстве, – на лице Чонгука отчётливо читается недоверие, и он скептически поджимает губы, внимательнее вглядываясь в лицо Юнги. – И ты серьёзно не можешь сказать, какая у тебя любимая книга? – Ну, – Юнги пожимает плечами и упирается взглядом в деревянный стол. – Понятное дело, у меня есть книги, которые мне понравились. Но прямо любимой нет, – Юнги даже начинает хмуриться, судорожно вспоминая всё то, что он читал. Но на ум приходят только те же статьи Намджуна, приключенческая повесть, что он совсем недавно редактировал (кстати, довольна неплохая вещь, Юнги, конечно, не особо любит всю это беготню по пещерам, лесам, и морям, но всё же повесть получилась приличная). – Зайдём с другой стороны, – Чонгук нагибается, чтобы заглянуть Юнги в глаза. И честно, Юнги не понимает, почему Чонгуку всё время так хочется смотреть в глаза (возможно, потому что ему нечего скрывать). – Самое последнее, что ты прочитал? – «Метафоры, которыми мы живём» Лакоффа и Джонсона, – не думая, отвечает Юнги. А Чонгук сразу меняется в лице и разочарованно-раздражённо выдыхает: – Серьёзно? А что-нибудь из художественной литературы? И не из того дерьма, что ты читаешь в своём кабинете, – спешит уточнить Чонгук, как только Юнги собирается ответить. Юнги закрывает рот, облизывает сухие губы, а потом с сожалением думает, как давно Юнги читал что-то для себя, для своего удовольствия и для того, чтобы почувствовать что-то, кроме отвращения. – «Зима тревоги нашей». Последнее, что я прочитал, – «Зима тревоги нашей» Стейнбека. И знаешь, что я тебе скажу? – продолжает Юнги, как-то отрешённо следя за тем, как Чонгук берёт немного еды из тарелки и кладёт к себе в рот. Уже не с той голодной поспешностью, а со спокойным желанием отведать какой-нибудь пищу, когда твой собеседник что-то говорит, тем самым предоставляя возможность насладиться вкусом. – В этой книге нет ничего особенного. Она просто о жизни. Но она говорит о жизни так, что ты понимаешь, насколько люди, блять, глупы. – Я обязательно прочитаю, – с улыбкой говорит Чонгук, и это не звучит как пустое обещание.

***

– Что ты делаешь? – растерянно спрашивает Юнги, когда Чонгук достаёт из рюкзака потрёпанный блокнот, быстро открывает его, следя, чтобы не выпали листы. Чонгук потом достаёт грязный, заляпанный красками и со сломанной молнией пенал. – А как ты думаешь? – Чонгук быстро перебирает карандаши в пенале, выискивая какой-то конкретный. – Как и подобает любому бедному и никому не известному художнику, я собираюсь расплатиться с тобой какой-нибудь мазнёй, которую если ты и не выкинешь, то только по той причине, что забудешь о ней. – Я не выкину, – выпаливает Юнги. Чонгук резко поднимает на него глаза, на его озабоченном лице начинает проглядывать искренняя радость, и он почти что шепчет: – Надеюсь. В итоге Чонгук протягивает Юнги портрет. Юнги сначала недоверчиво смотрит на самого Чонгука, потому что прошло не так уж много времени и потому что: – Если это окажется дерьмом, то я расстроюсь. – Просто, блять, смотри и не выёбывайся, – Чонгук закатывает глаза, но это всё равно у него получается с какой-то добротой и нежностью. И что ж, Юнги смотрит. На листе – куча нечётких линий, пятен, штрихов. Где-то внизу даже есть несколько небольших капель засохшей краски, а один угол оторван, и Юнги пачкается в грифеле и в испуге замирает, ведь: – А я ничего не размажу? Но где-то в центре вот он, сам Юнги. Вот его губы, вот его нос, вот его глаза, вот его волосы, дальше каким-то пятном рубашка, а на фоне этого пятна его чётко прорисованные ладони. Несколькими линиями набросан стол и стул, а также лампа сверху, но какая к чёрту лампа, когда Юнги смотрит на самого себя и замирает. – У тебя талант, – продолжая разглядывать своё собственное лицо, выдыхает с восхищением, граничащим с недоверием, Юнги. – У тебя определённо ёбанный талант. – Все те года, что я занимался живописью, пошли сейчас нахер, – цокает Чонгук. Юнги вскидывает голову, встречается глазами с Чонгуком, который неожиданно оказывается ближе, чем Юнги ожидал, и мотает головой: – Ты не так понял, – и прежде, чем Чонгук успевает выкинуть что-нибудь из серии «это ты не так выразился» или «ну, давай, просвети меня», Юнги продолжает: – Да, ты просрал сколько-то там лет в художке. (Бля, не придирайся к словам, – недовольно морщится Юнги, когда Чонгук возмущается тому, как Юнги отзывается о его годах обучения). Ты определённо пишешь и пишешь свои ёбанные картины. Но согласись, каждый человек при желании и при определённом количестве затраченного времени сможет научиться хоть как-нибудь рисовать. Да бля, в инстаграмме постоянно выкладывают эти дерьмовый «картины», когда смешивают три краски на холсте, синюю, фиолетовую и розовую, поверх этого чёрной краской приписывают ствол дерева или деревьев, а напоследок ещё брызгают белым. И вот, пожалуйста, у вас есть пейзаж, в котором искусства – ноль, зато выебонов столько, будто в музеях уже спешат снять со стен Рембрандта, чтобы повесить это. А эти портреты? Которые на самом деле просто рисованная фотография и в которых настолько нет души, что даже не хочется хвалить за старание? И да, Чонгук, все эти люди сидят в своих комнатах и рисуют, рисуют, рисуют. Но за всем своим мастерством они теряют что-то. За всей их формой не угадывается ничего из содержания. И они могут просрать так хоть десять, хоть тридцать лет, но если с самого начала в их работах не было какой-то необъяснимой искры жизни, то она уже и не появится. А у тебя, Чонгук, у тебя есть эта ёбанная искра. И если ты её просрёшь, – Юнги не заканчивает, он выдерживает взгляд сверкающих глаз Чонгука. И Чонгук понимает. Понимает, и что имел в виду Юнги, и что будет, если он «просрёт эту ёбанную искру».

***

Когда они выходят из бара, то на улице становится уже совсем темно. Где-то над ними домами зажато небо, где-то впереди – бессмысленная пляска вывесок, Юнги собирается идти куда-то направо (приложение на телефоне пишет, что остановка расположена именно там). Куда собирается идти Чонгук, Юнги не имеет ни малейшего понятия. Чонгук достаёт свои сигареты, у Юнги мелькает быстрая надежда на то, что дым не будет лететь в его сторону. Юнги прячет руки в карманы, думает о том, что Чонгуку, наверное, холодно пиздец, но у Чонгука получается выпустить дым колечком, и он довольно ухмыляется. – Юнги? – и, получив какое-то мычание, свидетельствующее о том, что Юнги его слушает, Чонгук продолжает: – Я хочу показать тебе свои картины. И ответом ему служит широкая улыбка и горящие глаза.

***

– Ты говорил, что ты живёшь не один? – они где-то спустя неделю идут вдвоём от автобусной остановки. Чонгук любезно предложил встретить Юнги и провести его, и решающим аргументом в споре было то, что «ты в этих дворах всё равно заблудишься, неважно, есть у тебя навигатор или же нет». И Чонгук несёт в руке пакет с домашней едой (это уже Юнги любезно приготовил, чтобы, во-первых, соблюсти правила приличия и, во-вторых, просто накормить Чонгука. Хотя Юнги не уверен, какая из этих причин на самом деле должна быть первой). – Да, – отзывается Чонгук. – Но, думаю, Хогё с Джэмёном сейчас гуляют, так что мы вряд ли с ними пересечёмся. – Они тоже художники? – Что? Нет, – прыскает Чонгук. – Джэмён – сын Хогё. Он только пошёл в школу. – Юнги не решается спрашивать дальше, потому что он всё же не считает себя каким-нибудь мудаком, лезущим в чужую жизнь. Но Чонгук, бросив на него короткой взгляд, хмыкает и отвечает на неозвученные вопросы: – Хогё забеременела ещё на втором курсе от своего парня. Конечно, вся её родня пришла в ужас, потому что как? Переспать с кем-то до свадьбы? Но, тем не менее, аборт ей делать запретили, так как это убийство и всё такое. К тому же её парень на коленях перед ней ползал, плакал, умолял и чуть ли ноги ей не целовал, говоря, что ребёнок – это чудо и что он так рад. Ну, они быстро расписались. Потом её парень ещё узнал, что у них мальчик. И его счастью не было предела. Сын – это же наследник. Правда, что он мог бы унаследовать от своего папаши, никто не знает. И тут рождается ребёнок, и это оказывается не так легко, как все говорили. Все родственники, твердившие, что дети – цветы жизни и что они обязательно будут помогать, сразу отвернулись, ведь «ты сама рожала, никто тебя не заставлял. И вообще, это твой сын, ты и должна воспитывать его». А папаша сидел с ребёнком ровно до тех пор, пока Джэмён не начинал плакать, а дальше заводил шарманку, что Хогё – мать, что дети – это женское предназначение и бла-бла-бла. А дальше – развод, потому что «ты не даёшь мне расти» и потому что «ты специально залетела, чтоб удержать меня. А вообще я люблю другую, ты уже не та девушка, которую я полюбил (будто, блять, после родов ничего не может измениться) и ребёнок тоже, наверное, не от меня». Так что он её выгнал, родственники внуку-племяннику радовались, когда этот внук-племянник был всего лишь фотографией, и в итоге Хогё осталась одна с годовалым ребёнком, с неоконченным высшим и с почти нулевым счётом в банке. – Хуёво ей пришлось, – когда Чонгук делает паузу, говорит Юнги, чтобы только хоть что-нибудь сказать. Чонгук поджимает губы, но кидает короткий взгляд на Юнги, которого, видимо, ему оказывается достаточно, чтобы понять: Юнги не бесчувственный мудак, а он просто не умеет выражать эти самые чувства словами. – В любом случае, сейчас всё не так плохо, – продолжает Чонгук, вскользь упоминая, что они почти пришли. – Хогё вот закончила какие-то там вечерние курсы, недавно на работу хорошую устроилась. Правда, херово у неё с личной жизнью: все её ухажёры испаряются сразу же, как только выясняют, что у неё есть ребёнок. Думал, что с последним, Чжингу, у неё что-то выйдет. Он хороший парень, даже жениться на ней хотел. Но слова родственников о том, что нехер брать себе в жёны «бабу с прицепом», перевесили чашу весов. – Сложно идти наперекор семье, – замечает Юнги, останавливаясь у подъезда. – Но легко, блять, перестать лезть в чужую жизнь.

***

Комната Чонгука не маленькая, а крохотная. Они едва ли в ней помещаются, дверь не открывается полностью из-за сложенных друг на друга коробок (– Это подобие дополнительных ящиков, – поясняет Чонгук). Все стены увешаны ещё незаконченными картинами, которые то ли сохнут, то ли ждут своего часа; на полу стоят картины, но видно только каркас самого холста; на подоконнике – папки изрисованных листов, в углу – испачканный красками мольберт, а кисти стоят в пустых бутылках из-под воды (у которых отрезано узкое горлышко) на табуретке рядом. Юнги стоит в центре комнаты, на него давят стены, на него давит полумрак (половина лампочек в люстре не горит, а окно выходит на соседнее здание), и он неловко смотрит на Чонгука, который критически оглядывает свою комнату, думая, что именно стоит показать. А потом он что-то вспоминает, идёт к окну и начинает перебирать холсты: – Я работаю сейчас над серией картин. Не придумал ещё название. Ты вообще представляешь, как тяжело это сделать? – Судя по заголовкам того дерьма, что я читаю на работе, смею предположить, что не только ты сталкиваешься с такими трудностями. – Я заебался называть свои полотна различными сочетаниями прилагательного и слова «пейзаж». А натюрморты? Меня тошнит от этих «натюрмортов с персиками» или «с фруктами». – Поверь, это лучше, чем «Соки любви», – Чонгук даже прекращает оглядывать свои картины, кидает неверящий взгляд на Юнги и спрашивает: – Вы действительно публикуете такую хуйню? – Да, – вздыхает Юнги. – Правда, я меняю заголовок, но подобного рода хуета с повторяющимся из раза в раз сюжетом, однотипными диалогами и даже одинаковыми описаниями одни и тех же эмоций – ревности, любви, ненависти, страсти, горечи при разлуке и радости при встрече – продаётся. А издательству нужно, чтобы книги продавались. Не чтобы эти книги были хорошими. – Пиздец, это же неправильно, – хмурится Чонгук, берёт несколько картин и ставит их уже на кровать, прислоняя к стене. Юнги видит углы, но пятна тёмных красок ему ещё ничего не дают. – Херово не то, что такое пишут, Чонгук. Херово то, что такое читают. Если бы не было гигантского спроса на низкопробную поебень, не представляющую собой абсолютно ничего и не несущую никакую ценность, никто бы не писал это. А если кому-то вдруг взбредёт в голову стать писателем, то тут только два варианта: либо этому кому-то крупно повезёт, что его или её действительно стоящие книги начнут печатать; либо ему или ей придётся опуститься до каких-нибудь детективов, романов и, может, приключенческих повестей, где бы описаний разных диковин штуковин побольше, а остальное – неважно. Ты пишешь портреты на заказ по этой же причине. Все срать хотели на живопись, если ей не несколько веков или если она не является достаточно абсурдной, чтоб о ней говорили. И знаешь, блять, что? – Чонгук отходит в сторону, у Юнги перехватывает дыхание, потому что перед ним открывается целый ёбанный мир на чужих полотнах. И Юнги становится нечем дышать, и ему что-то так сильно ударяет между рёбрами. Он промаргивается, чувствует дрожь в пальцах и выдыхает: – Знаешь, блять, что, Чонгук? Я пиздец как надеюсь на то, что тебе хватит по крайней мере одобрения одного человека, чтобы не бросить живопись. Я так, блять, надеюсь, что ты не сломаешься. – Как это сделал я, – остаётся несказанным.

***

Чонгук показывает наброски, этюды, быстрые зарисовки и картины. Юнги узнаёт квартиру Чонгука, его кухню, Хогё и Джэмёна. – Это мои друзья. Чимин и Тэхён, – отвечает Чонгук, когда Юнги спрашивает, что это за двое парней, постоянно мелькающие в быстрых набросках. – Чимина я знаю с детства, мы вместе выросли. А потом, после переезда в Сеул, он познакомился с Тэхёном. Ну, и дальше как-то мы и не расставались. – Они, кажется, довольно близки, – замечает Юнги, откладывая набросок, где Тэхён и Чимин буквально лежат друг на друге. – Да, этого у них не отнять. И Чонгук продолжает давать Юнги картины, показывать их, делиться, открываться. И у Юнги сжимает что-то в груди, и он периодически кидает полные удивления и неверия взгляды на Чонгука, не в состоянии принять, что тот шедевр, который сам Юнги держит в своих ладонях, написаны рукой рядом стоящего человека в потёртых джинсах, в провонявшей табаком одежде и с отросшими волосами. Юнги также замечает несколько портретов-заказов, которые либо почти доделаны, либо только начаты. Юнги критически смотрит на молодую пару в свадебных нарядах (подарок молодожёнам от подруги), на какого-то пожилого мужчину верхом на коне (– Дед до безумия увлечён историей, всеми этими сражениями и походами. Внуки решили сделать подарок на юбилей, – поясняет Чонгук), и на какую-то семью из четырех человек: родителей, мальчика лет десяти и дочки на пару лет младше (– Насколько я понял, родственники уже без понятия, что еще можно подарить то ли на годовщину свадьбы, то ли ещё на что. И решили, что семейный портрет, который можно повесить в гостиной, – самое то. В принципе, я не против, потому что мне за это платят). И Юнги смотрит на это, смотрит и чувствует такое дикое сожаление между рёбрами, потому что: – Ты, блять, растрачиваешься. – Ты думаешь, я не знаю, Юнги? – горько хмыкает Чонгук, доставая сигарету и подходя к окну, то ли прячась от картин, то ли от самого себя. – Дело даже не в том, что из-за этой посредственной поеботни я теряю навык, стиль или что там нахуй можно потерять. Дело в том, – Чонгук смотрит на кирпичную стену, на которую и выходит его окно, и выдыхает вместе с дымом: – Что всё это вселяет отвращение к живописи как таковой. Каждая такая ёбаная картина, каждый какой-нибудь ёбаный сельский пейзжаж, который отличается только количеством холмов на заднем фоне, каждый ебучий портрет я рисую с таким, блять, отвращением. Мне противна сама идея того, что я сажусь и трачу время и силы на какое-то посредственное, нахуй никому ненужное говно, от которого тошнит в первую очередь меня. Но я, блять, не могу иначе, потому что я всё ещё в плену нищеты. И либо я умираю с голоду, либо стараюсь как-то заработать, потому что лучше время от времени рисовать такое убожество, чем устраиваться на какую-нибудь работу, которая будет занимать абсолютно всё время и которая будет означать моё полное поражение как художника. Я не хочу этого, Юнги. – Может, тебя ещё ждёт признание, – пытается обнадеживающе улыбнуться Юнги. – И это уже другой страх, – Юнги чувствует чужую бурлящую злость и чужую силу. – Да, я чертовски хочу, чтобы мои картины выставлялись. Да, я хочу признания, да, я хочу быть услышанным и увиденным. Но в мире столько узколобых долбоёбов, которые либо ни черта не поймут, либо поймут всё неправильно. Я не хочу быть окружённым какими-нибудь критическими статьями, где люди с умным видом доказывают, что раскрыли весь тайный смысл моей картины или всю идею моего творчества, а на самом деле они меня будут загонять в какие-нибудь общепринятые рамки, не понимая, что пихать искусство в рамки определений, течений и направлений – гиблое дело. И в итоге даже не понятно, что хуже: умереть никому неизвестным или умереть известным, но оплёванным мнениями, спорами и выступлениями других людей, не способных понять, что мир выходит за пределы их ограниченного восприятия мира. – Да, – Юнги отворачивается и снова смотрит на зацепивший его портрет Хогё. Она сидит на кухне, зажатая мебелью, посудой и бедностью. У неё устало опущенные плечи, измождённый взгляд, направленный куда-то в сторону, и отчаяние во всей её фигуре. – Ты либо проиграешь самому себе, бросив искусство. Либо проиграешь всему миру, из-за чего искусство бросит тебя. Тут нет выхода. – Выхода нет, – отчаянно повторяет за ним Чонгук.

***

Хогё с Джэмёном возвращаются с огромными пакетами из магазина (– Хогё, что ты так много набрала? Меня бы попросила сходить с тобой, пакеты, наверное, тяжёлые. – Там просто туалетная бумага, да и у меня есть помощник получше, да, Джэмён-а?). Они сразу проходят на кухню, но замечают неловко стоящего в дверном проёме Юнги. – Юнги-ши? – Хогё приветливо улыбается, моет руки в раковине и только после этого протягивает их. – Чонгук говорил, что вы зайдёте. Ким Хогё, приятно познакомиться. А это мой сын, – она кивает в сторону мальчика, с интересом рассматривающего гостя, и легко подталкивает его. В итоге Хогё оставляет Джэмёна на кухне раскладывать продукты в холодильник, а сама знаком просит Чонгука проследовать за ней. Юнги не находит ничего лучше, как вместе с ними пройти в комнату к Чонгуку. И хоть девушка сначала кидает то ли оценивающий, то ли нерешительный взгляд на Юнги, всё же заговаривает: – Хозяйка опять приходила. – Чего ей, блять, опять надо? – стонет Чонгук, а потом поспешно добавляет на «Сколько раз я тебя просила не материться, когда Джэмён дома?»: – Да-да, понял, слежу за собой. И он всё равно не слышит. Да, понял я, – уверяет Хогё Чонгук после весьма красноречивого взгляда. – Я уплатил этой карге долг. Я даже внёс плату за последующие два месяца, что ей опять надо? – Ну, как она говорит, тебе надо «взяться за ум». И я тоже думала, что ты заплатил ей. Но она так вела себя, будто бы ты ей должен по меньшей мере за полгода. – Если бы я ей был должен за полгода, меня бы тут уже давно не было, – замечает Чонгук. – Может, она просто искала возможности обосра-, то есть я хотел сказать обругать, – поправляется он, – меня перед кем-нибудь. Я ей не нравлюсь. Её даже не смягчили те цветы, что я ей написал на юбилей. – Я знаю, что она повесила их у себя на кухне. – А ещё она хотела бы повесить меня. Но это так, к слову. – В любом случае, – Хогё поворачивается к двери, встречается взглядом с Юнги, неловко подпирающего шкаф (они едва ли втроём помещались в комнате, но Юнги не умеет вести себя с детьми, поэтому он предпочёл тесниться здесь, чем общаться с Джэмёном). – Советую тебе, Чонгук-а, больше не задерживать оплату. А то она правда тебя выселит. – Хоть я ей и не нравлюсь, деньги она любит больше. Так что пока у неё нет желающих на комнату в её квартире, то мне ничего не угрожает, – Чонгук пытается звучать беззаботно и уверенным в своих словах, но Юнги видит, как он на самом деле переживает из-за квартиры и из-за того, что он вовсе не любимчик у хозяйки. – С чего ты взял, что у неё нет желающих? – хмурится Хогё. – С того, что, если бы они были, она бы уже сказала мне проваливать. Или начала бы к своей обычной тираде о том, что я раздолбай; что мне пора устроиться на работу и что она делает мне одолжение, позволяя осквернять стены её дома моими, как она выражается, «рисульками»; добавлять, что новые квартиранты могут въехать в любой день и что мне стоит хорошенько подумать, прежде чем задерживать оплату на два дня.

***

Они неловко прощаются. Юнги слышит, как у Джэмёна играют мультики в другой комнате; смотрит на носки Чонгука и на свои собственные ботинки. Юнги думает, что неужели это всё. И ему так хочется договориться о следующей встрече, но он так не уверен. Он совершенно не знает, хочет ли этого Чонгук. И даже если хочет, то что они могут сделать? Что их вообще связывает такого, что Юнги стоит и мнётся, и кусает губы, сжимая ладони в кулаки в карманах пальто и надеясь, надеясь, надеясь на то, чтобы Чонгук решился? Но Чонгук не решается. А может, даже и не хочет решаться. Но он выдыхает: – До встречи, – и Юнги позволяет себе обмануться.

***

Юнги приходит домой, думает о том, что ему нужно прочитать; о том, что на следующей неделе его опять ждёт встреча с Намджуном; о том, что у него дико болят глаза от постоянного сидения за ноутбуком. Но он проходит на кухню, берёт чьи-то «Воспоминания из Кванджу» и, пока разогревается еда, начинает без особого интереса перелистывать страницы. Возможно, это прекрасно – иметь достаточно большой опыт, чтобы, не читая произведения полностью (иначе бы Юнги просто не успевал всё читать или бы давно уже бросил эту работу, не в состоянии переваривать такое огромное количество низкопробной писанины), определять, стоит ли это одобрять и отправлять главному редактору для постановки своей подписи и для утверждения издательства (ну, мистер Чхве с пеной у рта любит доказывать, что он проглядывает все тексты, но все знают, что он почти всегда смотрит только на название, чтобы указать его в документах. Хотя, конечно, он читает что-то из спорной литературы, но все же не в таком количестве, как это делают остальные сотрудники). Но, с другой стороны, Юнги скучает по чтению. По тому, как действительно хорошая книга захватывает, не отпускает и поглощает. И поглощает настолько, что уже не замечаешь ни течение времени; ни грамматические ошибки, допущенные при издательстве; ни то, как то или иное предложение следовало бы построить иным образом. И поглощает настолько, что ты просто, блять, читаешь с замиранием сердца, со слезами на глазах, с восхищением, с отчаянным желанием дойти до конца и в то же время мечтой, чтобы это никогда не заканчивалось. Но Юнги пролистывает «Воспоминания из Кванджу», подперев подбородок рукой, и вздыхает: – Чем, блять, я хуже?

***

Юнги идёт по улице к дому Намджуна. Он чувствует скапливающиеся внизу живота отвращение, напоминает себе, что он профессионал своего дела и что он сможет потерпеть этого заносчивого ублюдка несколько часов, ведь как бы он ни относился к Киму, деньги Юнги любит всё-таки больше. Намджун всё такой же ограниченный, но Юнги признаёт, что его третья научно-популярная статья лучше, чем первая, хотя бы в плане языка и понятливости для рядового читателя, не обладающего тем багажом знаний, который Намджун ожидает от всех. Конечно, Юнги всё ещё с ним срётся. Ведь Намджун, хоть и научился сокращать количество используемых терминов, так и не научился не быть упорным и упёртым долбоёбом. И поэтому домой Юнги возвращается уставшим и озлобленным. И он сворачивает к остановке и думает, что если ему сесть на другой автобус (не на тот, что до метро), то он поедет в сторону дома Чонгука. И его эта мысль прошибает так неожиданно, что он даже глупо останавливается на улице, смотря на дорогу так, будто он видит её в первый раз. В следующее мгновение Юнги находит себя набирающим номер Чонгука. – Да? – раздаётся после такого количества гудков, что Юнги думал уже бросить трубку. Юнги также слышит детский восторженный крик и озабоченно спрашивает: – Что там у тебя происходит? – Ах, да, это Джэмён, – говорит Чонгук так, будто это что-то объясняет. – По голосу я и сам понял, что это не ты, – усмехается Юнги, замедляя шаг, ведь он уже начинает видеть саму остановку. – Хогё на работе задерживается. Она попросила посидеть с Джэмёном. В принципе, я и так сижу постоянно с этим маленьким исчадием ада. – Я не исчадие ада! – возмущается громко ребёнок, что даже Юнги отчётливо слышит его. – Да-да, ты ангел, мы всё поняли, – поспешно соглашается Чонгук, а потом добавляет: – Он просто насмотрелся мультиков про супергероев и теперь сам тут бегает в плаще из одеяла. – Джэмён опять что-то отвечает Чонгуку, но на этот раз Юнги уже не различает слова. – Так что ты звонил? – возвращается к разговору Чонгук, и, честно, Юнги не ебёт, что вообще ответить, ведь он сам не знает. Или знает, но не хочет признаваться в этом даже себе, не то, что Чонгуку. И поэтому он говорит: – Я иду домой от Намджуна. И я чувствую себя отвратительно, – последнее слово Юнги произносит чуть ли не по слогам для большего эффекта. – А теперь представь, каково мне было видеть его каждый день. Тебе хотя бы платят за его занудство, – смеётся Чонгук, но быстро прерывает свой смех громким «чёрт!», потому что разносится какой-то ужасный грохот и потому что «Хогё меня убьёт, если с Джэмёном или с её сервизом что-то случится». И Юнги думает, что либо сейчас, либо никогда и выпаливает быстрее, чем успевает подумать и пожалеть об этом: – Не хочешь ещё как-нибудь встретиться? И в итоге Юнги едет всё-таки к себе домой. Но он едет не один, а с обещанием на новую встречу и со сладким предвкушением.

***

Юнги заходит в паршивый ресторанчик, который соединён с магазином. Ресторанчик маленький, грязноватый, со старой мебелью, рекламными плакатами десятилетней давности и с детскими рисунками на стенах (– Это мои внуки рисовали. Правда, здорово? – позже с гордостью объявляет им хозяин заведения, низенький старичок с испещрёнными морщинами лицом, с шаркающей подошвой тапочек и с по-доброму светящимся лицом. Юнги и Чонгук заверяют его, что рисунки просто шикарные). Они садятся куда-то в угол (Юнги сначала хотел сесть у окна, потому что ему нравится смотреть на улицу, но из окон открывался вид на паршивые дома, заслоняющие собой даже небо, и в итоге Юнги сам сворачивает куда-нибудь в сторону, желая только оказаться подальше от людей), заказывают еду и выпивку, и в ожидании их заказа Чонгук спрашивает Юнги про работу. – Знаешь, я же не только тексты редактирую. Я также читаю то, что присылают нам в издательство, чтобы решить, будем мы печать это или нет. Так вот, где-то неделю назад нам прислали «Размышления на горе». – О, по одному только названию я уже догадываюсь, о чём там, – улыбается Чонгук и кивает, как бы давая Юнги разрешение продолжать. – И больше всего я ненавижу как раз такие псевдофилософские книжки. Нет, согласен, философия важна, нужна и далее по списку. Но когда это философия. Когда это Макиавелли, Кант и Сократ. Не когда это какой-то двадцатилетний мальчишка, возомнивший о себе невесть что только потому, что ему бабушка всю жизнь твердила, какой он умный. И этот долбоёб просто нанизывает одно умное слово на другое, даже не до конца разбираясь в смысле этих слов, и приправляет всё огромным количеством метафор. Ну, это он думает, что его описания веток деревьев и облаков метафоричны. – Сочувствую тому, что тебе пришлось прочитать это. – Я не читал, – как само собой разумеющиеся говорит Юнги и на вопросительно приподнятые брови Чонгука отвечает: – Мне всё стало понятно ещё из сопроводительного письма. Естественно, ты ожидаешь кучу говна, когда тебе пишут «Высылаю Вам краткое собрание моих размышлений, коим я предавался на вершине горы. Не уверен в том, что люди смогут понять всю глубину моих мыслей о нашей жизни и судьбе, но считаю, что даже если не попытаюсь издать это, то не выполню ту великую миссию, которую мне возложили на плечи». – Юнги всё это специально говорит боле высоким голосом, с длинными паузами, высокомерно приподнятым подбородком и с плохо скрываемым удовольствием на дне глаз от того, что своим дурачеством он вызывает у Чонгука. – Он прямо так и написал? – усмехаясь, спрашивает Чонгук. К ним подходит мужчина, похожий на владельца ресторана, и Юнги и Чонгук решают, что это его сын. Мужчина расставляет перед ними еду и, получив свою порцию благодарностей и заверений, что им пока больше ничего не нужно, удаляется. – Ну, не совсем так, – пожимает плечами Юнги. – Но смысл угадывался между строк. В любом случае, я проглядел первые четыре главы и последние две, одобрил и отправил главному редактору на утверждение. Надеюсь, править текст придётся в итоге не мне. – Ты это одобрил? – удивлённо спрашивает Чонгук. – Ты же сам только что говорил, как убоги эти «Размышления». – Ох, Чонгук-а, – Юнги наигранно качает головой. – Неужели ты меня совсем не слушаешь? Я столько раз тебе говорил, что дело не в том, хорошая эта книга или нет. Дело в том, будет ли это продаваться. «Размышления на горе» будут. Это псевдофилософия. Это несколько избитых мыслей, которые люди привыкли причислять к разряду глубоких. Все это прочтут, поймут и подумают, какие они, нахуй, образованные и какие они, блять, не такие, как все. Мальчишка-автор до конца своих дней будет считать себя Платоном XXI века, а также он наплодит ещё кучу похожих «Размышлений». И люди будут это читать, а мы будем получать деньги. Это называется капиталистическими отношениями. – Не уверен, что это можно назвать капитализмом, – неуверенно тянет Чонгук. – Капитализм это, не капитализм. Какая разница, если в итоге всё решают деньги? Даже то, что мы провозглашаем шедевром современной литературы?

***

– Кстати, три мои картины купил музей. Чонгук говорит это так буднично. Юнги спокойно размешивает соус в лапше, и они вроде как были в середине обсуждения фильмов Marvel, и Чонгук плохо пытался скрыть свою любовь к Железному Человеку, но Юнги его не особо осуждает, ведь даже исключив все замечательные и притягательные стороны Тони Старка, в итоге всё равно остаётся Роберт Дауни-младший, а Юнги всегда был слаб перед такими мужчинами. – Что? – Юнги закашливается, резко поднимает глаза и видит даже как-то немного замявшегося Чонгука. Чонгук обычно – воплощение силы и свободы; он олицетворение чего-то мощного, непоколебимого и притягательного в своих стремлениях изменить и создать что-то. Да, Юнги кажется, что какая-то часть ухмылок, ребячества и шуток остаётся напускной и остаётся призванной скрыть собственное неудовольствие и смущение перед той жизнью, которой Чонгук живёт. Но разворот плеч, твёрдо смотрящие вперёд глаза и гордость (а не гордыня) – всё это искреннее, всё это настоящие и всё это делает Чонгука тем огнём, из-за которого ещё не угасает вера в человека и, в частности, в искусство. Но сейчас Чонгук отводит взгляд в сторону. И Юнги отчётливо может видеть вновь вспыхнувшую в Чонгуке надежду на то, что он может. Но в Чонгуке также прослеживается какой-то иррациональный страх, будто Юнги (как и все долбоёбы до этого) скажет, что это всё несерьёзно; что эта покупка ещё ничего не значит; что Чонгук тратит своё время; что Чонгуку, блять, следует найти «настоящую» работу. И Юнги видит, как неудобно становится Чонгуку от собственных мыслей, ведь до этого Юнги был другим. И до этого Юнги говорил Чонгуку не потерять, блять, себя. А заминка Юнги с ответом, вызванная удивлением и волной счастья, более сильной от того, что Юнги (как и Чонгуку) не верится, только усугубляет всё. Но потом удивление проходит, счастье пробивается широкой улыбкой и высоким смехом, и Юнги спрашивает: – Правда? – желая услышать заветные слова ещё раз. – Да, правда, – облегчение Чонгука показывается в выдохе и на секунду расслаблено опустившихся плечах. – А что купили? – Юнги нетерпеливо ёрзает на стуле, облизывает губы и даже не представляет, как его счастье и радость от новости увеличивают счастье и радость в самом Чонгуке, говорившим себе до этого не обнадёживаться, чтобы потом не было больнее падать. В том, что в итоге придётся упасть, Чонгук даже не сомневался.

***

Они сидят в итоге несколько часов, но время уходить неумолимо наступает. Когда официант приходит забрать пустые тарелки, Чонгук просит счёт. Мужчина возвращается, Чонгук проворно берёт счёт в свои руки и на слова Юнги: – Я заплачу, – отвечает: – У меня купили три картины. Дай побаловать тебя, – он игриво улыбается, так, что у него начинают светиться глаза. – Ты безрассудно тратишь деньги, которых у тебя и так нет, – дует губы Юнги, чувствуя себя неловко из-за того, что Чонгук заплатил за него. Но Чонгук смотрит ему прямо в глаза, так, будто он уверен, что Юнги поймёт: – «Не бывает так, чтобы денег хватало. Одно из двух: денег нет совсем или денег не хватает»(3), – и Юнги, блять, понимает. И на его лице расцветает счастливая и прекрасная в своём удивлении улыбка: – Так ты прочитал? – Я же обещал, Юнги-а, поэтому я прочитал, – у Чонгука горят глаза и, видимо, он сам становится рад чужой радости. – И скажу тебе вот что: первые сто страниц я читал и думал, что так, это не то, чтобы шедевр, но, в принципе, нормальная вещь. А потом я начал читать дальше, и я, блять, понял, что это ёбанное искусство. – Критики засрали роман, – подмечает Юнги, чувствуя приятное тепло от того, что Чонгук тоже прочувствовал. – А разве мы не сошлись на том, что все критики – пустоголовые идиоты и ничего не понимают в творчестве? И Юнги смеётся, запрокидывая голову назад, и думает, что, блять, Чонгук – это ёбанная надежда.

***

– Уже поздно, – говорит Чонгук, останавливаясь у входа в ресторан и доставая из кармана джинс сигареты. Юнги замечает, что эта пачка уже более дорогого табака, и Чонгук ухмыляется: – Могу себе позволить, – а потом до Юнги долетает запах вишни. – И что с того, что уже поздно? – Юнги прячет руки в карманы, ведь зима уже почти наступила, на улице становится всё холоднее, а ночью температура опускается ещё ниже. – С того, что мой дом ближе, и с того, что переночуй у меня, – Чонгук говорит это совершенно спокойно и с привычной уже Юнги непринуждённостью, но Чонгук смотрит в сторону, а у Юнги чувство, будто он знает этого человека целую вечность. – Мне не пять лет, – замечает Юнги, уже в глубине души зная, что он пойдёт с Чонгуком. Он пойдёт с Чонгуком к нему домой, поедет с ним в другой город и последует за ним на другой конец света. То ли Чонгук просто из тех стремящихся изменить что-то романтиков, то ли к этому примешивается что-то ещё. – Но у тебя рост – пять сантиметров, – округляя глаза, невинно проговаривает Чонгук. – Тебя в темноте затопчут и не заметят. – Что? – прыскает Юнги, непонимающе смотря на своего собеседника. – Что слышал, Юнги. Ты крохотный, я могу положить тебя прямо к себе в карман. Я беспокоюсь за твою безопасность, — и Чонгук говорит это всё с детской наивностью и убеждённостью, что Юнги не может не рассмеяться. Юнги идёт за ним.

***

Юнги дрожит и пытается оказаться ещё ближе, ближе, ближе. – Тише, а то нас услышат, – низким и обезумевшим голосом выдыхает Чонгук, исступлённо целуя-кусая чужие ключицы и так сильно прижимая к себе, что Юнги горит. И Юнги кусает плечо Чонгука, давит зарождающийся в гортани стон, едва ли удерживается на чужих бёдрах. Юнги думает, что за соседней стеной спят Хогё с Джэмёном, что это не лучшее место и вовсе не лучшее, блять, время, но пальцы Чонгука играют на его рёбрах и рисуют на его коже, и Юнги никогда в жизни не испытывал такое удовольствие. Такую любовь.

***

Первое, что слышит Юнги, когда просыпается, – это смех Чонгука. Юнги что-то недовольно ворчит на это, накрывает голову одеялом и прижимает ноги к груди. Чонгук наигранно-недовольно ворчит: – Убери одеяло. Я вообще-то тебя рисую. – Воу, ты рисуешь меня, даже не спросив разрешения? – Юнги всё же убирает одеяло, но вместо того, чтобы хотя бы попытаться лечь так, как он лежал до этого, Юнги поворачивается на правый бок, смотрит на сидящего на полу в одних спортивных штанах Чонгука. У него на коленях блокнот, в руке – карандаш, а на щеке – пятно от грифеля. Юнги улыбается. – Покажи, что там у тебя, – просит он прежде, чем Чонгук успевает ответить. Юнги протягивает руку, и, когда Чонгук даёт ему лист со словами-оправданиями «я ещё не закончил, если что» в дверь стучат несколько раз и, не дождавшись какого-либо ответа, в комнату заходит Хогё. – Чонгук? – зовёт она. – Не хочешь позавтракать? Я тут решила попробовать новый рецепт, и мне интересно… А потом Хогё замечает лежащего на кровати и стремительно краснеющего Юнги и так и недоговаривает, удивлённо замирая в проходе. – Доброе утро, – выдавливает из себя Юнги, чувствуя, как у него краснеют щёки. А затем Чонгук нахально говорит: – Ну, по твоему удивлению, Хогё-а, я делаю вывод, что, по крайней мере, нас вчера не было слышно. – Чонгук! – одёргивает его Юнги, возмущённо хмуря брови. – О боже, – и сейчас начинает краснеть уже Хогё. – Так вы… Вы вчера… О боже мой. Чонгук! – наконец, злится она. – И когда Джэмён дома? Позорище! – и она хлопает дверью, но почти сразу же возвращается, чтобы крикнуть: – И никакого завтрака, ясно тебе, Чонгук? – она опять хлопает дверью, но на этот раз действительно уходит. Юнги кидает в Чонгука подушку, отворачивается под чужой громкий смех и бурчит из-под одеяла: – И как мне теперь смотреть ей в глаза?!

***

Юнги приходится выйти из комнаты, потому что ему ужасно хочется в туалет. И он пытается, ни на кого не глядя, пройти в ванную, но Хогё его останавливает: – Там Джэмён сейчас. – Ох, да, хорошо, – смешавшись, отвечает Юнги. И он уже собирается опять скрыться в комнате, но Хогё снова его окликает и предлагает сесть за стол. Юнги ещё больше смущается, но благодарно соглашается. К тому же, на кухне правда вкусно пахнет свежеприготовленной домашней едой, а Юнги действительно голоден. Юнги замечает, что, несмотря на свои слова, Хогё всё же достала четыре тарелки. Вся посуда вплотную друг к другу стоит на маленьком столе, а практически вся еда расположена на плите или на разделочном столике, но Юнги это всё же доставляет какое-то удовольствие. Юнги чувствует пристальный изучающий взгляд Хогё. Она будто пытается понять, почему Чонгук остановился именно на нём, но Юнги вежливо делает вид, что ничего не замечает. В какой-то момент Хогё хмыкает, и Юнги понимает, что во всей его фигуре она нашла какие-то нужные ей ответы. Наконец, из ванной выходит Джэмён, мальчик с вежливым поклоном здоровается, потом сразу же идёт к холодильнику за клубничным молоком, и Хогё поясняет (хотя Юнги ничего не спрашивает и даже не выказывает какого-либо удивления): – Джэмёну обязательно нужно, чтобы молоко было холодным и прямо из холодильника. И, наверное, Хогё собирается сказать ещё что-нибудь. Сказать, чтобы не сидеть в тишине и заполнить пустоту каким-нибудь разговором ни о чём. Но к ним присоединяется Чонгук, и атмосфера как-то сразу меняется. Чонгук моментально начинает смеяться над чем-то вместе с Джэмёном, делает комплимент Хогё по поводу кофты: – Ты выглядишь просто обворожительно. – Чонгук, – хмурясь, замечает Хогё, – Этой кофте несколько лет. И ты прекрасно её помнишь, – но всё же девушке не удаётся скрыть, что ей были приятны слова Чонгука. – Значит, – с лёгкостью соглашается Чонгук. – Ты уже несколько лет выглядишь в этой кофте обворожительно. Чонгук как-то заполняет пространство, как-то непринуждённо начинает разговор и оказывается очень доволен тем, что Юнги понравился Хогё. Джэмён же быстро съедает свою порцию еды, Хогё упихивает в него также немного овощей со словами о том, что «это очень полезно, все супергерои едят овощи, это даёт им силу». Джэмён недоверчиво смотрит на мать, замечает, что в мультиках Супермен ни разу не ел редьку. – Но в мультиках и не показывается, как Супермен чистит зубы, – замечает Чонгук. – Но все же мы знаем, что он их чистит. В истории просто опускают такие обыденные повседневные вещи, показывая лишь сражения со злодеями. Хогё кидает Чонгуку благодарный взгляд, Джэмён оказывается повержен, неохотно и с болезненным видом кладёт себе в рот немного зелени, а потом, получив безмолвное разрешение от матери и быстро уточнив, что ему всё ещё можно сегодня погулять с Инчжуном (одноклассник Джэмёна и его друг, живущий совсем рядом), уходит к себе в комнату «делать уроки», но на самом деле просто играть в компьютер.

***

Вся идиллия разрушается, когда в квартиру заходит хозяйка, открывая дверь собственным ключом. Хозяйка – женщина лет шестидесяти, грузная, тяжёлая, с тонкими губами, квадратным подбородком и лицом, будто ей все должны. Она оценивающе обводит взглядом помещение, как свекровь, обязательно желающая найти у невестки хотя бы один клочок пыли и ткнуть им ей в лицо со словами о том, что её «драгоценный сыночек не должен жить в помойке». Хозяйка неудачно пытается скрыть радость при виде грязной непомытой посуды, пятен красок на штанах Чонгука (от этих пятен она обычно переходит к тому, что Чонгук занимается полной хуйнёй и из-за таких, как он, не видать Корее светлого будущего). Но потом хозяйка – миссис Чхве, как Юнги узнаёт из испуганного лепета Хогё, – замечает самого Юнги. Её тонкие губы на мгновение образуют едкую усмешку и, моментально решив что-то про себя, она сразу обращается к Хогё: – Я что тебе говорила? – голос у неё звучный, громкий и противный. Дряблая кожа на её шее дрожит от каждого произнесённого слова, а сама хозяйка даже не желает садиться, хотя Хогё сразу же вскочила и предложила миссис Чхве стул. Чонгук же продолжает сидеть за столом, пытаясь удержать приветливо-равнодушное выражение лица, чтобы у миссис Чхве не было повода назвать его «маленьким неблагодарным паршивцем». – Я же тебе говорила, дрянь ты такая, не таскать своих хахалей ко мне в дом. Не превращай мою квартиру в притон! У миссис Чхве есть две вещи, из-за которых она постоянно затевает ссору со своими жильцами. Первое – эта работа Чонгука (хотя она считает это не работой, а простыми отговорками, чтобы не устраиваться куда-нибудь в приличное место. Приличное место, в её понимании, – это какая-нибудь компания, какой-нибудь офис, где все ходят в строгих костюмах со строгими лицами и говорят строгими голосами). Второе – это ребёнок Хогё. Миссис Чхве и могла бы простить девушки ранние роды, но если бы она родила в законном браке, сохранила семью и оказалась хорошей женой для своего мужа. Хогё родила в браке, но поскольку по двум остальным пунктам она провалилась, хозяйка считала ей «малолетней шлюхой», «дрянью», «проституткой» и «сволочью». Конечно, миссис Чхве была также уверена, что Хогё непременно желает охомутать её сына и заполучить её квартиру. То, что Хогё ни разу в жизни не виделась с её сыном, миссис Чхве не волновало. И вот миссис Чхве приходит в свою квартиру, видит какого-то испуганного её появлением паренька и чувствует, как ярость закипает в её груди. Миссис Чхве навещает своих квартирантов минимум раз в две недели, тогда, когда она чувствует такую дикую раздражённость, что уже начинает искать поводы сорвать на ком-нибудь свою злость. И два человека, достаточно бедные, чтобы они не могли разругаться с ней и моментально съехать, и которых миссис Чхве искренне не понимает и осуждает, являются идеальными кандидатами на роль груши для битья. Конечно, женщина их не бьёт, но орёт так знатно, что в итоге сама миссис Чхве несколько дней чувствует удовлетворённость, а Чонгук и Хогё – раздражение и обиду. И осознание того, что у Чонгука и Хогё портится настроение, а Джэмён иногда даже плачет, продлевает удовольствие миссис Чхве. В общем, Хогё ненавидит миссис Чхве, Чонгук – тоже, а Джэмён просто боится её. И миссис Чхве набирает в грудь побольше воздуха, чтобы обрушиться с праведным гневом на «слишком вольное, даже распущенное поведение» Хогё, потом перейти к тому, что она никудышная хозяйка и неудивительно, почему от неё ушел муж. А уж затем окончательно испортить всем день и поднять себе настроение монологом о том, что Чонгук занимается хуйнёй. А если Чонгук будет ещё злиться, спорить и огрызаться в ответ? Что ж, тогда гвоздём программы станет рассуждение о том, что «нынешняя молодёжь вообще не воспитана, что все вокруг козлы неблагодарные и что хотят-де бедную старушку довести до инфаркта». – Дрянь! – звучно повторяет миссис Чхве, но Чонгук, пытаясь сохранять напускное спокойствие и выглядя очень злым и даже немного смущённым от того, что вся эта картина разворачивается перед Юнги, перебивает хозяйку: – Вообще-то, Юнги со мной, – лицо миссис Чхве не успевает перекосит злоба из-за того, что её прервали, она мгновение обескураженно смотрит на Чонгука, переводит взгляд на Юнги, который решает, что сейчас самое время поздороваться, вежливо поклониться и попытаться не показаться таким уж мудаком в глазах женщины. – И что, что он с тобой? – подбирается, наконец, женщина. – Думаешь, тебе можно проходной двор тут устраивать? Напьются, а потом как начнут буянить, всю квартиру мне попортите. Сколько раз я говорила: не водить ко мне в дом никого, я не хочу, чтобы моему Чжингу-я достались одни развалины, – сына женщина называла никак иначе, как «Чжингу-я». Миссис Чхве была из тех женщин, которые чересчур сильно опекали своих сыновей; до самой старости считали их ещё маленькими детьми; а в качестве невестки искали девушку, способную занять роль няньки. – А чем ты занимаешься? – неожиданно обращается к Юнги миссис Чхве. – Тоже, небось, из этих, – и она кивает на Чонгука, под «из этих» подразумевая художников, деятелей искусства и просто раздолбаев. – Я редактор в издательстве, – сглотнув, отвечает Юнги, кидая неуверенный взгляд на Чонгука, ища тем самым поддержки. Несколько мгновений миссис Чхве молчит. Она облизывает губы, щурит глаза и пытается решить – достойная ли это профессия. Ведь если да, то тогда она может сказать Чонгуку, с кого брать пример. Если же нет, то тогда у неё есть прекрасная возможность обосрать всю молодёжь в целом, ведь на маленькой кухне собралось три её представителя и все три хуёвые. Миссис Чхве, наконец, принимает решение, кивает самой себе и вновь начинает говорить, игнорируя напряжённое молчание, стоявшее до этого. – Вот, – хозяйка указывает на Юнги и поворачивается к Чонгуку. – Вот, делом человек занимается. Времени зря не теряет, а ты? То сидишь в своей комнате, то бегаешь без гроша в кармане по Сеулу и близлежащим городам и деревням в вечных поисках чего-то. Мужчина не должен без дела слоняться по миру. Что ты за странник? Что ты такое вообще? Думаешь, ты почтовая лошадь? (4) Так вот я тебе говорю, этих лошадей у тебя несколько. И тогда они уже не гордые кобылы, доставляющие указы Императора. У тебя стадо испуганных животных, мечущихся из одного угла в другой и не способных найти своё место и применение своим способностям. Думаешь, убегая из Сеула, сможешь убежать от себя? А я знаю, что каждый раз, когда ты едешь в междугороднем автобусе, ты заранее понимаешь, что твоё «путешествие» тебе ничего не принесёт. – Довольно, – прерывает женщину Чонгук. Он не смотрит на неё, и Юнги видит, как на лице Чонгука ходят желваки. Он сжимает ладони в кулаки, тяжело дышит и сдерживается, чтобы не сорваться. – Злишься, – не вопрос, а утверждение. – Злишься, потому что я правду говорю. Неприкаянный ты. Неприкаянным и умрёшь. «Умный полководец не может победить благородного полководца, а благородный полководец не может победить удачливого полководца» (5). Воображаешь, что ты хотя бы благородный, да? Ну так знай, над благородными всегда возвышаются удачливые. Ты не выстоишь. – Миссис Чхве, – начинает Юнги раньше, чем успевает пожалеть об этом. – «Миром движет не талант человека, а что-то другое: лесть, деньги, коллективная злоба или глупое везение, не имеющие правил»(6), да? Ведь так вы считаете? Так? – хозяйка, обескураженная тем, что Юнги подал голос, растерянно хлопает глазами, но от удивления даже не отвечает. Да и Юнги и не надо её ответа. – Но тогда просто подумайте, к чему этот мир придёт, если в нём не будет достаточно бестолковых людей, которые были бы уверены, что этому миру нужны благородство души; отвага, чтобы это благородство проявить; и слепая вера в свои идеалы? Пусть побеждают удачливые, пусть они живут в богатстве, в почёте и в иллюзии собственного счастья и собственной необходимости. Но в итоге мир творят слепые романтики. И пусть они обречены на провал, но гордое поражение лучше подлого выигрыша. Вы можете считать, что Чонгук не делает ничего достойного. Считайте. Но пока этот человек ищет в складках моря и в песнях листвы что-то, что показало бы людям идеал, большинство ограничивают своё существование домом, работой и редкими попойками с друзьями. Это не жизнь, это театральная постановка. А если вы думаете, что Хогё не достойна вашего уважения, – девушка вздрагивает, не ожидая, что Юнги скажет и про неё. – То вы и тут ошибаетесь. Она справляется со всё той несправедливостью, которой подвергают её такие ограниченные люди, как вы. Она воспитывает Джэмёна как человека, не как куклу, призванную играть какую-то строго определённую социальную роль. И хотя бы в этом плане она сделала больше, чем вы со своими незаслуженными дифирамбами Чжингу-я. Миссис Чхве расправляет плечи, смотрит на Юнги снизу вверх и плотно сжимает губы, убеждаясь в том, что раздолбаи, ни на что негодные жалкие отребья, отказывающиеся жить, как правильно, общаются только с такими же раздолбаями. И она произносит с видом победительницы (хотя, возможно, она и была победительницей, потому что пока Чонгук и Хогё каждый день сомневались в истинности своего выбора, ничто не могло поколебать убеждённость миссис Чхве): – Все вы мыслями на троне, но все вы сидите в грязи. (7)

***

Миссис Чхве уходит, тщательно осмотрев картину; сделав Джэмёну замечание по поводу разбросанных игрушек; сказав Чонгуку в очередной раз, что «если он своими красками заляпает стены или полы, то отмывать он всё это будет за свои деньги». Чонгук решает не говорить о том, что он уже много раз замазывал пятна на стенах давно уже купленной светлой краской, подходящей по цвету. Миссис Чхве напоминает какого-то грозного инспектора. Она заглядывает в каждый угол и всё ей не нравится: начиная тем, в каком порядке стояли пачки риса в шкафу и заканчивая цветом штор. Чонгук же не без удовольствия отмечает, что эти шторы купила сама хозяйка. Но миссис Чхве сразу находиться и отвечает, что эти шторы хороши для весны-лета, но никак не для подступающей зимы. И вот женщина уходит. Но день, омрачённый встречей с нею, уже никак не может стать нормальным. Хогё и Чонгуку не хочется говорить о миссис Чхве в надежде на то, что это скорей изгладит неприятное впечатление. Но говорить о чём-то другом тоже было сложно, так как совсем игнорировать хозяйку было странно. И из-за попыток избежать упоминание её имени все разговоры будто были не на ту тему. Юнги начинает собираться, чувствуя, во-первых, то, как Хогё неловко из-за той сцены, участником которой невольно стал сам Юнги. А, во-вторых, он просто не мог найти причины остаться. Ему неожиданно стало казаться, будто бы он не на своём месте. Поэтому Юнги начинает собираться, но из-за этого некомфортная обстановка в квартире только увеличивается. Джэмён робко выглядывает из комнаты (он обычно старается спрятаться, когда приходит миссис Чхве, но миссис Чхве это не останавливает от замечаний и упрёков в сторону ребёнка). Он смотрит на маму в надежде на то, что она поймёт его без слов и ему не придётся решаться спрашивать разрешения. Но Хогё, поглощённая своими мыслями и загнанная в угол на собственной кухне, не может даже посмотреть на сына, чувствуя вину перед ним за то, в каких условиях Джэмён вынужден жить и какое у него детство. И какая у него будет жизнь, на которую обязательно наложит отпечаток бедность, безотцовщина и одиночество. – Мам? – робко зовёт Джэмён. Хогё вздрагивает, кидает взгляд на сына и нежно спрашивает, чего он хочет. – Можно пойти гулять? Инчжун уже на улице. – Да, конечно, – Хогё давит из себя улыбку, даже радуется тому, что Джэмён уходит, ведь, пока не будет сына, она сможет спокойно реветь, лёжа на своей кровати и проклиная весь мир. – Только будьте осторожны. И не ходите там, где проезжают машины, – и Джэмён, услышав то, что хотел, поцеловав мать, сразу убегает.

***

Чонгук вызывается проводить его, но разговор не клеится, и в итоге они идут молча. Юнги смотрит на мыски своих ботинок и нервно кусает губы, потому что ему отчаянно хочется убедиться в том, что это не их последняя встреча. Но Юнги никак не может подобрать нужных слов, а Чонгук идёт, нахмурившимся и погружённым в своих мысли, что Юнги тоже не добавляет уверенности. Они доходят до автобусной остановки, Юнги как-то неловко останавливается и сцепляет руки за спиной. Чонгук кажется удивлённым тем, что они неожиданно остановились. Он оглядывает остановку, размыкает губы, собираясь что-то произнести, но то ли не находит нужных слов, то ли вообще не находит, что можно сказать. – Приложение говорит, что автобус подъедет через семь минут. О, уже через шесть, – говорит Юнги, просто чтобы сказать хоть что-нибудь. Чонгук кивает, и Юнги сжимает челюсти. Он ещё смотрит на карту на экране своего телефона и желает, чтобы спасительный автобус приехал как можно быстрее. Не то чтобы Юнги чувствует себя некомфортно рядом с Чонгуком, но Чонгук упорно молчит и смотрит на окружающие его дома так, будто он видит их впервые. И сейчас для Чонгука нет никакого Юнги, а есть лишь необходимые шесть минут, которые он бестолково должен простоять на остановке, а потом поплестись домой. Юнги водит мыском ботинка по асфальту, чувствует, как начинают замерзать кончики его пальцев, и с облегчением замечает, что ему ждать только две минуты. Чонгук достаёт пачку сигарет из кармана, прикуривает, выдыхает дым в другую от Юнги сторону. А потом, когда остаётся одна минута и когда их охватывает беспокойное чувство того, будто бы они куда-то опаздывают, Чонгук поспешно выпускает дым, смотрит Юнги прямо в глаза и говорит: – Спасибо. Чонгук всегда говорит искренне. Юнги ни разу слышал фальши или притворства в чужом голосе, но сейчас одно простое слово заключает в себе столько невысказанной правды, что Юнги лишь отделывается каким-то «всегда пожалуйста», соединённым с улыбкой. И Чонгук замечает подъезжающий автобус, поспешно хватает чужую ладонь, сжимает пальцы так, что Юнги даже больно. Юнги приоткрывает рот, смотрит то на их сцепленные руки, то на неумолимо подъезжающий автобус, то на девочку лет тринадцати, бегущую к остановке. Автобус открывает двери, Чонгук в исступлении шепчет: – Только не исчезай. Только, пожалуйста, не исчезай. А Юнги приходится скрыться за дверьми общественного транспорта.

***

Комната Юнги находится в полумраке. Он смотрит в окно, видит залитые солнечным светом стены домов, стоящих на противоположной стороне улицы. У него приоткрыта форточка, в квартиру проникает прохладный воздух, но Юнги слишком лень и слишком всё равно, чтобы встать и закрыть окно. Он поворачивается на другой бок, кидает взгляд на рабочий стол. На столе лежат кипы бумаг, стоит чашка кофе, что он сделал себе с утра. Там же лежит телефон, ноутбук, ручки и тарелка, на которой до этого был салат (Юнги имеет нездоровую привычку есть во время работы). Юнги отворачивается, чувствуя себя предателем.

***

Юнги сидит на диване, в наушниках громко играет какая-то песня, слова которой он никак не может разобрать. И если чьи-то громкие голоса способны заглушить мысли в его голове, то одиночество, оседающее на кончиках замерзающих пальцев, проникающие в трещинки на губах и обхватывающие рёбра, ничего не может скрыть. Возможно, Юнги так тянется к Чонгуку, потому что у Чонгука есть то, чего нет у Юнги. У Чонгука волевой разворот плеч, твёрдость взгляда, решимость, вера. У Чонгука есть свобода. В Чонгука кидают камни общественного мнения; Чонгук подвергается пытками бедности, граничащей с нищетой; Чонгука тянут в свой плен различные сомнения, но Чонгук всё равно каждый ёбанный день выбирает искусство. И в этом есть какая-то глупость, наивность, слепое упорство. Но также в этом есть что-то, вызывающе восхищение и зависть, потому что таких, как Чонгук совсем немного. И потому что Юнги раньше был таким же, но разница между ними заключается в том, что Юнги сдался. И Юнги слепо летит на свет, ведь внутри него остался лишь только пепел, но необходимость чувствовать огонь никуда не исчезла. В Чонгуке есть множество других достоинств. И множество недостатков. У Чонгука сильные руки, прекрасные глаза, тёплый смех, напускное самодовольство, провонявшая дешёвыми сигаретами одежда, вечная готовность к тому, что Юнги окажется таким же, как все. И никуда не уходящий липкий страх от одной только мысли, что рано или поздно Юнги скажет: – Чонгук, попробуй устроиться на работу. А Чонгук и так, блять, работает больше остальных. Он просиживает целыми дня за мольбертом, у него болит кисть правой руки от постоянного рисования. Ему холодно, его мучает голод и усталость, когда он бродит по маленьким пыльным улицам крохотных деревень, когда он загребает ногами песок на пляже, когда он взбирается на гору, неизменно неся с собой краски и дикое опьяняющее желание найти что-то в необузданности волн, кривизне хребтов и разваливающихся лесенках. Чонгук думает, что он находит. Юнги знает, что это есть в самом Чонгуке. Юнги знает, что картины Чонгука живые, потому что сам Чонгук живёт. У Юнги на телефоне фотографии заброшенных уголков, в которых побывал Чонгук. У Юнги переписка, полная чужих рассказов об этих скитаниях. У Юнги четыре непроверенные рукописи, встреча с пожилой писательницей на следующей неделе, какая-то конференция, посвящённая проблемам языка, в пятницу. У Юнги на коленях включённый ноутбук с открытым файлом Wordа. И у Юнги написано только несколько предложений:

«В детстве он думал, что люди становятся взрослыми, когда достигают совершеннолетия. Потом ему казалось, что взросление наступает, когда заканчиваешь университет. Сейчас он понимает: ты становишься взрослым, когда разбиваются или предаются мечты. И он неожиданно осознаёт: он, оказывается, уже давным-давно старик».

***

Директор Чхве хвалит Юнги. Говорит, что Намджуну нравится с ним работать. И Юнги с самого начала понимает, к чему всё это идёт. Его окончательно утвердят в качестве личного редактора Кима, и неважно, что их издательство не предоставляет такие услуги. Для того, кто приносит хороший доход, кто заставляет бурлить научное сообщество, кто исправно поставляет статьи, хотя никакого официального контракта нет, тот, конечно, заслуживает некоторые привилегии. Но Юнги с трудом скрывает своё удивление, когда: – Мистер Ким написал мне письмо. Он сказал, что больше не желает писать научно-популярные статьи. Он хочет сфокусироваться на строго научной литературе. Конечно, его исследования публиковать будем мы, но тебе больше не придётся работать с мистером Кимом. И от Юнги требуется ещё больше сил и выдержки, чтобы скрыть радость. – Получается, что вы закончите работать над чем вы там сейчас работаете, и всё. Я тогда позже направлю вам список литературы, которую надо будет отредактировать к концу месяца. Потом директор обсуждает с Юнги ещё несколько организационных моментов, Юнги говорит, как ему, блять, повезло работать с Намджуном. Что это был бесценный опыт, что он получал безмерное удовольствие от каждой их встречи. Директору Чхве нравятся эти слова, он даже ещё раз говорит Юнги, какой он молодец, а потом привычно грузит работой, и только после всего этого отпускает своего сотрудника на волю.

***

Они доходят до предпоследней страницы, Намджун внимательно изучает каждую пометку Юнги, с двумя сразу же соглашается (то были допущенные по невнимательности опечатки), а потом привычно не соглашается с остальными и начинает спорить с Юнги. Юнги старается отвечать спокойно, он твердит себе, что всё, это конец. Что ему больше не надо будет видеть Намджуна, его противное лицо сноба. Не надо будет выслушивать снисходительные комментарии Кима, когда оказывается, что Юнги нихуя не ебёт в некоторые научные моменты. – Юнги-ши, это же проходится в старшей школе, – когда Юнги не понимает какого-то процесса, говорит Намджун с улыбкой, призванной быть вежливой, но она на самом деле только подчёркивает то превосходство, что ощущает Намджун над людьми, которых он считает глупее себя. – Ну, в старшей школе меня интересовали немного другие вещи, – старается сдержаться Юнги и с силой сжимает лист бумаги в своей руке. – Какие, например? – Намджун не выглядит заинтересованным, но иногда ему тоже хочется вести какую-нибудь непринуждённую беседу во время обсуждения правок. Видимо, его мозг всегда работает в нескольких направлениях одновременно. И Киму кажется кощунством тратить время только на одну задачу, поэтому он либо периодически встаёт, записывает что-то на листках бумаги, либо развлекает себя беседой с Юнги, как сейчас. – Я целыми днями читал книги, – не поднимая глаз, отвечает Юнги. – Тогда можно объяснить ваш выбор профессии, – произносит Намджун. Юнги кидает на него взгляд, но так же быстро возвращается к строчкам чужого текста. Юнги хочется сказать, что это нихуя, блять, не так, но сдерживается, потому что, во-первых, не с Намджуном говорить об этом, а, во-вторых, Юнги сам не хочет ничего вспоминать. После непродолжительного молчания Намджун неожиданно произносит: – Мой брат целыми днями рисовал. – Юнги удивлённо вскидывает брови, явно не ожидая, что Ким заговорит о Чонгуке. – У нас с ним абсолютно всё разное, начиная с родителей и заканчивая жизненными убеждениями. – Юнги щурит глаза, выглядит, наверное, слишком обескураженным, поэтому Намджун поясняет: – Его мать вышла за моего отца. Моя родная мать умерла во время родов, его настоящий отец неизвестно где. Чонгук даже не знает его имени, только фамилию. – Почему Чонгук не взял фамилию вашего отца? – у Юнги пересыхает всё в горле. И ему не хочется говорить о Чонгуке с Намджуном, но Юнги почему-то всё равно решается спросить. – Чонгук всегда хотел быть непохожим на меня. И не хотел до такой степени, что отказался менять фамилию. Мама уговаривала Чонгука, считая, что тем самым он наносит оскорбление и отцу тоже. Но он остался непреклонен. Удивительная упёртость для подростка, не находите? Юнги нерешительно кивает, а Намджун продолжает. И Юнги кажется: Намджун продолжает, потому что ему тоже иногда бывает одиноко среди своих книг, формул и оборудования. У него вряд ли есть друзья, только коллеги-учёные, с которыми не поговоришь о семье. А Юнги достаточно часто пил кофе на диване Намджуна, чтобы Намджун начал считать его чем-то вроде приятеля. Да и осознание того, что это их последняя встреча, развязывало язык. – Я искренне не могу понять Чонгука. Неужели он счастлив, рисуя эти свои пейзажики и не едя по несколько дней? – Юнги решает не рассказывать о том, что он знаком с Чонгуком ближе, чем Намджун может себе представить. Вместо этого он напряжённо слушает, чувствуя, как от него что-то ускользает. – У каждого человека свой взгляд на жизнь. Думаю, если Чонгук-ши продолжает писать картины, то его всё устраивает, – сглотнув, выдыхает Юнги. – Да, – Намджун откидывается на спинку кресла и задумчиво смотрит в сторону. – Может, вы и правы. Но какой толк в этих картинах? Он же не да Винчи какой-нибудь. Юнги открывает рот, чтобы возразить, но закрывает его прежде, чем решается что-либо сказать. Юнги чувствует себя пристыженным.

***

Юнги выходит на улицу, хочет сразу же быстрым шагом пойти в сторону остановки, но, стоит ему оказаться под заслонённым огнями ночного города небом, Юнги сразу же останавливается. Юнги чувствует себя потерянным. И Юнги совершенно не хочется находиться в своей квартире, потому что это означает не только одиночество, но и неизбежность оказаться один на один со своими мыслями. И поэтому Юнги испуганно замирает, ведь ему некуда пойти. И когда Юнги беспомощно оглядывается по сторонам, он чувствует вибрацию в кармане. Он достаёт телефон, видит высветившееся на экране имя, кусает губы, сжимает с силой мобильник и поспешно убирает. Он чуть ли не пускается бегом по улице. Он не знает, куда он направляется, он просто необдуманно мчится куда-то вперёд. Юнги не думает ни о чём, потому что даже не может. Он куда-то бежит, куда-то сворачивает. Ему нечем дышать, в груди что-то горит от недостатка воздуха. Но Юнги отчётливо слышит свои мысли о том, что Чонгук может больше ему не позвонить. Юнги довольно часто не берёт трубку, если он на работе. И тогда Чонгук либо пишет сообщение, либо перезванивает позже, либо ждёт, когда наберёт сам Юнги. Но телефон опять начинает предательски вибрировать в кармане. Юнги оказывается загнанным в угол, он думает, что он будет совсем мудаком, если проигнорирует Чонгука в шестой раз. И когда Юнги уже касается экрана, чтобы нажать на иконку с зелёной трубкой, звонок прекращается. Юнги облегчённо выдыхает, но звонок заканчивается, только чтобы начаться с новой силой. Юнги кусает губы, подносит телефон к уху и жмурится. – Юнги? – обеспокоенно спрашивает Чонгук. И Юнги, услышав волнение в чужом голосе, чувствует, как у него что-то скручивает в животе. – Почему ты не брал трубку? – Я был на работе, – лжёт Юнги. – Я знаю, что ты врёшь, Юнги. – Чонгук, наверное, хмурится. Чонгук, наверное, переживает. Чонгук, наверное, не заслуживает, блять, такого. Юнги кусает ребро ладони, чтобы не закричать. – Юнги, что случилось? Юнги, где ты? Юнги, с тобой всё хорошо? – Чонгук не получает ответов, а Юнги забивается куда-то между высотными зданиями, горящими и безумными глазами смотря на прохожих. – Чонгук, я не хочу потерять тебя.

***

Юнги сидит во мраке на кровати Чонгука, он кутается в плед и смотрит куда-то в сторону, но он всё равно не может ничего различить. Он молчит и следит за своим дыханием, потому что ему кажется, что если он не будет этого делать, то он задохнётся. У Юнги между рёбрами застревает чёткое ощущение конца. Чонгук сидит на полу, смотрит на Юнги и, видимо, чувствует то же самое, потому что он с мольбой произносит: – Я могу написать тебя?

***

Они исступлённо целуются. Они с силой сжимают друг друга в объятиях. Они переплетают пальцы. Они задыхаются. Они горят.

***

В какой-то момент Юнги начинает плакать. Возможно, он плачет с самого начала. Но он замечает свои слёзы только тогда, когда их с нежностью утирает Чонгук. Юнги всхлипывает, ему сдавливает грудь, и Юнги не может дышать, но Чонгук целует, целует, целует его. Юнги обхватывает родные плечи, прижимает к себе ближе и зарывает носом в изгиб шеи. Юнги скрещивает ноги на пояснице Чонгука, отчаянно хочет, чтобы ночь никогда не заканчивалась. Чонгук продолжает покрывать поцелуями его кожу, с такой безнадёжностью оставляет следы от пальцев. И с такой дикой яростью не понимает, почему всё должно оборваться. – Почему, почему ты не можешь остаться? – как безумный, повторяет Чонгук, а Юнги лишь давится собственным всхлипом: – Потому что я люблю тебя.

***

Юнги сидит на кровати, застёгивает пуговицы на своей измятой рубашке, а Чонгук предпринимает последнюю попытку: – Ты можешь остаться хотя бы до утра. Юнги в ответ молчит: он не находит в себе сил сказать «нет» Чонгуку ещё раз. Он лишь окидывает последним взглядом комнату, задерживается на своём портрете и устало шепчет: – Я сохранил тот портрет, Чонгук-а. На этот раз ничего не отвечает Чонгук. Он сидит позади Юнги, внимательно смотрит на человека, который скоро исчезнет, и надеется, что ему удастся урвать ещё хотя бы один поцелуй, горький в своём отчаянии и прекрасный в своей искренности. Юнги встаёт, разворачивается и совершенно случайно замечает бумагу. Юнги берёт её в руки, читает, счастливо и отчаянно улыбается и говорит: – Поздравляю. – Я хотел сказать при встрече, – зачем-то поясняет Чонгук, с удивлением понимая, что он был рад этой новости, потому что ему казалось, что ей будет рад Юнги. А теперь Юнги действительно счастлив, только Чонгук совершенно не чувствует удовлетворения. Чонгуку поразительно насрать. – Ты придёшь на открытие выставки? – Чонгук с трудом решается спросить. – Непременно. – Но это всё равно конец? – Это всё равно конец. – Ты скажешь, почему? – Я напишу.

///

Чонгук-а, Я хочу сказать тебе две вещи: во-первых, я тебя чертовски люблю, во-вторых, я ёбанный трус. Возможно, мне стоит добавить и третье – ты ни в чём не виноват, но это мне кажется бессмысленным, ведь причиной всему моё малодушие и мой страх посмотреть самому себе в глаза, а я это уже и так сказал. Помнишь, в нашу вторую встречу, когда мы сидели в том паршивом баре, ты спросил, почему я работаю редактором, ведь в здравом уме никто не будет этим заниматься? Не берусь говорить за всех людей, я уверен, что есть те, кому действительно нравится эта работа. Не всем же быть художниками, танцорами и музыкантами, правда? Но я могу сказать за себя. Я ненавижу свою ёбанную работу. И я ненавижу её потому, что я, блять, хотел стать писателем. Я хотел писать книги, публиковать их, создавать истории в своей голове, переносить их на бумагу и делиться ими. Я хотел изменить мир при помощи слова, но в итоге всего лишь добился разрушения мира своего. Если сказать иначе – я попросту сдался. Я отправлял рукописи – мне их возвращали. Я обивал пороги издательств – меня слали нахуй. Я писал и писал электронные письма – они так и оставались без ответа. Да, у меня есть пара публикаций: какие-то херовые рассказы в каких-то херовых журналах, и я об этом позоре даже не хочу вспоминать. Но знаешь, что самое обидное? Я читал, читал и до сих пор читаю чужие произведения, и я, блять, не понимаю, чем я хуже. Я, блять, не понимаю, почему какая-то низкопробная херня, лишённая художественной ценности, утверждающая ложные идеалы и являющаяся всего лишь развлечением на пару часов, издаётся огромным тиражом, а мои рассказы, повести и романы (да, я даже написал два романа, только какой в этом толк?) пылятся у меня на полках, уже не нужные даже мне. Назови меня тщеславным. Назови меня самовлюблённым, но я искренне уверен в том, что мои книги лучше, правдивее и нужнее, чем большинство говна, заполонившего полки в магазинах и домах. Оставляю тебе свой последний рассказ – сам решай, писатель я или нет. И тебе даже не придётся врать мне в лицо, говоря, какой это ёбанный шедевр, если ты его таковым не посчитаешь. Я проиграл, Чонгук. Нет, не отрицаю, что-то для развлечения тоже необходимо. Когда кто-то отработает смену часов восемнадцать, то этот кто-то если и решит что-то почитать, то вряд ли что-то глубокое, философское и утверждающее, что мир вовсе не такой идеальный, каким его любят рисовать. Но сводить всю литературу к литературе развлечения? Это ёбанное преступление против человечества. Я работаю в издательстве, я знаю, что мы публикуем, а что – нет. И, поверь мне, очень редко издаётся что-то действительно стоящее (чаще всего издаётся либо с крохотными выплатами автору, либо вообще за счёт самого создателя). Но зато любовные романы, рассказы-приключения, убогая лирика с пометой «метафоричная и глубокая», чтобы любой человек прочитал, понял смысл (который нахуй лежит на поверхности, и даже не надо напрягаться, чтобы отыскать его) и посчитал себя образованным, культурным человеком, способным понять такие великие, блять, стихотворения, издаются постоянно. Меня тошнит, Чонгук. А ещё меня душит зависть. Я уже говорил, что я – ёбанный трус. Так вот, ты таковым не являешься. Ты продолжаешь писать свои картины, ты продолжаешь пытаться чего-то добиться, ты продолжаешь посвящать себя искусству. Да, ты рисуешь те портреты на заказ, да, иногда ты разгружаешь грузовики по ночам (да, я знаю об этом), да, зачастую тебе нечего есть. Но тебе нечего есть не потому, что ты какой-то лентяй, живущий на мизерное пособие по безработице и отвергающий предложения поработать уборщиком, ведь «это грязная работа, я выше этого». Тебе нечего есть потому, что ты до сих пор нахуй уверен, что лучше иметь пустой холодильник, чем пустую душу. И я уважаю это. И я этому завидую, ведь где-то на моём пути мне не хватило ни силы воли, ни твёрдости духа, ни уверенности в том, что я вообще делаю. И вот. Вот наконец твои картины начинают выставлять. О тебе начинают говорить. Твои картины даже не оплёвывают тупые долбоёбы своим тупым мнением. Тебя не позорят сраные критические статьи, в которых люди утверждают, что они уж смысл постигли. Не отрицаю, такие идиоты есть и, наверное, ещё найдутся. Но тебя поняли, Чонгук. Тебя нахуй поняли. И я так тобой горжусь. Так, блять, горжусь. И я так рад, что твою живопись не опозорили неучи. Я стоял на открытии твоей выставки, смотрел на тебя и восхищался. Восхищался точно так же, как когда в первый раз увидел твою картину в квартире Намджуна. Восхищение, смешанное с ужасом перед чем-то необъятным и непостижимым. Ужасом перед необузданной стихией, перед силой, перед свободой. Ты – олицетворение свободы, Чонгук. Я не могу быть с тобой, Чонгук-а. Либо я потащу тебя на дно своей ненавистью к себе, к искусству и ко всему миру. Либо я сгорю в своей зависти, а последнее, чего я хочу, – это разрушить тебя. Я не хочу становиться балластом, не хочу обманывать тебя, не хочу думать о том, какой же я чёртов слабак, раз позволил миру победить себя. Я так чертовски люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты был счастлив. И поэтому прощай. Прощай, Чонгук-а.

Юнги ещё не знает, что в тот самый момент, когда он кладёт письмо на стол и исчезает из квартиры, в нём что-то загорается.