Змий

      Фёдор с силой вцепился бледными пальцами в сильное тело моложавого князя; тот напрягся и всем своим существом сосредоточился на управлении резвым вороным конём, держа в мощных руках поводья и то и дело погоняя несчастную скотину. Молодой опричник обернулся, широко раскрыв зелёные очи, которые в нынешнем положении стали ещё больше схожи с парой крупных изумрудов. На горизонте разгорался закат, обагряя рубиновым светом удаляющиеся очертания Александровской слободы, выраставшие будто бы на самом краю земли. Верхушки деревьев румянились, и из обыкновенных зелёных становились ярко-рыжими. Ах, как же эпохально выглядело сие действо, коим, определённо, невозможно было не восхититься! Басманов наблюдал за происходящим в надежде отвлечься от мучащих его тяжких дум и успокоить сердце, которое, казалось, вот-вот выпрягнет из груди. Что же гложет юного опричника? Что он оставил в зловещей слободе? Иной на месте Фёдора Алексеевича тут же бросился бы в пляс, обуреваемый чувством безудержной радости и одурманненый чадным запахом свободы и воли. Но Басманову всё это было чуждо; он искренне благодарен Серебряному за чудесное спасение, однако не знал: что будет дальше? Какие напасти ожидают опричника на его тернистом пути? Федька уверен: на каждом углу таится опасность, но аще с ним рядом будет давно полюбившийся князь, то Басманову не страшно и в огонь шагнуть. Впрочем, Фёдор вряд ли сделал бы так на самом деле, будучи человеком злым и коварным, он не был готов жертвовать своей дражайшей шкурой ради кого бы то ни было. Естество Басманова порой пыталось противиться его же эгоистичной натуре, но последняя обычно одерживала верх в сией борьбе.       Впрочем, Фёдор Алексеевич умел очаровывать, посему ему легко удавалось будоражить умы. Так, и непреклонный князь Никита Романович Серебряный оказался пленён необыкновенным обаянием юного опричника. Видно, подобная страсть и заставила пойти опального князя на безумство: выкрасть объект своего обожания прямо под носом государевых опричников.       Мимо пролетали поля, деревушки, люди, звери. Федька, бдивший за происходящим вокруг совсем запутался в сией вакханалии: очи разбегались в разные стороны от подобного разнообразия, а дурная головушка кружилась то ли от долгой и беспрерывной езды, то ли от дурманящего чувства свободы, наконец, окутавшего тело Басманова. Всё навалившееся порядком утомило государева любимца — веки стали тяжелеть, а конечности обмякли. Размеренная езда и лёгкая тряска укачали Фёдора Алексеевича, из-за чего тот вскоре задремал, уткнувшись физиономией в напряжённую спину «своего князя». Никита Романович наслаждался мимолётными мгновениями спокойствия и умиротворения рядом со своей зазнобушкой. Федька его заколдовал, но эта ворожба была в радость Серебряному. Басманов был не таков, как о нём молвили дурные люди. Но теперь-то на воле они. Какое дело о чём судачат люди, когда ты столь далёк от людских пороков? Чары опричника заставили истерзанную долгими скитаниями душу Никиты Романовича размягчиться, поддаться дурному влиянию аспида окаянного.       Как же короток миг блаженства.       Запрятавшись поглубже в лесной чащобе, Серебряному и Басманову довелось, наконец, уединиться. Ничего срамного: Фёдор Алексеевич, расслабившись, устроился на груди Никиты Романовича, тихо, словно мышка, посапывая. Серебряный отчаянно старался не задремать, как верный пёс, охраняя неспокойный сон Басманова, но, окрылённый чувствами и грешной своей страстью, умаявшийся Никита Романович вскоре сам заснул, чувствуя спиной колющуюся траву с блаженной улыбкой на суровом лице. На землю опустилась прозрачная мгла, окутывая собой всё живое, всякая живая тварь пряталась, стремясь до наступления темноты, скрыться от выходивших на охоту в ночное время хищников, готовых напасть в любой момент. Почти мертвецкая тишина разрежалась лишь громким стрекотом сверчков и стуком веток деревьев друг об друга из-за промозглого ночного ветерка. Экая идиллия наступила в жизни двух беглецов.       Тишину разорвал громкий топот копыт.

***

      — Ваньк, а, Ваньк, — тихо произнёс хриплым голосом один из наездников: рябой и косой молодец, из-под нахлобученной на лоб чёрной скуфейки которого торчали редкие рыжеватые волосы.       — Чего тебе, Филька?! — буркнул хмурый мужичок на хромоногой кобыле, который неспешно плёлся за своим ещё безбородым товарищем.       — Как мыслишь, — сощурившись, прошептал Филипп. — пошто нас государь Федьку-шельмеца искать послал?       — Чёрт бы этого Басманова побрал… — после сих слов Иван Феоктистович разразился гневной тирадой, не стесняя себя в выражениях, посему от этих речей даже у всякого запойного пьянчуги свернулись бы уши в трубочку.       Филька с подозрением озирался по сторонам, видно, надеяясь хоть как-то развлечься. Неожиданно, косым своим оком юноша упёрся в две, казалось бы, совсем неприметные фигуры, распластавшиеся на крохотной поляне в глубине тёмной чащи. Молодец дёрнулся и ткнул локтем в брюхо несчастного Ивана Феоктистовича, уже поравнявшегося с Филиппом; тот едва слышно выругался и принялся заглядывать за спину приятеля, в надежде рассмотреть то, что так взволновало юношу.       — Чего там?! — нахмурившись, грозно сказал Иван Феоктистович, отпихивая Филиппа в сторону, дабы воочию узреть то, чему удалось так взбудоражить ум юного опричника.       — Они? — едва слышно прошептал Филипп, взглянув на Ивана Феоктистовича.       — Они, — так же тихо ответил мужичок, почесав проплешину на затылке.       — Так, чой-то мы тут отсиживаемся?! — возмутившись, процедил сквозь зубы Филипп и подал коня вперёд, намереваясь тотчас же схватить беглецов.       — Погоди ты, бес! — зло прошипел Иван Феоктистович, перегородив путь товарищу. — Князёк-то крепенький да и Федька

***

      Недолго однако счастье Никиты Романовича длилось: государь уж очень гневался из-за пропажи любимца, оттого и приказал любой ценой сыскать беглецов да живыми ему привести. Схватили. Фёдор, видно, перепугался да спросонья страшный крик поднял, вопль его таков был, что, казалось, услыхали даже жители соседних деревушек. Подумали, верно, дескать душегуб кого терзает али что ещё похуже. Фёдор отчаянно: размахивал руками, пихался, пинался, даже укусить пытался, обкладывая опричников благим матом. Однако дёрганья Фёдьки Но Басманов, как и Никита Романович, был застат в врасплох. Опричник его, сонного, схватил за грудину, оплеуху отвесил, а Федька, в тот же миг, в лапищах чужих обмяк. Сдался Басманов. Серебряный и опомниться не успел: его связали так сильно, что Никита Романович, вскоре, перестал чувствовать руки да ноги.       Дороги он не помнил. Довольные уловом опричники скакали со всей мочи, не останавливаясь на отдых, видно, предвкушая щедрую награду от царя, ожидающие их, после появления в Александровской слободе Басманова со опальным князем. Их даже не били: дела никому не было.       Как прискакали, так зеваки сразу собрались поглазеть на пленённых Фёдора Алексеевича и Никиту Романовича. Один из опричников послал какого-то рынду сказать государь об поимке Басманова. Серебряный себя зверушкой в клетке чувствовал. Князю хотелось немедленно вырваться из оков и хорошенько подправить довольные хари собравшихся вокруг них опричников. Самые что ни на есть хари. Страшные, нечеловеческие рожи. В этом змеином гнезде Никита Романович уловил сочувствующий взгляд. Это был ещё совсем молодой Борис Годунов, когда-то спасший его от казни, тот будто бы укорял Серебряного за то, что тот доверился Басманову. Не может быть! Его Федька никогда не предаст! Князь Басманову сердце своё израненное подарил да душу открыл! Роднее никого на земле ему нет! Посмотрел он в очи Фёдора и узрел ужас царева любимца, несчастный метался в попытках высвободиться, что причиняло ещё больше боли, от чего Басманов лишь сильнее морщился. Хотелось Серебряному прижать к груди своё сокровище главное — Фёдора, да не мог он… Ему и смерть нестрашно принять: лишь бы зазнобушка его рядом была!       Их приволокли к государю. Серебряный и думать забыл о снисхождении, предал он царя своего: полюбил и выкрал то, что ему принадлежит, посему ждёт опального князя вместо счастья вечного стыдная казнь. Иван Васильевич глянул на него так, что у иного сердце уйдёт в пятки, да только Никита Романович даже не дрогнул. Государь, как ни странно, приказал развязать Фёдора. Ослабевший Басманов бросился к царю, нацеловывая подолы государева кафтана. Целует и молвит… Что ж говорит окаянный! Якобы Никита Романович против воли его выкрал, взял Федьку силой, а помыслы Басманова о царе токмо были. Тогда Серебряный сломался окончательно. Нет более их с Фёдором. Есть опальный князь — Никита Романович Серебряный и опричник да царев любимец — Фёдор Алексеевич Басманов. Государь, соскучившийся по своему полюбовнику, всему поверил. Принялся Басманова успокаивать аки ребёнка малого, беззащитного. Но Фёдор таковым не был, это злой и коварный человек, идущий по головам, у Серебряного с ним ничего общего нет, не было и быть не может.       Когда все ещё связанного Серебряного силком тащили в темницу, успев разбить князю лицо, которое в мгновение ока стало похоже на страшное месиво, глаза залило кровью. Никита Романович на одно мгновение обернулся и смог с большим трудом различить удаляющуюся фигуру Бориса Годунова, провожающую Серебряного всё тем же взглядом, преисполненным сочувствия и молчаливого бессилия. Не понял Никита Романович истинную суть Басманова. А может и понял, однако не хотел принимать тот факт, что Фёдор не может никого полюбить окромя себя. А расплатой за такую оплошность станет казнь. Впрочем, Никита Романович уже и не видел никакой разницы: он потерял надежду и единственный смысл своей бренной жизни; взгляд князя стал пустым, так и осиротела в тот миг его душа.       Какой уже идёт день? Третий али пятый? Может, уж седмица прошла с момента заключения Никиты Романовича в темницу. Тело предательски изнывало от неистовой боли, а желудок скручивался, доставляя муки несчатному князю: одной похлёбкой сыт не будешь. Били его сильно, особенно, Скуратов, тот ни князей, ни бояр не жаловал, никого, наверное, любить не мог вовсе. Глядел Серебряный на ожесточённое лицо рыжебородого палача и вспоминал Максима, брата своего названного. Представлял, как встретятся они, наконец, как предадут его Страшному суду, тогда Господь рассудит кто прав, а кто виноват. Оттого, принимать медленную и мучительную смерть в застенках становилось легче. Однажды Федька появился в его камере. Клясться принялся, крестился, в ноги упал, рыдая, стал умолять о прощении. Никита Романович давно отпустил Басманову всё зло, которое молодой опричник сделал князю. За что ему держать обиду на Фёдора Алексеевича Басманова? То был незнакомый ему человек. Они никогда не встречались и не встретятся больше. А Басманов приговаривает: «Никитушка, родненький, прорвёмся…».       Нет больше для Никиты Романовича «его Феденьки». Был некогда опричник — Фёдор Алексеевич Басманов, в чьей жизни совсем ненадолго появился опальный князь, имя которого, впрочем, давно давно уж стёрлось из народной памяти.