Странная

Иногда Эвелейн кажется, что эта землянка беспомощней ребенка. Глупее так точно. Но эльфийка терпеливо напоминает себе, что она не местная, она не знает местных законов и то, что любому в Элдарии известно с детства, ей попросту незнакомо. Потому она не злится, когда землянка, виновато глядя в пол, бубнит о том, что по утрам у нее жутко болит голова, — «прям как молотком по башке, Эви», — а после оказывается, что она набила свой матрац, собственноручно сшитый из купленных у котофеев ткани, галлицветом. «Ну, они красивые такие… цветочки те», — говорит землянка (Джоанна, ее зовут Джоанна, хотя каждый раз, когда Эвелейн произносит это имя вслух, девчонка морщится, словно съела что-то кислое, и поправляет: «меня зовут Джо»), и медсестре хочется стукнуть ее ладонью прямо по широкому конопатому лбу. Но вместо этого она оставляет в медпункте помощников, а сама идет с этой чужачкой в лес, лично показывая ей те травы, запах которых поможет лучше выспаться и просто приятен. А потом находит на своем столе маленькие букетики из лекарственных трав. Эвелейн не злится, когда Джо приходит в медпункт, бочком проскальзывая в приоткрытую дверь, и с широкой улыбкой на разбитых губах демонстрирует ей свои синяки, оставшиеся после того, как они с Камерией снова поваляли друг друга по пляжу, только вздыхает и достает с полки мазь и глазами указывает землянке на кушетку, куда та, с невероятным для ее телосложения проворством забирается, стаскивая с себя пропыленную майку. Не злится вовсе, только недоумевает, помня о том, как Джо залепила Валькиону, попытавшемуся поднять ее на ноги, после тренировки с Хамоном, и гордо ухромала в свою комнату, брякнув на прощание «че я тебе, девочка?» Эвелейн тонким слоем наносит мазь на мелкую россыпь синяков на ее ребрах и никак не может понять, как в этой ненормальной обсидианке уживаются два настолько разных человека. — Если бы она была мужчиной, я бы подумал, что она за тобой ухлестывает, — ехидно улыбаясь говорит Эзарель, когда Эвелейн решает рассказать ему о своих сомнениях. Эльфийка фыркает и отмахивается от старого друга. Придумал тоже. Эвелейн так привыкает к ее постоянным визитам, к виновато-настороженному взгляду исподлобья и неуклюжим попыткам завести разговор, что совершенно не удивляется, когда обсидианка, в очередной раз показавшись на пороге, чуть слышно бормочет просьбу обучить ее тонкостям первой помощи. Джоанна улыбается неловко, говоря о том, что на тренировках парни из гвардии частенько калечатся, но не отвлекать же ее, Эвелейн, из-за каждой царапины? Эльфийка вздыхает, смирившись с тем, что теперь эта проблема полностью ложится на ее плечи. Руки у Джоанны крупные, с широкими ладонями, покрытыми грубой мозолью, — в таких кузнечный молот держать, или сжимать ими рукоять меча, а вовсе не раны другим перевязывать, — но землянка оказывается на удивление полезной. Особенно, когда требуется оставить в медпункте кого-то из неугомонных ее сослуживцев, ненавидящих валяться в постели и старающихся сбежать едва их немного подлатают. Эвелейн сама удивляется, почему была так против ее присутствию. А землянка улыбается, взлохмачивая свои коротко остриженные волосы, и таскает медсестре ужин всякий раз, когда эльфийка допоздна засиживается над отчетами. Не удивительным оказывается и то, что Джоанна оказывается рядом всякий раз, когда ей нужна помощь, и со временем занимает место ее помощника совершенно официально. Когда она исчезает, появляясь лишь в часы своего дежурства, Эвелейн кажется, словно из ее жизни вырвали какую-то важную часть. И пытается понять, что произошло, но так и не видит никаких причин тому, что теперь Джоанна старается избегать ее, даже в столовой отсаживаясь подальше, лишь провожая Эвелейн взглядом побитого и брошенного хозяином фамильяра. Эльфийка перебирает в памяти события последних дней, после возвращения из Баленвии, но ничего не понимает. — Джо не у тебя? Эвелейн незаметно морщится, стараясь, чтобы ее визитер не увидел этого и думает о том, что когда фэнхуан покинет медпункт, снова придется проветривать всю комнату. Чтобы избавиться от тяжелого, сладкого запаха ее духов, нависающего над ней как темное облако. Хуан Хуа улыбается тонко, словно ей доступна вся мудрость этого мира. — Сейчас не ее дежурство, — отрезает эльфийка, взглядом намекая фениксу, что ей тут делать совершенно нечего. — Она хотела со мной поговорить, — голос фэнхуан сладкий, как патока. Она поднимает со стола подставку для перьев, выкованную из тонких стальных полосок — сложно поверить, что такая изящная вещица вышла из грубых рук землянки, но Джоанна определенно умела удивить, — проводя пальцам по ее изгибам. Эвелейн, почему-то, хочется рявкнуть, чтобы Хуан Хуа поставила ее на место, но она сдерживает себя, поднимая бровь и адресуя «гостье» вопросительный взгляд. Как будто ей есть дело до чужих разговоров и того, что эта несносная чужачка хотела от феникса. Ее это не волнует. Совершенно. — Спрашивала, правда ли ты встречаешься с Эзарелем, — Хуан Хуа со стуком ставит на место подставку, складывая руки в замок под своей необъятной грудью. — Но откуда мне знать? Интересно, почему она не поинтересовалась об этом у тебя?.. Феникс выходит, оставляя медсестру в одиночестве. И в самом деле, почему?.. Эвелейн фыркает, нервно перекладывая с места на место список для алхимиков из гвардии Абсента, ответственных за пополнение медпункта лекарствами. Как будто ей есть до этого какое-то дело. Ей не хватает робкого стука, вырывающего ее из полудремы во время вечерних дежурств. Ей не хватает цветов на рабочем столе, раздражающе осыпающих свои лепестки прямо на важные бумаги. Не хватает долгих взглядов, которые чужачка прячет, стоит Эвелейн обратить внимание. Но медсестра едва ли признается себе в этом. Не признается до тех пор, пока однажды не увидит, как эта глупая, неуклюжая и такая чужая женщина бросается наперерез оружию Найтили, вздумавшей напасть на Храм Фенхуанов. До тех пор, пока не чувствует, как дрожат ее собственные пальцы, зажимающие рану на ее животе. Когда землянка открывает глаза, морщась и постанывая, Эвелейн чувствует, как по ее щекам течет что-то мокрое, но ей совершенно наплевать. — Идиотка! — кричит она, нервно меряя комнату, куда доставили раненную, шагами, — Дура! Она ведь могла тебя убить, Джо! Медсестра садится на край ее постели, глядя на обсидианку сверкающим от гнева взглядом, готовая собственноручно прикончить эту несносную проблему, чтобы никогда больше не чувствовать себя так, как прошедшей ночью, заполненной страхом, паникой и тяжелым запахом крови на руках. Чужачка поднимается на локтях, выдавливая из себя смешок и сгребает возмущенно вскрикнувшую эльфийку в объятия, притягивая к себе и совершенно не обращая внимания на град ударов, сыпящихся на ее по-мужски широкие плечи. — Если бы я знала, что для того, чтобы ты назвала меня по имени, мне надо умереть, — глухо говорит она, утыкаясь носом в светлую макушку, — Я сделала бы это гораздо раньше.