Теплый ветер

Солнце садится. Его лучи раскрашивают город красно-розовыми мазками. Каркасы наверший общественных зданий блестят медью, дома и сооруженные в дырах между домами бараки кажутся кораллового цвета. Улицы полны, даже шумны, но нет толчеи — скорее все по-деловому суетятся в предверии праздника. Погода тёплая и сухая. Поворачиваю голову на солнце, нежусь в последних на сегодня его лучах. Сижу на террасе на крыше дома, за узеньким чайным столиком, с информационной панелью в руках. Завтра будет выходной, как и ближайшие несколько дней. Не для меня, конечно, вернее для меня не в полной мере, однако предчувствие праздника сглаживает это обстоятельство. Я откладываю панель на стол и прикрываю глаза. День был очень насыщенным. Где-то — кажется, очень далеко, скрипает дверь, и я слышу шаги — от выхода на терассу до перил. Напрягаюсь. — Красиво. Распахиваю глаза, разворачиваюсь на голос, приоткрываю рот. — Джулиан. Не хочется скрывать удивление. Он тоже поворачивается ко мне, завершая свое короткое свидание с городской панорамой. — Элим. И улыбается. Такой же. Прошло ведь почти ничего. — Сядешь? Он кивает, подходит. Опускается на плетеный стул напротив меня. — Привет. Ну и жара у вас тут. — Да? А я не заметил. Наверное, чересчур для флотской униформы. Ты здесь по какому-то делу? — Я приехал к тебе. Задумываюсь. Рассматриваю его лицо, руки, сложенные на краю столешницы, очерчиваю взглядом легкий защитный жест — выдвинутые вперед плечи. — Ты давно на Кардассии? — Всего пару часов. — И зачем я тебе? — Я думал, ты будешь скучать. Сглатываю, качаю головой. Затем осматриваюсь — нет ли кого на крышах соседних домов, не смотрит ли кто из окон. И возвращаю взгляд ему в глаза. — Джулиан. Ты же понимаешь, что я отвечу. Он быстро облизывает губы. — Конечно. Поэтому я здесь. — Нет, не поэтому. Это несправедливо. — Что ты имеешь ввиду? — Ты понимаешь. — Я что, не имею права навестить старого друга? Зажмуриваюсь. Ком встает в горле. Но говорю: — Это бесчестно по отношению к Эзри. — Что ты имеешь ввиду? Я открываю глаза, и понимаю, что весь как на ладони перед ним. Рассматриваю его глаза, которые он делает нечитаемыми, его замысловатые черты лица. Смотрю на шею, на руки, на плечи, силясь что-то понять. — Сколько мы не виделись? По-земному, имею ввиду. Я так и не смог перевести. Он улыбается: — Где-то два года. — Ты все такой же красивый. Он опускает глаза, перебирает пальцами по столу. Ощущение, что у меня внутри морской еж. — Да. Ты прав, — немного дергает верхней губой. — Это и вправду бесчестно. Я опять ревизирую панораму вокруг: пустые окна и крыши. — Ты же понимаешь, что она узнает. Рано или поздно. Он качает головой: — Она и так знает. — И чего же ты ждешь, Джулиан? Я должен как добрый друг сесть и помочь тебе разобраться в себе? Он сжимает руки в кулаки. — Нет. — Это обидит ее. Очень сильно. Понимаешь? — Она знает. Гарак... я скучал по тебе. Я закусываю левую щеку до крови. — Я тоже, Джулиан, — смотрю на его руки, и меня дерёт изнутри. — Я не могу ранить ни ее, ни тебя. Эзри — прекрасная девушка. — Да. — Не понимаю, почему ты здесь. Он хмыкает, поджимает губы. — Хотел увидеть пару седых прядей у тебя в волосах. — И как? — Не увидел. Она обо всем знает. — И что? Отпустила тебя в тур на Кардассию Прайм? Он закрывает лицо руками. Сжимает. — Пожалуйста, давай не будем об этом. Вся его поза становится вывернута, закручена вовнутрь. Я едва понимаю, что происходит. Не могу больше этого выносить. — Джулиан... — гоню теплые слова с языка, — ...пойдем внутрь. Он опускает плечи, убирает руки от лица. Глаза мне кажутся влажными. Забираю планшет со стола. — Там еще жарче. — Там будет так, как ты захочешь. Прищуривается. — Хорошо. Тогда двадцать шесть в цельсиях. — Щедро. Спасибо. Я встаю из-за стола, и Джулиан поднимается следом. Мы смотрим друг на друга, недолго — немая, и, кажется, дурацкая сцена. Я поудобнее перекладываю планшет в руке, направляюсь к двери. Слышу, как он идет следом. Лестница на крышу длинная — проходящая чердак насквозь, железная, винтовая. Как только мы оказываемся на верхнем этаже, я подхожу к стенной панели управления, опускаю температуру на полтора десятка градусов. Делаю освещение ярче. — Спасибо. — Уж извини, гостей я не ждал. Хочешь чаю? Или, может, чего-нибудь выпить? Поесть? Меняю еще пару характеристик — среднюю температуру воды в кране, светопропускаемость оконных стекол. Джулиан подходит и кладет руку мне на плечо, рассматривая панель. Затем наклоняет голову и целует меня в шею под ухом. Я сохраняю характеристики — в коридоре становится заметно светлее, и разворачиваюсь к нему. Он перемещает руки мне на бедра, смотрит прямо в глаза. — Прости меня, Элим. Я был таким глупым. Начинают шуметь вентиляторы охладителей. — Никогда не был. И он целует меня. Будто теплый ветер. Я боюсь пошевилиться, спугнуть — вдруг мне все только кажется. Отвечаю. Одними губами, чудовищно долго и робко. Когда он отстраняется, я разглядываю его глаза, и мне становится больно. Бог знает, сколько я мечтал увидеть в них это выражение. — Ты прощаешь меня? Больше не могу. — Я люблю тебя. Мне, наверное, стыдно. Но на самом деле я счастлив. Джулиан опускает глаза, прерывисто вздыхает. Проводит вверх-вниз мне по талии, потом чуть разворачивает и достаточно сильным толчком о плечо прижимает к стене. Я едва не роняю планшет. Он наваливается на меня, утыкается носом в шею. Я осторожно кладу руку ему на спину, поглаживая. Он прогибается, кусает. Целует, выпрямляется, и еще сильнее вдавливает в стену. — Элим... Кладет руки мне на бедра, сжимает их. Мажет мимо губ. Я немного раздвигаю ноги, и он вписывается бедром между них. — Я тоже скучал. Мечтал, чтобы мы еще когда-то увиделись. Царапает пальцами мне по ребрам, затем ослабляет хватку. Отрывает от стены, обнимает сильно. Утыкается носом в плечо. Я обхватываю его обеими руками в ответ. Приглушенно: — Не могу тебе ничего на это сказать. — Джулиан... Он отпускает, чуть отстраняется, застывает напротив и смотрит внутрь меня. — Молилась ли ты на ночь, Дездемона? Я любуюсь его лицом, абрисом фигуры, жестким взглядом в контрастно рисующем, все еще довольно тусклом свете интерьерных ламп. — Вопрос не ко мне. — Да, правда, к тебе без вопросов. — Ты хочешь обсудить со мной пьесу? Он опускает глаза, усмехается: — Нет. Ты хочешь меня сейчас? — Если ты не задушишь меня за это. Проводит указательном пальцем снизу вверх по грудине, по срединному гребню, очерчивая его сквозь одежду. Восстанавливает зрительный контакт. — А ты не замерзнешь? — кивает головой в сторону вентиляционных решеток. — Зависит от того, чем ты хочешь заняться. Кажется, что секунду-другую он действительно что-то решает. Его взгляд холодеет. — Я хочу взять тебя. — В спальне или сразу же здесь? — Ты совершенно не сопротивляешься. Я поднимаю брови. — Мы можем остановиться прямо сейчас. — Я думал, все будет совсем по-другому. Опускает руку. — А как? — Давай пойдем к тебе в спальню. — Джулиан... Он морщится: — Я думал, мы будем с тобой обсуждать книги. — Мы можем начать. — Дружба похожа на любовь, но гораздо менее уступчива. Я закусываю губу. — Смотря у кого. — Ты хочешь меня? — Да. — Сильно? — Если бы было можно, я бы забрался тебе под кожу. — Да... температура снижается. Мне теперь гораздо легче дышать. Посещает страшная мысль. — Джулиан, а ты хочешь этого? — Ну я же сказал. — А ты хочешь этого головой? — В том-то и дело, что да. Я смотрю на него, и невольно вижу ребёнка. Милого, дорогого, очень взрослого ребёнка. — Я тебя ни к чему не обязываю. И ни за что не буду винить. Чувствую себя неразумным рядом с ним. — Давай ляжем. Если у меня встанет, я трахну тебя. — Хорошо. Он отпускает меня, отстраняется. — И еще... пожалуйста, принеси мне воды. — Пойдем. Спальня на этаж ниже, кухня под ней. Я киваю в сторону лестницы, затем двигаюсь к ней. Джулиан за мной следует. Спускаемся на два пролета, оказываемся на кухне. Он остаётся у входа и наблюдает за тем, как я подхожу к обеденному столу, оставляю там планшет, нахожу в шкафу чистую чашку и наливаю воды. Когда я возвращаюсь и отдаю ее ему, он выпивает все залпом. — Можно еще? Вторую чашку он опустошает только на треть. — Все хорошо? — Да. Спасибо. Пойдем? Мы поднимаемся выше по лестнице. На этот раз на второй этаж. — Что ж... если что, ванная — за эту дверь, — указываю направо, — хотя туда можно войти и из спальни. Проходим в комнату напротив лестницы. — Не выключай только полностью свет. — Да я и не собирался. Я прохожу вглубь, распахиваю и фиксирую правый занавес балдахина на опоре. Джулиан стоит в дверях пару секунд, потом расшнуровывает, снимает и ставит слева от входа ботинки. Я сажусь на край матраса ближе к изголовью, он подходит и становится передо мной. — Просто пока полежим. — Хорошо. Я скидываю тапки, забираюсь немного вглубь и ложусь. Джулиан располагается рядом, поворачивается лицом ко мне. Спокойно закрывает глаза. Еще полчаса назад я и не думал, что он может вот так вот явиться. Еще два дня назад, делая плановую уборку используемых помещений, я думал, как же страшно, что он никогда не приедет. И сейчас хочется хоть намека на определенность, и того, как, кажется, спокойно его лицо сейчас, мне хватает. Тоже закрываю глаза. Слушаю очень внимательно его дыхание. Он немного пододвигается. — Не смотри. И не трогай меня. Я тоже не буду смотреть. Кладет руку мне на щеку, оттуда проводит до шеи, по плечу, по руке. Перекладывает на талию. Ощупывает боковые гребни. Ведет рукой вниз, по бедру, потом переходит на ягодицу. Я сжимаю губы, сосредотачиваюсь. Он гладит копчик, забирается под камзол, очерчивает пальцами низ спинного гребня. Сжимает его. Я сглатываю. Перемещает руку под камзолом мне на ребра, потом на живот. Ощупывает его продолжительно. Убирает руку. Слышу: — Ты похудел. — А ты все так же напоминаешь гуманоидного Гагха. Раз уж мы обмениваемся оскорблениями. — Это не было оскорблением. — Внешние изменения несут за собой изменения внутренние. — Ты невыносим. Он пододвигается еще ближе, кладет руку мне на затылок, и я чувствую его губы на своих. Целуемся — мягко, развязно. Он запускает язык мне в рот, я посасываю его, затем произвожу зеркальное действие. Потом он перемещает руку — придерживает мне челюсть, облизывает мой рот докуда дотягивается. Отпускает, целует меня с поразительным вниманием. Отвечаю. Кладет руку мне на грудину и отталкивает. Говорит: — Теперь разрешаю. Я открываю глаза и встречаю его взгляд. Он прикусывает и отпускает нижнюю губу. — ...и трогать? — И трогать. У тебя вкус крови во рту. — Теперь не у меня одного. Я осторожно касаюсь волос у него на затылке, провожу до угла челюсти и вниз, по шее, до ключиц. Большим пальцем вычерчиваю линию от яремной ямки вдоль ключично-сосцевидной мышцы и обратно. Провожу вниз, по груди, по талии, поглаживаю его бедро, ягодицу, низ спины. Перемещаю руку на верх спины и так там и оставляю. — Я думаю, мы можем раздеться. Он кладет руку мне на пояс, цепляет и дергает на себя, заставляя приблизить бедра. Расстегивает пуговицу и ширинку. Забирается внутрь, кладет через трусы средний и указательный палец на вход в лобковую сумку. Я цепляюсь, сжимаю кожу у него на лопатках. Замечает: — Ты такой мокрый... — Да. Мы вроде хотели раздеться. Вынимает руку, снимает мою у себя со спины. Перекладывает ее себе на пах. Рассматриваю линию его бедер очень внимательно. — Чувствуешь? — Более того, Джулиан, я это вижу. Флотская униформа как трико. Я наклоняюсь, целую его шею, плечо. Кусаю. Он мычит, довольно громко. Кусаю немного грубее, затем зализываю. Сжимаю руку на паху. Постанывает. Облизываю ушную раковину. Он цепляет пальцами собачку молнии сзади на моем камзоле. Расстегивает, распахивает, царапает спину. Я тихо рычу, утыкаясь ему в плечо. Доходит до пояса, тянет его вниз, затем отпускает и отстраняется. — Все, дальше ты на самообслуживании. Я приподнимаюсь, вынимаю руки из рукавов, скидываю камзол с кровати со своей стороны, он застревает между ней и тканью балдахина. Выпутываюсь из штанов, стягиваю носки, оправляю все туда же. Поворачиваюсь, смотрю, как Джулиан заводит руку за спину, расстегивает молнию комбинезона. Снимает его, относительно аккуратно складывает. Смотрит на меня как-то нежно. Затем разворачивается, помещает сложенное на пол. Выворачивается из водолазки, кидает ее поверх. Подползает ко мне. Черчу взглядом по его шее, рукам, торсу, бедрам. — Да... все еще Гагх. — Трусы снимай. — Хорошо. Кладу руки ему на талию, притягиваю к себе, прижимаю его бедра к своим. Просовываю большие пальцы под резинку его трусов, спускаю вниз. Он целует мою шею, кладет руки мне на ягодицы, сдавливает, затем цепляет и стягивает мое белье. Я сдвигаю его трусы почти до колен, чувствую, как его член упирается мне в живот. Он кладет руки мне на плечи, отталкивает. — Правда, снимай. Я выпутываю ноги из трусов, он производит аналогичное действие. Скидываем их к своим одеждам. Кладет руку себе на пах, делает пару движений вверх-вниз по стволу. Выступает смазка. Он смотрит вниз — на вход в мою лобковую сумку. Я придвигаюсь. Он кладет руки мне на бедра, опрокидывает на кровать, наваливается сверху. Чувствую его вес, раздвигаю ноги. Он выпрямляется, располагается удобней, поднимает мои бедра, упирает член во вход в сумку. Я запрокидываю голову, закатываю глаза, прикрываю рот кистью руки, закусываю кожу. Он толкается, и комнату засыпают черные точки. Держу взгляд наверху, что бы из глаз не полились слезы. Задерживаю дыхание — ничего, это закончится. Он выводит член и толкается снова. Повторяет. Я рассматриваю пятна перед глазами. Голова сильно кружится — а я ведь даже не был чересчур возбужден. Закусываю руку сильнее. Толкается еще и еще, потом еще и еще, я начинаю «вылетать». Заставляю себя оставаться здесь и сейчас. Еще и еще. Сжимаю свободной рукой простынь. Внезапно чувствую на лице его взгляд. Он замедляется. Слышу: — Стой... тебе больно? Я выпускаю изо рта руку, все так же держу глаза наверху. — Очень. Получается совсем не то, что я планировал выговорить. Он останавливается, затем резко вынимает. — Черт. Падает справа на постель. Я опускаю глаза на него и понимаю, что текут слезы. — А? — Прости... прости меня. Почему ты не сказал?.. Трогает мое бедро, я старательно возвращаюсь в сознание. — Не хотел. — Господи, Элим... прости. Наконец вижу его, и становится как-то спокойнее. — Джулиан. Несколько раз моргаю, пока зрение не фокусируется на нем. Смотрю в глаза с сузившимися зрачками, на приоткрытые губы, на плечо, ходящее от частого дыхания. Он опускает взгляд, кладет два пальца на вход. — Больно? — Да. Я облизываю пересохшие губы, и тоже смотрю вниз. Вижу, как сфинктер лобка непроизвольно ритмически сокращается. Прикосновение пальцев едва ощущается. — Что я сделал не так? Перевожу взгляд на его лицо. — Все нормально. — Я должен был растянуть тебя? Насколько я знаю, строение сумки этого не предполагает и... — Джулиан. — Господи, какой же я дурак. — Джулиан. — Я ведь мог навредить сильнее. Ты делал такое раньше? — Джулиан. — Это же, получается, физически не возможно без боли... Я кладу руку на линию его подбородка, мягко поднимаю, побуждая посмотреть на меня. — Джулиан, перестань. Теперь я могу внимательно рассмотреть зрачки, пришедшие в норму. — Если тебе больно, ты должен об этом говорить. — Кто теперь еще кого учит. — Элим... — Безболезненно можно погружать только в начало, на глубину где-то в полпальца. Дальше идет сужение. — Я... почувствовал. — Я пробовал в юности. — С кем? — С одногрупником. Раза два. — А потом? — Ничего. Это малозначительно. Он хмурится. — Да? — В культуре этого нет. Рассматривает мои глаза, облизывается. — Понял. — Джулиан... — М? Подаюсь вперед и целую его. Прикусываю, оттягиваю, отпускаю нижнюю губу, он открывает рот. Сую внутрь язык, он встречает своим, и мы играем в глупый, смешной змеиный танец. Я перемещаю руку вниз, ему на бедро, потом соскальзываю на пах. Поглаживаю его член, достаточно мягкий. Стимулирую основание. Затем отпускаю, перемещаю на ягодицу, сжимаю. Он прерывает танец и стонет мне в губы. — Чего еще хочешь? Он распахивает глаза на меня, и по телу пробегает приятная дрожь, не лучшим образом отдающаяся в паху. Я опять беру в ладонь его член. Он прищуриваются, препарирует меня своей темнотой глаз. — Тебе ведь больно еще. У меня есть регенерирующий гель с собой. — Ого. Дорогой доктор, неужели вы предполагали этот расклад? — Я вообще не знал, какой мне предполагать расклад. Убираю руку. — Да? Облизывается. — Допускал, что могу не обнаружить тебя нежащимся на солнце на крыше дома, — уводит взгляд. — Допускал, что найду тебя раненным в полуподпольном медцентре после какого-нибудь контрреволюционного покушения. Или что-то еще. Информация до звёздного флота доходит не так быстро, как ты думаешь. — Странно. Я думал, мои отчеты по подпространству достаточно полны. — Тем не менее, они полны раз в три дня. — Ты волновался. — Я не знал, чего ожидать. — Каждый раз, посылая отчет, я этого не знаю. — И я не знал, чем ты можешь быть занят. — И, тем не менее, прибыл в канун празднеств. Проводит рукой мне по бедру. — Да. Я прикрываю глаза, слушаю прикосновение. — Если хочешь, можешь потом нанести мне его. — Сделаю. И... хочу еще кое-что. Слащавые фразы штурмуют язык. — Что? Он убирает руку с бедра, берет мою ладонь и подносит пальцами к своим губам. Смотрю. Берет указательный и средний в рот и мягко посасывает. Я не совсем улавливаю суть процесса, но теплый и влажный язык, скользящий между пальцев, приятен. Стараюсь не возбуждаться. Джулиан пододвигается ближе, выпускает изо рта пальцы. Капля слюны падает на простынь. — У тебя потемнели гребни. Внизу нормально? — Терпимо. Смотря что ты собираешься делать. — У кардассианцев там немного иначе... — он облизывает губы. — Я хотел бы, что бы ты вставил палец мне в анус. Около входа со стороны яичек — ты поймешь, ошибиться сложно — располагается простата. Я хочу, чтобы ты простимулировал ее. — Хорошо. Я запихиваю подсохшие пальцы себе в рот, значительно увеличиваю количество слюны, затем перемещаю руку вниз, раздвигаю сухими пальцами ягодицы, мокрые кладу на сфинктер и немного массирую. — Мне нужно расслабится. Смотри мне в глаза. — Как скажешь. И я смотрю в них. Думаю невольно о их красоте. Взгляд спокойный, и вместе с тем очень настойчивый. Я как кролик перед удавом. Смешно. Проскальзываю указательным пальцем внутрь, получается легко. Немного сгибаю, веду по стенке вглубь, ощущаю что-то вроде уплотнения. Поглаживаю его. Он немного улыбается. — Ммм... да... Думаю, как лучше это сделать. Пытаюсь прочитать ответ во взгляде, и понимаю, что нужно продолжать. Проникаю чуть глубже, потом , надавливая, почти вынимаю. Он прогибается в спине, и я чувствую — значительно расслабляется. Повторяю движение еще дважды, он кусает губы и постанывает. Продолжаю. Чувствую в его взгляде поволоку возбуждения, но он такой же внимательный. В паху отдает неприятно — член внутри набухает, и внутренность сумки саднит. Я тону в его глазах. Кажется, что можно, и я добавляю еще один палец. Постепенно понимаю, что чувствительна довольно обширная область, стимулирую шире и глубже. Он закрывает глаза, утыкается лбом мне в плечо. Бормочет: — Элим... можешь быстрее. Я чуть ускоряюсь. Он часто и тяжело дышит. Начинаю надавливать сильнее, он сдается, сдавленно стонет. Немого приподнимает голову и кусает меня в шейный гребень, где он идет по трапецевидный мышце. Чувствую усиление возбуждения и боль внизу, стараюсь на ней и состредоточиться,что бы не ухудшать своего положения. Но меня мало волнует... Джулиан сильней выгибает спину. Я ускоряюсь, увеличиваю давление. Выворачиваю из под себя вторую руку, обхватываю основание его члена. Провожу вдоль ствола несколько раз. Он рычит, отпускает мою шею. Утыкается в место укуса сомкнутыми зубами. Я делаю движения короче и интенсивнее, он стонет отрывисто, и это, кажется, продолжается долго, пока его сперма не забрызгивает мне живот. Вынимаю пальцы, кладу руку ему на бедро. Он несколько секунд лежит без движения, потом пару раз целует меня в шею, отстраняется, раскрывает глаза на меня. Говорит: — Мне понравилось. Я целую его — так страстно, как только умею. Он поддается — и я не хочу затягивать, мне не нравится, когда он поддается, но облизываю его небо, плетусь языками, посасываю губы. И прекращаю. — Джулиан. — М? — Джулиан... — Я начинаю думать, что тебе просто нравится мое имя. — Мне нравится больше, чем имя, — интонация выходит по-дурацки страстная, будто я захлебываюсь. — Тебе точно понравилось? — Да. — Тогда мы можем делать это еще. Раньше не думал, что тебя это устроит. — Раньше не думал, что мне это нравится. Хотя, наверное, тут дело не в действие. — А в чем? — Не заставляй меня этого говорить. — Не говори. — Я доверяю тебе. Кажется, морской еж, засевший во мне еще с крыши, перекувырнулся в районе груди, упал вниз и выскочил через глотку. — Прости. — Как давно ты любишь меня? — Тяжелый вопрос. — Не по факту, по сути. — С того момента, как ты вошел в бар, а я был пьян и умирал от своего безрассудства. — Твой флирт был таким очевидным. — Но ты не верил мне. — И не только поэтому. Ты наврал специально? — Конечно. — Зачем? — Чтобы ты научился. Чтобы понял. — Но я понял и еще кое-что. Да, понял. Но... — Я не мгновением не надеялся, что могу ждать взаимности от тебя, когда ты повзрослеешь. — А раньше? — Ты знаешь. — Элим. — Все равно. Но раньше я мог тебя обмануть. — И обманул. Единожды. И очень бездарно. — Спасибо. — Я поверил в то, что ты всегда лжешь. — Да, так оно и есть. — Уверен? — Да. Это было бездарно, — сглатываю слюну. — Но правильно. Он улыбается. — Я остаюсь здесь на праздники. — Да? Прищуривается. — Остаюсь у тебя. Теперь улыбаюсь и я. Немного неловко, но... Сдаюсь собственному болтливому языку. — Можем сходить в душ. Потом можешь нанести гель. А затем сесть мне на лицо. Он мгновение смотрит в душу, затем кладет руку мне на ягодицу, сжимает. — С удовольствием. * * * Рассветные лучи проскальзывают в комнату сквозь стекла с увеличенной, относительно обычного, светопропускаемостью. Я ощущаю это, когда они падают мне на прикрытые веки. Щурюсь и думаю, зачем я мог это сделать. В комнате как-то прохладно. Вспоминаю, что снилось — в теле приятная нега. Понимаю, что сон был глупый, несбыточный. Такие сны нормальны. Все ставят на свои места. Я поворачиваюсь со спины на бок, к окну. Внизу, в паху, странное онемение. Открываю глаза. Слышу свой голос со стороны, удивленный: — Э?.. Мгновение паникую. Смотрю на его прикрытые веки, светящийся нимбом в рассветных лучах абрис вихров. Как сказочный: тонкий, забавный — обнимающий одеяло, лежащий щекой на ладони. Изящный. Моя выдумка открывает глаза, фокусируется на мне, растягивает губы в улыбке: — Доброе утро. Я верю. — Доброе, Гакх. — Завязывай с дурацкими прозвищами. — Тебе они не нравятся? — Нет. Мне не нравится, когда ты врешь своим мыслям, что сказал то, что хотел. Я улыбаюсь. — Общение с Эзри не прошло даром. Он хмурится. — Да. — Мне нравится. Это грациозно и сильно. — Ум? — Почти. Анализ, мой дорогой. — Если хочешь, то ‘дорогой’. — Джулиан. — Да? — Буду называть тебя, как тебе угодно. — Спасибо. Тогда ‘дорогой’ прибереги на потом. Самодовольный. — Нравится власть? — Нет. Нравится твой взгляд, когда я говорю то, что тебе лично не нравится. — И какой? — Будто ты готов провести со мной вечность. Я отвожу глаза. — Джулиан, я бы не стал давать обещаний. — Понимаю. Мне просто нравится взгляд. Думаю. Очерчиваю его плечи, руки и бедра. — Ты любишь ее. — Эзри? — Да. — Конечно люблю. Переворачиваюсь на спину, рассматриваю верхний тканевый экран балдахина. — Она очень хорошая. — Да. — Да. Ты не хочешь уйти? — Смотрю, ты меня гонишь? — Это не так. Мне нужно знать. — Нет, я здесь еще двое суток. — А ты хочешь быть здесь? — Элим. — Что? — Преподаю тебе важный урок: не задавай вопросы, на которые и так знаешь ответы. — Ответный урок, дорогой: мы живем в мире, где ответы постоянно меняются. — Хорошо, — трогает за плечо, заставляя повернуться, смотреть на него. — Она узнала обо всем довольно давно. Я даже не могу сказать, как: я ничего не рассказывал. Не отвлекался, не беспокоился. — Да? — Не больше, чем как если бы тех наших трех совместных ночей вовсе не было. — Джулиан. Беспокойство. — Я думал. Хотел сказать спасибо, что дал повод тогда тебе не доверять. — Она ведь не выгнала тебя? — Нет. Не совсем. Кусаю губы. Рассматриваю морщинки в уголках его глаз. — Тогда хорошо. Ты ведь... проснулся раньше меня? — Да, немного. И все же — на душе так тепло. — Я дам тебе сегодня небольшую экскурсию по городу, если хочешь. — Хочу. Но... я не буду бросаться в глаза? — По вкусу. Поверь, если кто-то желает мне зла, он уже видел, как ты входишь в мой дом. — Кто ты сейчас? — А ты будто не знаешь. — Не знаю не связанных с флотом вещей. Улыбаюсь. — Ты сейчас очень прав. Вообще, сейчас я глава нового Обсидианового ордена. — Да? — Только то, чем он стал сейчас, больше общего имеет с вашим Красном крестом, чем с тем, чем он был, когда я его знал. — Ладно, ты прав. Это я знаю. — Конечно. Единственная старая часть в Ордене — это я. — Не жалеешь? — Мне повезло. — Думаешь? — Да. Они не стали копать под меня. Более того, делать то, что я сейчас делаю... даже не знаю как и сказать... верно. — И что, Кардассия рада новой власти? — В каком-то смысле. Власть действительно по большей части новая. Народ... не знаю, Джулиан. Думаю, ты достаточно хорошо знаешь свою историю, что бы понимать. — Наш народ не ваш. Впрочем... понимаю, что нужно еще много терпеть. Всегда после такого приходиться много терпеть. — Верно. Наш народ не ваш. Нам гораздо легче терпеть. Это часть нашей культуры. — Но? — Но иногда мне трудно понять, что ярче в моей голове: Кардассия прошлого или Кардассия будущего. И, я полагаю, такая мысль возникает не у меня одного. — Чем вы сейчас в основном занимаетесь? — Отстраиваем дома для пострадавших. За городом. Временные, как говорим. Необходимо снизить контрреволюционную активность, а восстановление городских построек займет немало времени. — С глаз долой из сердца вон? — Нет. Расселенные или полные — бараки все равно бараки. — Понимаю. Надеюсь, вы продержитесь достаточно долго. — Я тоже на это надеюсь. Прищуривается, кладет руку мне на шею, поглаживает. — Ладно. Я рад быть здесь. Впитываю его прикосновения. — Шпион. — Я? — Да. Пытаешь меня. — Не думаю, что ты скажешь что-то под пытками. — Да. Потому что я все тебе рассказал. Он поглаживает шейный гребень, мягко, внимательно, нежно. — Пойдем завтракать? Рассматриваю его. — Да. Но поцелуй меня. — А потом мы примем душ еще раз. * * * Вечер ползет по городу. Ведет красными солнечными бликами по верхним этажам зданий, будит светильники в окнах. Будит еще и зверя внутри, что хочет спрятаться и переждать, и зверя, что знает, что скоро пора выходить на охоту. Улица расширяется в набережную. Людей много — едва ли можно сбавить шаг. Джулиан идет рядом, чуть впереди, смотрит по сторонам. Замирает, когда толпа разделяется пополам, и нас выплёскивает к забору с канатами, отделяющему пляжную часть. — Как красиво. Перевожу взгляд с него, вытянутого фигурой вверх, с запрокинутой головой, на горизонт. А горизонт черно-сизый, со стороны заката огнем горящий. — Да, красиво. — Это ведь... то.... — То, что мы празднуем. — Туча? — Смотри, смотри. И сново черчу его черты — он смотрит. Весь подбирается, сосредоточивается. Глазами прожигает небесный огонь, черные угли туч. Его грудная клетка вздымается достаточно часто. Спина — красивой дугой. Все в нем как небо. Тучи приближаются, тяжелые. Волны ершатся вдали, поднимают гребни пены. Рождается и нарастает гул ветра. Говорю: — Нам лучше скрыться под навесом сейчас. — Мы сильно промокнем? — Да. — Хочу. Можем? — Можем. Я встаю рядом с ним, опираюсь руками о канат. Смотрит на меня, я чувствую его силу. Вижу краем глаза, как на горизонте небо обрушивается в воду. Воздушный поток взметает волной пляжный песок, бросает его на набережную. Джулиан щурится, улыбается. Ветер налетает, пытается снести нас с места. Обволакивает, как одеяло. Начало Сезона дождей. Я улыбаюсь. Глаза чернее неба. Падают первые капли и душно. Перед ливнем всегда теплый ветер.