Still Water

ACT I

Маленькая деревня Ханыль, расположенная в пятидесяти милях от Сеула, редко встречала в своих знойных объятиях незнакомцев, кроме поставщиков и случайных проезжих, решивших околесить всю Корею и увидеть неприметные места. Зимой здесь каждый фермер скучал, с появлением весны мечтал об отдыхе, а летом наслаждался свежим воздухом и теплой речкой, которая смывала усталость и заботы. Городским не понять – часто любили выкрикивать эту фразу местные мужички, собиравшиеся в захолустном трактире. А осенью наступало время сбора урожая, малахольное и однообразное занятие. Некоторые теряли урожай, а соответственно, и деньги, другие, наоборот, зарабатывали и накапливали. Никто вслух не говорил об этом, но жители знали, что как только какая-нибудь фермерская семья поднакопит достаточно денег, то переедет поближе к столице. Многие родители в Ханыле мечтали дать детям перспективное будущее и дорогостоящую жизнь. Страх потерять Ханыль и остаться в одиночестве зачастую мешал старикам отпустить отпрысков, рвущихся в большой, но сложный мир, со своими страстями и проблемами, возведенными в абсолют. Здесь же не было ни убийств, ни подстрекательств, разве что редкие драки и ссоры. Все жили так, словно и вовсе не взрослели. И ничто, даже фермерские обязанности, не смогли бы омрачить эту тихую, застывшую жизнь. Кроме смерти. В начале сентября умер старик Ким Хван, приютивший в своем доме парнишку До Кенсу, выброшенного у въезда в Ханыль. Хван вёл правильную жизнь, собирал урожай к сроку, никогда не пил и не буянил, но о нем знали мало: тот не был сговорчив, предпочитал молчать, и даже Кенсу, который прожил с ним в одном доме девятнадцать лет, мог назвать лишь отдельные факты из биографии пожилого фермера. Иногда Хван вечерами садился на диван, вспоминал о своей семье и показывал фотографии из альбома. На его глаза навертывались слезы после воспоминаний о ярких моментах былой жизни, и он надолго замолкал, всматриваясь в пустоту. Впоследствии фотографии из альбома перекочевали на стену над камином, каждая из которых висела в отдельной рамке: снимки со свадьбы, пара военных фото самого Хвана, его жены и сына. Старик Хван повесил и фото Кенсу, где он улыбался на фоне кукурузных полей, которые из-за ракурса, казалось, целиком заслоняли небо, простираясь ввысь. Кенсу тогда удивился, но Хван мягко, по-отечески сказал ему: «Ты – часть моей семьи». Однако Кенсу, хотя и обрел новую семью, потерял ее. Неожиданный инсульт и смерть Хвана выбили из колеи парнишку, который ни разу в жизни не пребывал в таком сильном потрясении. Для него Хван являлся единственным близким человеком на всей ферме. Именно он терпеливо обучил Кенсу чтению, письму, счету и сельскому хозяйству: как садить семена, сколько корма давать скоту и как выгадать правильное время для сбора урожая. После его смерти Кенсу остался один. На следующий день после кончины Хвана жители деревни отправили письмо в город, в надежде, что оно дойдет до адресата – сына Хвана, ведь за двадцать лет отсутствия он давно мог сменить место жительства, а тогда найти его было бы проблематично и разыскивать блудного сына никто бы не стал. Тело к тому времени успели положить в гроб, но похороны так и не провели: по завещанию тело должны были захоронить в Сеуле, а не в Ханыле, и решение сына играло в этом вопросе ключевую роль. Ответное письмо пришло быстро, единственный оставшийся родственник Хвана согласился на условия завещания и пообещал приехать так скоро, как сможет. Восьмого сентября Кенсу проснулся от шагов на первом этаже и голосов. Сначала голоса были неотчетливыми и совсем тихими, но затем зазвучали всё громче и громче, когда игнорировать их было бесполезно. Кенсу по большей части слышал высокий голос. Наскоро протерев заплаканные и заспанные глаза, он вышел в коридор и начал спускаться по лестнице, остановившись между второй и третьей ступенью и замерев на месте. Мешанина голосов и звуков превратилась в осмысленный разговор. – …да и что с того? Он моложе, он талантливее, он не говорит мне, что устал и поэтому не может потрахаться со мной, но ты, Чонин… Ты… – женский голос резко сорвался. – Ты, подонок, не имел права соваться в мою личную переписку, отслеживать мои гребаные звонки и угрожать мне разводом! – Я твой муж, если ты забыла, и я обязан знать, почему моя жена спит с другим мужчиной, пока я пашу как проклятый на работе, чтобы обеспечить твою тощую задницу дорогими шмотками! Что, твой нищий художник не может ничего себе позволить, только трахать чужих жен?! – ядовито и с нажимом произнес мужской голос. – Да ты зациклился на этом! – выкрикнула она и нервно засмеялась. – Сколько же, интересно, ты терпел прежде, чем высказать мне всю эту грязную… мерзость в лицо?! – Я узнал неделю назад, – неожиданно спокойно произнес мужчина. – До этого как-то не было времени разобраться с этим вопросом. – О! У тебя никогда его нет! Только не на семью и не на собственного сына! Или ты забыл о нем? – А ты помнила, пока охмуряла ту нищую мразь? Послышался резкий женский вдох, а затем звуки, похожие на удары. Кенсу, до этого не видевший происходящего, спустился на ещё одну ступеньку и сквозь перила рассмотрел, что же происходило на первом этаже. Женщина била кулаками по груди мужчину, что стоял спиной к Кенсу. Ее лицо покраснело от крика и исказилось ненавистью и отчаянной яростью. Мужчина невозмутимо терпел это и вскоре перехватил ее руки; она сразу обмякла, словно из неё выкачали всю энергию. Но тут половица под ногами Кенсу скрипнула, и женщина подняла глаза, заметив растерянного До. Она поспешно отошла от мужчины на два шага, когда тот обернулся. Кенсу спустился, чувствуя, что не должен был подслушивать чужую ссору, и испытал при этом стыд: свой и чужой, повисший в воздухе. – Вы, наверное, Чонин? – спросил Кенсу, посчитав, что это он виноват в произошедшем и именно он обязан разрядить обстановку. Вопрос прозвучал крайне глупо: с первого же взгляда стало понятно, что этот человек – сын Хвана, настолько похожими друг на друга они оказались. Не только черты лица выдавали породу Хвана, но и неуловимая уверенность в себе. Ким в тот день был в черной рубашке и черных брюках – на ферме в такой одежде уже давным-давно никто не ходил. На пороге он не разулся, принес с собой слякоть и мелкие обрывки листков с улицы. Тактичность Кенсу не позволила сказать незнакомцу, что на входе нужно разуваться, у него и без того было полно забот. Чонину не приходилось прилагать никаких усилий, чтобы быть привлекательным, но залегшие тени под глазами сделали его образ отталкивающим, как и бездонная неопределенность в зрачках. Он как ни в чем не бывало откашлялся и засунул руки в карманы. – Да. Дверь была не заперта, и я решил, что дом пуст. – Мы никогда не запираем двери. – Я, пожалуй, подожду снаружи, – пробормотала женщина, и никто не стал ее останавливать. После того, как она остыла, лицо ее стало безмятежным и статичным, по нему нельзя было сказать, что минуту назад она билась в истерике, но чуть покрасневшие щеки и следы на руках всё равно бросались в глаза. Элегантность одежды и фигуры затерялась в чуть сгорбленной, уставшей спине и в едва заметных морщинках возле рта, которые прибавляли ей на пять лет больше, чем той было на самом деле. – Так как, говоришь, тебя зовут? – спросил он, когда дверь захлопнулась. Кажется, с этим хлопком его плечи опустились, и он принял расслабленную позу. – До Кенсу. – Ты живешь здесь? С отцом? – Да. Жил с ним, – ответил Кенсу. – Примите мои соболезнования. Ваш отец был восхитительным человеком. – Не сомневаюсь, – скептично произнес Чонин, подойдя к камину. Он взглянул на фотографии, задержавшись на снимках матери и поздних снимках отца. Фотографию Кенсу он окинул несколько небрежным взглядом. – Почему ты жил с ним? – Он подобрал меня, когда мне был один год. Воспитал меня. Вырастил. Я благодарен ему за это, – Чонин слегка усмехнулся. – Он часто вспоминал о вас... – Наверняка оправдывался, – покачал головой Чонин. – …и оставил вам кассету. Я думаю, он хотел, чтобы вы послушали ее, – Кенсу, не дождавшись ответа, достал запись из тумбы и привычным движением вставил в магнитофон. – Вам нужно только нажать кнопку. Кенсу развернулся, чтобы пойти наверх – и так на сегодня он слишком много подслушал. Содержимого записи он не знал, но догадывался о том, что было на кассете, как, скорее всего, догадывался и Ким. – Останься, – сказал Чонин и сел на диван. Бесцеремонно достал из кармана брюк пачку, зажал одну сигарету между губ и зажег ее. – Я готов слушать треп старика, включай. Несмотря на то, что тот пытался выглядеть безмятежно, голос его выдал с головой: немного сиплый и дрогнувший на последнем слове. Он запрокинул голову, демонстрируя изящный кадык, и выпустил дым изо рта. Кенсу переключил внимание на магнитофон и ощутил смущение, липкое и пожирающее. В полной тишине звук нажатой кнопки проигрывания звучал словно спусковой крючок. «Вот и всё, Чонин. Ты уже знаешь, что я мертв. Я не был уверен, приедешь ли ты в Ханыль, но всё равно записал эту кассету. Возможно, сейчас ты слушаешь это со своей женой. Или же один. Я не могу знать. Может, у тебя даже есть дети. Если есть, то они наверняка красивые. В детстве ты был красивым. Мы друг друга не знали с тех пор, как ты уехал со своей матерью в Сеул. Я начал забывать твое лицо, поэтому развесил фотографии по дому, чтобы каждый раз смотреть на них и напоминать себе о том, как ты выглядишь. Но мне сложно представить тебя уже взрослого. Я жалею об этом. Думаю, всё это время ты задавался вопросом, почему я остался здесь». Чонин вскочил на ноги, подошел к магнитофону, встав близко к Кенсу. Его палец потянулся к кнопке «стоп», но так ее и не коснулся. Пахнуло терпким одеколоном и сигаретами. Кенсу показалось, что Чонин вот-вот разобьет магнитофон об стену, а затем вышвырнет в окно, но он лишь опустил руку, сжимая ее в кулак, и глубоко внутрь затянул сигаретный дым. «У меня были на то причины. Я хотел для тебя лучшего будущего, но ферма всегда оставалась моим призванием, единственным местом, где я мог чувствовать себя счастливым. Я никогда не пытался увидеться с тобой, у тебя была своя жизнь, и я не знал, как ты отреагируешь на мое присутствие в ней. Я избегал встречи только лишь потому, что не знал, смог бы я во второй раз отказаться от фермы. А когда наконец решился, твоя мать запретила мне видеться с тобой. И тогда я перестал пытаться. Быть может, в этом я был неправ. Я прожил всю жизнь в сожалении, и не было ни дня, чтобы я не скучал по нашей семье. Прощай, Чонин». Запись кончилась, и несколько минут Кенсу стоял и вслушивался в тишину магнитофона, в надежде, что запись продолжится, и он услышит монотонную речь Хвана. Парень не смел поднять головы, стыдясь своих слез, капающих на пол. Как и всегда, плакал он бесшумно, давил слезы внутри и чувствовал слишком много, по ощущениям казалось, что сердце разорвется на части, но оно всего лишь ныло. Только когда Чонин потрепал его по плечу, Кенсу поднял голову. Он увидел боль Кима, хотя тот внешне был спокоен, он успел заметить, как на мгновение на его лице застыла потерянность, и множество невысказанных слов, оставшихся внутри, жаждали сорваться с языка. Если Кенсу чувствовал боль, то Чонин наверняка был пронизан ей насквозь, она читалась в напряженных желваках и нахмуренном лбу. Если бы не присутствие чужого человека, Чонин, возможно, дал бы волю слезам. Вместо этого он сжал в зубах сигарету и с шумом выдохнул дым через нос. – Я сварю кофе, – прошептал Кенсу, потеряв голос. Но продолжал смотреть на Чонина, узнавая в нем черты Хвана, знакомые и близкие. Ему хотелось обнять мужчину, как он обнимал Хвана в горестные моменты, однако сдержался – Чонину он был никем, и его объятия не смогли бы вернуть прошлого никому из них. И только когда Чонин отстраненно кивнул, погрузившись в себя, Кенсу пошел на кухню. Тех пяти минут, пока Кенсу заваривал кофе, хватило на то, чтобы Чонин окончательно восстановил свою маску, спрятался за ней, как за ширмой. Он вежливо улыбнулся Кенсу одними уголками губ, когда тот поставил перед ним кружку. – Мама так никогда не сумела найти кого-то себе. Всё время упоминала этого дурака. Ты, наверное, считаешь, что я неблагодарный сын? – Чонин усмехнулся и отпил кофе. – Скорее, мой отец был плохим. Когда я был подростком, то думал, что проблема во мне. Никто тогда не сказал, что если я буду отправлять ему письма, то не получу на них ответа. В школе я всегда говорил, что он умер, так было проще, чем объяснять, что к чему. Поэтому, можно считать, я похоронил отца задолго до его смерти. – Хван жалел об этом. О том, что оставил вас, – осторожно заметил Кенсу. – Скажи мне, Кенсу, я похож на идиота, который заслуживает всего лишь сраной записи за столько лет молчания? Мне кажется, не похож. Признаю, звучал он убедительно, но у каждого своя правда, каждый видит и помнит вещи субъективно, и в моей памяти – в ней события выстроены по-другому. Всё, что я услышал, это оправдания и ни единого, мать его, извинения. Он всегда был эгоистом, который постоянно боялся, что собственный сын пошлет его. И даже к концу жизни он не смог этого признать. – Значит, вы не простили его? – Это уже не имеет значения. Он мертв. Всё кончено. Мне осталось оформить документы, и тело можно забирать. Ты считаешь, он должен остаться здесь? – Может быть. В завещании… – Да-да, в завещании сказано, что его должны захоронить в Сеуле. Я спрашиваю сейчас твое мнение, так как именно ты жил с ним. – Я думаю, он любил Ханыль и хотел, чтобы его похоронили здесь, – после нескольких секунд молчания сказал Кенсу. – Именно об этом думал и я. Не понимаю, почему он вдруг решил, что похоронить его в Сеуле – чертовски хорошая идея, если ферму он любил больше, чем живых людей. Кенсу не нашелся, что ответить. – И как тебе на ферме, Кенсу? Чем-то занимаешься помимо сбора кукурузы… или что ты там собираешь? – Пою в трактире через дорогу, – Кенсу слегка улыбнулся. – Но это только в вечер выходных. В будние дни почти все заняты на поле или в хлеве. – Поешь, значит? – хмыкнул Чонин. – Тогда какого черта ты делаешь здесь? Разве ты никогда не думал о том, насколько это скучно и уныло – выращивать скот и овощи, а затем продавать их? Из года в год. Одно и то же. Одни и те же лица. Скука смертная. – Мне просто кажется, что я нужен здесь больше, чем в городе, – пробормотал Кенсу и после паузы добавил: – Да и пение на хлеб не намажешь. – Отец тоже боялся, что в городе он никому не станет нужным и что его мифическое призвание пропадет. Он думал только о себе, не обо мне или матери. Всегда только о ферме, и, знаешь ли… – Чонин серьезно взглянул на Кенсу, но внезапно перевел взгляд чуть правее, за чужое плечо. – Кристал? Его жена стояла в дверном проеме и вяло оповестила о том, что им нужно ехать, чтобы разобраться с документами. Она избегала зрительного контакта и сразу после сказанного вышла. Чонин одним глотком допил кофе и быстро попрощался с Кенсу, оставив его на кухне в одиночестве с обрывком фразы, которой никогда не было суждено сорваться с языка. Ему хотелось кричать, но губы остались сомкнутыми, и крик затерялся внутри него. Чужая апатия оказалось заразнее любой болезни. Ему хотелось, чтобы Чонин ударил кулаком по столу или заплакал, но вместо этого он прятался, и Кенсу начал понимать, насколько обычная жизнь может стать трагически апатичной. В этом доме стало сложнее дышать, везде мерещился запах крепкого и дорогого табака. Кенсу вздохнул. Вспотевшие ладони и необычайно сильное волнение рядом с Чонином До списал на то, что ему непривычно находится с незнакомыми людьми, не живущими на ферме, однако внутри что-то кололо, и кололо из-за Чонина и его глаз, темных и печальных. Вечером Кенсу отправился в трактир. Посетителей было не так много, как ожидалось, и он поднялся на небольшую сцену в глубине трактира. До включил микрофон и, забывшись, тяжело вздохнул. Вздох прозвучал по всему трактиру, и на него обратили внимание некоторые посетители, нервно обернувшиеся, чтобы обнаружить источник резкого звука. Кенсу извинился в микрофон, откашлялся и запел первое, что пришло в голову. Он даже не удосужился включить фонограмму и напевал незамысловатый мотив. Музыка больше не вливалась в него, она стала частью его самого и звучала в голове, пока сердце отбивало ритм. Увы, песня не могла залечить раны, которые вдруг в один день дали о себе знать, хотя Кенсу вложил в каждую ноту свои эмоции, чтобы выпустить их наружу. Несправедливые слова Чонина, его равнодушие к смерти Хвана, его ресницы, всего на мгновение дрогнувшие... Так хотелось забрать с собой его печаль, чтобы она растворилась, чтобы маска Чонина треснула. Ему бы это помогло, но он слишком сильно заботился о том, чтобы сохранить лицо, не поддаться слабости и не потонуть в ней. Когда дверь таверны отворилась, Кенсу уже знал, что войдет именно Чонин. С закрытыми глазами он мог увидеть его ссутуленные плечи, представить его лицо, так похожее на отцовское, только красивее, идеальнее, гораздо прекраснее любых лиц, что встречал Кенсу на ферме. Нота ми-бемоль царапнула горло и вышла слегка фальшивой, но никто не заметил, возможно, даже Чонин. Он тотчас отправился к стойке, заказал себе выпивку и только потом обратил внимание на До. Он смотрел на него. Впервые за день – только на него. И при этом Кенсу чувствовал себя лишним, стоящим где-то за кулисами, недостойным ни внимания Кима, ни его времени. А потом Чонин улыбнулся, и Кенсу позабыл обо всём. Он уже не помнил, как закончил песню, не услышал негромких хлопков, не понял, как дошел до стойки и уселся рядом с Чонином, пытаясь скрыть крупицу счастья, глупо застывшую на губах. Ким отхлебнул только что поданное пиво, быстро слизал пену со рта и, довольный, потянулся за сигаретами в карман пиджака. Мысленно Кенсу всё повторял и повторял последнюю строчку: «Harlem River, I'm in love, love, love, love...» – Вы как ваш отец, – неожиданно произнес Кенсу. Эта мысль вертелась в его голове слишком долго, но вот она высказана, и значение ее перестало нести всякий смысл. – То есть? – Чонин сразу позабыл про сигареты, и лицо, прежде расслабленное, снова напряглось. – Очень похожи на него, – уточнил Кенсу. – И чем же? – спросил Чонин, чуть наклонив голову, и с хитрым прищуром взглянул на него. Кажется, он понял Кенсу, увидел что-то в его глазах и хотел рассмотреть хорошенько. – Лицом. Чертами лица. Глаза как у него. И нос... – Но я не он. Я другой, – он всё же достал сигарету и зажег ее. После первой затяжки он продолжил. – Этот путь очень долгий, Кенсу. Сложный, долгий и непредсказуемый. Иногда кажется, что не хватит и века, чтобы его пройти. Он простирается так далеко, что невозможно разглядеть конечный исход. А когда наконец-то доходишь до финишной прямой, вдруг понимаешь, что тебе это больше не нужно. С этим нелегко смириться, когда ты прошел треть своей жизни зря. Я не жду, что ты поймешь это сейчас. Когда-нибудь. Именно тогда, когда будет слишком поздно. – Похоже, я действительно не понимаю, – сказал Кенсу, чувствуя неловкость; Чонин усмехнулся и махнул рукой. – Мы остаемся, кстати говоря, – сказал Чонин. – Бюро откроется лишь к понедельнику. В Сеуле оно работает каждый день, и я даже не подумал о том, что у вас может быть иной график. Кристал не видит смысла уезжать. К тому же, она взяла с собой наши вещи, и, насколько я помню, у отца есть пара свободных комнат. Ты не против? – Это ваш дом, а не мой, – произнес Кенсу. – На бумаге да. Фактически он твой, живешь-то в нем ты, а не я. Я перепишу его на тебя, когда вернусь в город. Правда, это подразумевает довольно нудную возню с бумажками, но тебе не о чем беспокоиться, я всё улажу. – Спасибо, – карие глаза заблестели, но Кенсу сдержал жгучие и едкие слезы. Сначала он хотел пожать руку Чонину, затем передумал и решил, что это будет неуместно. – По крайней мере, здесь можно отдохнуть, – сказал Чонин, машинально щелкая зажигалкой. – Как только попаду в Сеул, снова будут кипы бумажек, отчеты, конференции, собрания. Иногда так устаешь от жизни, что хочешь смыть ее с себя. Но наступает новый день, и рутина повторяется. Я тут думал о том, что сказал отец, но что-то внутри не дало мне простить его. Тогда я задался вопросом: «А должен ли я?». И всё стало ясно, – Чонин отхлебнул еще немного пива и замолчал. Они так и сидели, рассматривали друг друга в тишине и никаких слов больше не нужно было. В ту самую секунду всё стало понятно и без них. – Ты невообразимо красиво поешь, Кенсу, – сказал Чонин, и только тогда До отвел взгляд. Помимо искренности, в этих словах прозвучала тоска.

ACT II

Кенсу любил сказки больше остальных жанров. Они помогали погрузиться в совершенно другую, волшебную реальность, где всё почти всегда заканчивалось хорошо, герои преодолевали сложные препятствия и становились счастливыми – вечно счастливыми. На последней странице их истории заканчивались, но Кенсу всегда домысливал, что могло произойти потом, ведь нельзя быть вечно счастливым. А если и можно, то это невыносимо скучно. Читая книгу, Кенсу иногда засыпал посреди предложения и не успевал положить закладку на нужную страницу. Как и обычно, в полусне он понимал, что еще чуть-чуть и отключится. На краю сознания ему пришла в голову мысль, что быть героем собственной истории тоже интересно, но в его жизни ничего не происходило. Точно такая же рутина, о которой говорил Чонин. Несмотря на усталость, Кенсу нашел в себе силы, чтобы подняться с постели. В последние дни его мучила боль, остро царапающая горло. Местный провизор дал ему беленьких таблеток и наказал принимать их дважды в день. Кенсу никогда не болел, разве что ветрянкой в глубоком и таком далеком детстве, поэтому приемы лекарства нещадно пропускал, из-за чего горло продолжало саднить. В этот раз, когда он наконец вспомнил о таблетках, он решил не игнорировать состояние своего здоровья и выпить лекарство. Открыв дверь, он прошмыгнул в темный коридор. – Я уеду завтра, – прозвучал голос, когда Кенсу проходил мимо смежной комнаты, где остановились Чонин и Кристал. Кенсу замер и стал прислушиваться. – И поэтому… с утра я позвоню родителям и попрошу забрать меня. – Я хочу, чтобы ты осталась и помогла мне. – Не знаю, хочу ли я этого. Но тебе ведь всё равно, хочу я или нет. – Мы прожили с тобой тринадцать лет. Ты обязана мне этим. Могла терпеть меня столько лет, а теперь не можешь подождать несколько дней? – осадил ее Ким. – Я любила тебя, Чонин, и только поэтому терпела. – Как долго ты планировала молчать о своем любовнике? – Отлично, старая песня о главном, – нервно выдала Кристал. – О любовниках не говорят мужьям, Чонин. Но раз уж ты очень хочешь услышать… Мы познакомились с ним три месяца назад. Он тогда выступал со своим дизайнерским проектом, и после окончания его выступления мы разговорились. Его зовут Джастин, он из Америки, интересуется искусством и разбирается в нем. Еще он очаровательный, отпускает смешные шутки и умеет расположить к себе. У нас с ним гораздо больше общего. Он видит во мне что-то, а ты... Я даже не знаю, о чем ты думаешь сейчас, что ты чувствуешь и чувствуешь ли вообще... Хочешь ли ты ударить меня, обнять или всё сразу. Ты мог бы плюнуть мне в лицо, и я бы стерпела, но твое молчание выводит меня из себя! – Боюсь, что во рту пересохло, – откликнулся Ким. – Ты думаешь, у вас всё серьезно? – Если бы я могла знать. – Ты слишком стара для него. – Возможно, – Кристал вздохнула. – Знаешь, ты абсолютно бездушный, – она громко всхлипнула, – и дело тут совсем не в трауре. Ты как робот, Чонин. Даже сейчас ты делаешь вид, что всё нормально. Я выходила замуж за другого человека. – Я женился на той, кого не знал вовсе, – пробормотал Чонин настолько тихо, что пришлось вслушиваться. – Тебе я была неинтересна. Ты искал ту, что сможет отдать тебе душу, всю себя, и я опустошена тобой! Ты высосал всё из меня, зачем?! Зачем?.. – Спокойной ночи. – Ты не собираешься отвечать мне? – уже тише спросила женщина. – Спокойной ночи, Кристал, – уже с нажимом отчеканил он. – Я как фарфоровая кукла на витрине. Ты хотел показать меня, давая каждому понять, что при этом я принадлежу только лишь тебе. Была ли я декоративной деталью с самого начала? Был ли наш брак счастливым? Ты вообще любил меня? – Прошлым летом в Испании мы хорошо провели время. – Может быть, – она фыркнула. – Ты тогда забыл кошелек в кафе, и нам пришлось вернуться, но его нигде не было. Оказалось, что ты оставил его в отеле. Это было забавно. – Мне тогда не было забавно. Если это всё, что ты можешь вспомнить, то дай мне поспать. – Это важный разговор! Не убегай, как это сделал твой отец! Хлесткий звук отчетливо прозвенел после ее неаккуратно брошенной реплики. Кенсу замер, осознавая, что Чонин дал пощечину Кристал. Его затопила жалость к женщине – несмотря на то, что она разбередила старую рану Чонина, он не имел никакого права бить ее. – Довольна?! – голос его угрожающе понизился. – Ты ждала этой реакции? Как тебе такое бездушие, дорогая? – Я ненавижу тебя и наш дерьмовый брак! Ты... Хотя тебе всё равно, боже, что бы я ни сказала, тебе будет плевать! – ее шаги приближались к двери, и едва Кенсу успел отойти к стене, как Кристал вылетела из комнаты и побежала к лестнице, так же стремительно спускаясь по ней. Всё, что мельком увидел Кенсу, – распущенные взлохмаченные волосы. Перед тем, как закрылась дверь в спальню, он сумел заметить, как с чужой щеки упала едва заметная слеза. Как можно тише Кенсу ушел в свою комнату и всё думал о Чонине до тех пор, пока наконец не заснул. Белые вспышки пронеслись перед глазами, тьма окутала сознание, наполняя его приятной пустотой. Казалось, что тело потеряло всякий вес, может, даже никогда не весило ни грамма, и падать стало легче, ведь впереди не было ни одной преграды, ни одного обстоятельства, которое бы мешало лететь дальше, преодолевая всю Вселенную. И в этой идеальной тишине, прекрасном спокойствии, послышались нечеткие звуки, как будто кто-то пытался докричаться, нарушить этот неразрушимый баланс времени и безмятежности. Поначалу вслушиваться в голоса не хотелось, но они раздавались всё ближе, громче и сильнее. И вот они оказались совсем рядом; за криками последовала оглушающая болезненная вспышка, а затем еще одна. Он проснулся от едва сдерживаемого крика, приглушенного и невнятного. Кенсу узнал голос Кристал. Сначала ему показалось, что они снова ссорятся, но потом последовал стон Чонина. Смутившись, Кенсу наскоро встал с постели, совершенно не чувствуя себя сонным, надел тапочки, открыл дверь и проскользнул в коридор. Хотя никаких признаков бурной ночи больше не звучало, Кенсу всё равно спустился по лестнице на первый этаж и вышел на веранду, чтобы охладить горячие щеки и угомонить ходящее ходуном тело. Ему показалось неприличным то, что они занимались сексом в доме, где умер Хван. Возможно, ни Кристал, ни Чонин не знали о звукоизоляции, и Кенсу стоило предупредить их, что из-за тонких стен он стал невольным соучастником, но как бы он сказал об этом, если каждое слово, произнесенное при Чонине, казалось неправильным? Если Чонин узнал бы о его привязанности, то что бы он сказал? Но было в крике Кристал что-то отчаянное, что не давало покоя и продолжало отдаваться эхом в голове, подавляя даже громкое стрекотание кузнечиков. Только теперь Кенсу ощутил холод, пробежавший по коже. Осталось не так много дней, когда можно собрать урожай. У картофеля уж пожелтела ботва, и До нужно было поторопиться, иначе несколько десятков грядок с картофелем окажутся зараженными и непригодными для продажи. Он знал, что завтра проведет всё время на огороде, как и знал, что ему хотелось побыть это время с Чонином. Возможно, даже в полной тишине, не говоря ни слова, просто слушая его, ощущая его запах, чувствуя его кожей. Он знал, что тихие шлепки босых ног были его. Он знал, что у Чонина снова нечитаемое выражение лица. Но он не знал, что тот обнимет его со спины, сомкнув руки на животе. Мышцы сразу расслабились, и Кенсу ощутил себя невесомым. В то же время ему хотелось скинуть тяжелые руки и ударить Чонина в лицо, повалить его на землю и заломить руки за голову. В теории у него бы получилось, но телосложение Чонина было крепче, и он бы вскоре взял вверх в их потасовке. – Перед нами стоит невыполнимая задача – взять под контроль весь мир, перебороть свою беспомощность и доказать, что мы сильнее, что наши цели единственно верные. Но иногда я хочу просто стоять вот так и обниматься, не думая обо всём этом. Тебе не холодно? – Нет, – шепнул он и закрыл глаза. Он мог бы вцепиться в чужие волосы, прошипеть пару крепких ругательств в его сторону, сделать вид, что ему неприятно. Но это было бы не по-настоящему, и Чонину хватило бы ума не вестись на такое. Кенсу не мог определиться, нравятся ли ему чужие прикосновения: его тело млело, однако разум твердил, что есть нечто неправильное в происходящем, что нужно с силой оттолкнуть Чонина и заглянуть презрительным взглядом снизу вверх в почти черные глаза, увидеть в них насмешку и понимание. Ведь, может, Чонин единственный мог понять его лучше, чем Кенсу мог понять себя сам. Он вздрогнул, когда Чонин медленно отодвинул ворот рубашки и прикоснулся губами к шее. Контраст осенней прохлады с горячим языком вызвал мурашки по коже, и Кенсу слегка наклонил голову, наслаждаясь минутой слабости, которую они разделили на двоих. Чонин потер носом чувствительную шею, едва заметно вдыхая запах Кенсу, словно пытался запомнить его, и Кенсу сразу это почувствовал. Почувствовал, что тоже хочет запомнить Чонина, выгравировать у себя под веками его образ. Перестать мучить себя и позволить затопить себя этой волне. – Посмотри на меня, Кенсу, – нежно шепнул он на ухо, легонько куснул его, не удержавшись от такого соблазна, и развернул к себе лицом. В тот момент, когда их глаза встретились, в них больше не было ничего, кроме жажды, даже непреодолимое до этого отчаяние схлынуло, исчезло вовсе. – Всё в порядке? Ты не боишься меня? – Нет, – покачал головой Кенсу и первым потянулся за поцелуем. Наверное, в тот момент Чонин должен был его остановить: он был старше, опытнее и понимал гораздо лучше, что их маленький тандем обречен. Вместо этого он ответил на поцелуй с привкусом крови: из мелких ранок на покусанных губах Кенсу стали пробиваться красные капли, но никто из них не заметил этого. На языке явственно ощущался привкус сигарет, горьковато-сладкий. Мужчина целовал его медленно, поочередно дотрагиваясь то до одной губы, то до другой, и давал им обоим небольшие передышки, в которых нуждался До, пытавшийся вложить слишком много в трепетные касания губ. Кенсу прижался к нему чуть ближе, нащупывая ладонью обнаженную грудь. Распахнув глаза, Кенсу остановился, и Чонин лениво отстранился, оставляя руки на плечах Кенсу. Взгляд скользнул по неглубоким, но заметным царапинам, некоторые из которых кровоточили. До провел пальцами по краям одной из ранок, аккуратно, чтобы не причинить боль, которую с такими усилиями хотел забрать. – Я принесу пластыри, – сказал Кенсу с серьезностью, словно это было так необходимо. На самом деле чужие руки, впившиеся в его плечи, душили его, а громкое дыхание сбивало с толку – только потом Кенсу понял, что это дышал он сам, вдыхая через рот, словно ему не хватало воздуха. – Нет, не нужно. – Значит, вы… любите ее? Чонин отпустил плечи Кенсу, поднес его руку к губам и начал покрывать костяшки пальцев неспешными поцелуями. Ему хотелось увидеть смущение, но Кенсу злился и без того. Не на него. Не на Кристал. На себя и свои противоречивые чувства. – Твои ладони совсем задубели, – сказал он, согревая их горячим дыханием. Затем он поднял голову и взглянул на Кенсу. Тот ждал ответа. – В отношениях никогда не бывает просто. Жизнь сама по себе сложная штука, но отношения… – он взмахнул рукой, пытаясь без слов донести идею. – Иногда я люблю ее, мне хочется щипать ее бедра и говорить милые вещи на ухо. Иногда – ненавижу и готов убить. Иногда я не чувствую к ней ровным счетом ничего, будто никогда не знал ее, она кажется чужой и незнакомой, и я начинаю думать, что остыл к ней. А сейчас... Сейчас я понимаю, что, если бы мы с тобой встретились при других обстоятельствах, может, в другое время, то всё было бы иначе. Для нас обоих. До бесшумно выдохнул. Чонин знал, с самого начала знал, как только Кенсу начал улыбаться ему, растягивая губы в красивой улыбке сердечком. Когда пытался поймать ответный взгляд, теплый, как топленое молоко, пытался прочесть Чонина и сделать это незаметно. Кенсу не мог контролировать свои эмоции – а у Чонина это получалось слишком хорошо. – Если ты когда-нибудь захочешь переехать, то у тебя появятся возможности. Но ты потеряешь свободу, и тебе придется всё время подстраиваться под взгляды общества. Я не буду ничего советовать, и когда ты будешь принимать решение – а тебе придется это сделать, ты и сам понимаешь – не смотри ни на меня, ни на моего отца. Мы оба в чем-то неправы. Не оглядывайся назад, понял? Смотри перед собой. И не теряй себя. – Я не знаю, чего я хочу, – пробормотал Кенсу и робко выпутался из смуглых рук. Затем сел на качели, ощущая, как тепло объятий покинуло его и снова принесло леденящий холод. – Может быть, ничего не хочу вовсе. Просто застыть в одном мгновении. – Это пока. Потом ты будешь бояться этого и всеми силами попытаешься привести жизнь в движение. – Вы не можете знать, – Чонин лишь печально усмехнулся и сел рядом. – Тебе нельзя унывать. Если ты покажешь миру слабость, он растопчет тебя. Выживают стрессоустойчивые, крепкие и безэмоциональные. В моем мире это так. Нас учат многим установкам, и если им следовать, то чувствуешь себя безопаснее и спокойнее. Он приобнял Кенсу за плечи – совсем как Хван когда-то – поцеловал в лоб, ласково и почти невесомо. Кенсу положил голову ему на плечо; его сердце болезненно ныло, и слезы капнули на чужую грудь. Они были горячими и крупными, и соль наверняка разъедала свежие порезы. Он слушал, как бьется сердце у Чонина, пока тот гладил его волосы. Мерный стук убаюкивал, и Кенсу снова проваливался в темноту, обволакивающую и бесконечную. Там не было ни грусти, ни радости. Лишь пустота.

ACT III

Ранним утром Кенсу выкапывал картофель. Утренняя роса уже успела намочить его щиколотки, пока он шел до грядок. Он неспешно вонзал лопату во влажную землю, высвобождая наружу крупные клубни и складывая их в специально заготовленное ведро. В такие моменты, как назло, чесались лицо и шея. Кенсу мерещилось, что позади него стоит Чонин, но он оборачивался и каждый раз никого не видел. Было сложно не думать о Чонине, когда думать о чем-то другом было также мучительно. Казалось, внутренний голос Кенсу говорил голосом Чонина, с такой же расстановкой, с таким же тембром и переливающимися обертонами. Он проник куда глубже, чем ожидалось. Он не должен был проникать вовсе. Последствия вчерашнего дня заметно отразились на Кенсу: он плохо выспался и чувствовал невероятное желание упасть на кровать. Но больше всего беспокоила головная боль и воспоминания о ночных событиях. Словно после тяжелого похмелья, он прокручивал момент с поцелуем, смущающим и нежным. Заснув в крепких объятиях, он проснулся один, разбитый и в то же время наполненный дерзким воодушевлением, а еще Чонин бережно закутал его в старый плед, от которого пахло хозяйственным мылом. Солнечный свет бил ему в лицо, пока он отходил ото сна. Наверное, смуглая кожа Чонина красиво переливалась бы на солнце. Работа совершенно не могла отвлечь от Чонина. Вкус Чонина застыл на губах, а его дыхание отпечаталось на щеках с легким румянцем. Шею жгло: там, где касался губами Чонин, слегка прикусывая бледную кожу, остались небольшие, но заметные следы. Перед тем, как идти в огород, Кенсу хотел заклеить покрасневшие места пластырем, затем передумал и оставил всё как есть. Он внезапно ощутил, что нужен был Чонину, как и Чонин нужен был ему. Когда ведро заполнилось картофелем, он дотащил его до сарая и высыпал в мешок. Его взгляд упал на лопату Хвана. Старик всегда копал ею, хотя она была ржавой и немного погнувшейся, но он говорил, что так даже удобнее работать и нужно ценить вещи, которые когда-то сослужили хорошую службу. Вместо того, чтобы стоять на своем месте рядом с другими инструментами, она валялась на старой соломе. Внезапная паника охватила Кенсу, и он обежал дом, чтобы проверить уехал ли Чонин. Машина, покрытая сгнившими листочками, стояла на месте, и Кенсу вздохнул с облегчением. Он бы не уехал, не попрощавшись. Так прошел весь день на грядках. Чонин за это время вышел один раз из дома, так и не вернувшись обратно, а Кристал Кенсу и вовсе не застал, окончательно забывшись со своей фермерской обязанностью. Он всё размышлял, уехала ли она вместе с родителями или же осталась. Тем не менее за всё утро Кенсу не слышал рева мотора, да и дозвониться до кого-то в Ханыле очень сложно: связь ловит плохо и лишь в определенных местах, о которых женщина не могла знать. Ближайшая базовая станция всего-то одна: да и та находится в сорока километрах от Ханыля, а специально строить сотовые вышки поближе никто не будет – не выгодно. Если обойти таверну и идти прямо, не сворачивая, можно наткнуться на реку, где осенью некоторые особо выносливые и закаленные фермеры купались. А если сразу направиться к небольшому островку, куда Хван часто водил Кенсу, можно спрятаться от лишних глаз и побыть наедине с собой. Вечером приходилось ступать осторожнее и смотреть себе под ноги, чтобы не напороться на крупные камни, раскиданные по всему берегу. Река уносила за собой всё. Ее беспечное журчание и размеренное течение смывали проблемы, и Кенсу словно прикасался не к бархатной воде, а к чему-то бесконечному, прекрасному и безмятежному. Он мог просидеть два, три часа, прислушиваясь к себе, и ему казались такие моменты важными, важнее, чем что бы то ни было еще. Ему хотелось найти хрупкую гармонию вновь, ведь Чонин так нагло и совершенно ненамеренно отобрал ее у Кенсу, заставив его почувствовать нечто большее, чем можно вложить в слова. И этому чувству даже необязательно давать название, оно просто было, и что-то подсказывало Кенсу, что оно продержится долго-долго, крепко запечатанное в его мелком теле. Оно бушевало и разгоралось, и это было прекраснее, чем река, в которой отражалось горящее закатом небо. На подходе к островку Кенсу сразу же заприметил силуэт, сидящий возле самой воды. Белая рубашка развевалась на ветру. Длинные рукава были небрежно закатаны по локоть, обнажая изящные запястья. Смуглые пальцы ловко перебирали камни на берегу, а затем разжимались, отправляя очередной камешек в воду. С гулким бульканьем гальку тянуло на дно. У Кенсу замерло дыхание, и он остановился, не в силах оторваться от увиденного. Момент был ярким, даже ослепительно ярким, и Кенсу прочувствовал каждую его секунду. Но вот он обернулся, и вся магия ушла: Чонин пугающе помрачнел. В его глазах увядала жизнь. При виде Кенсу он нахмурился и отвернулся, продолжая свое скучное занятие. – Вы знаете что-нибудь про блинчики? – поинтересовался Кенсу, стоя позади Чонина. – Блинчики? – Это когда камень пускаешь по воде, а он отскакивает несколько раз. Проще показать. – Покажи. И тогда Кенсу наклонился к земле, выбрал самый плоский камень, замахнулся как следует и запустил его вдоль поверхности воды. Камень сделал четыре отскока, а на пятом исчез на дне реки. Чонин, не вставая, последовал его примеру. Три аккуратных круга пробежали по воде. Он ухмыльнулся, но тут же схватился за плечо, которое прострелило болью. – Что ж, моя физическая форма и впрямь ухудшилась за последние годы, – пробормотал Чонин, продолжая потирать больное место. Он попытался скрыть боль и бодро повернулся к Кенсу лицом. – Хван научил меня этому, – улыбнулся Кенсу. – Мы часто ходили с ним сюда, когда я был маленьким. Если зайти в воду по голень, то ноги искусает мелкая рыбешка. Вернее, как искусает: просто будет слегка пощипывать. Река неглубокая – не потонешь. Хотя кое-где ноги не дотягиваются до дна, но таких мест не так уж и много. Но, возможно, спустя столько лет река разлилась, я давно не плавал в ней. – Удивительно, как человеческая память воссоздает такие мелочи, правда? Я совершенно не помню, как выглядел отец, но я помню, как он приводил меня сюда, отлавливал этих самых рыбешек и зажаривал на костре. Наверное, я даже смогу вспомнить вкус перегорелого пресного мяса, – он поджал губы. – В конце концов, на что ты готов пойти ради одного человека, чем готов пожертвовать, – это о чем-то говорит. – А реку так и не назвали, – упорно продолжал Кенсу, чувствуя, как закололо в носу. – Не сошлись во мнениях, так и осталась она безымянной… И, может быть, никому до нее нет дела, никому она не нужна, никто ее не лю... – Я не такой, каким ты меня видишь, Кенсу, – грубо перебил он. – Даже если ты считаешь иначе. И мы живем в разных плоскостях, не думаешь? Глядя на тебя, я словно вижу себя, молодого и неопытного. В твоем возрасте я вышел за Кристал. Она казалась мне единственной во всём мире. Я почти ничего не знал о ней на тот момент. Сначала мы влюбились до безумия, а затем устали от этих отношений настолько, что больше не могли терпеть общество друг друга. Мертвый брак, построенный на страсти и влечении. В глазах Кенсу отражалась река, отражались его страхи и немного взволнованное лицо Чонина. Все они размылись из-за пелены горьких слез, вот-вот готовых сорваться с густых ресниц. Он сел на песок, чуть поодаль от Чонина, и, когда тот попытался притянуть его к себе, Кенсу увернулся. – Позволь мне сделать этот выбор за нас двоих. Еще не поздно всё закончить. – Уже поздно, – отозвался Кенсу. – Это проходит. То, что ты чувствуешь, всегда проходит. Не бывает любви, способной пережить вечность, хотя бы потому, что мы не вечны. – А если не пройдет, что тогда мне делать? Ким раздраженно вздохнул. Кажется, он потянулся за сигаретами, но в карманах было пусто. Тогда он осторожно поцеловал Кенсу в висок, уличив момент, и До смиренно принял поцелуй, потянулся ему навстречу. Затем, успокоенный, придвинулся ближе, положил голову на крепкое плечо и всмотрелся в легкую рябь на воде. – Я не хочу оставаться один, – прошептал Кенсу. Холод кольца на безымянном пальце коснулся щеки, и мягкие подушечки пальцев стерли влажные дорожки с лица. – Больше всего я бы хотел, чтобы ты был счастлив, – сказал Чонин. – Во взрослой жизни приходится принимать неудобные решения, жестокие, иногда, на первый взгляд, лишенные всякого смысла. Сначала ты забудешь мое лицо, потом имя, а если однажды вспомнишь о нем, то презрительно скривишься и поспешишь забыть о том, что когда-то ты хотел сбежать со мной в город. – А я всё равно уеду из Ханыля, – упрямо ответил Кенсу. На его губах появилась мечтательная полуулыбка. – Может, не завтра и даже не через год, но уеду. И тогда посмотрим, кто из нас прав. – Посмотрим, – с легкостью согласился Чонин. В голосе проскользнули елейные утешительные нотки. Чонин не верил, но Кенсу и не нужна была его вера: он знал, что не сможет просто так стереть Чонина из памяти и сердца. Однако клокочущие сомнения всё же одолевали его. – Ты простынешь. Вернемся в дом? Пока они говорили, Кенсу даже не заметил, как пальцы ног онемели от мороза. – Почему вы не заберете меня с собой? – спросил напоследок Кенсу, но так и не услышал ответа.

EPILOGUE

Той ночью Чонин уехал. Кенсу заснул и не успел с ним попрощаться, только утром увидев, что машина больше не стояла во дворе. Он оставил после себя деньги, лежавшие на каминной полке в бумажном конверте, без подписи или записки. Кенсу не стал их пересчитывать. В другой ситуации он бы счел это подачкой и оскорблением, но, похоже, Чонин и вправду заботливо опекал его, как будто выполнял свой долг. Потом пришел Кванхо, разносящий газеты также быстро, как и сплетни. «Молодец, Кенсу, всю картошку выкопал! Хван бы гордился! Смотри только, спину не надорви. Слышал, сын Хвана к нам заезжал...». До не очень внимательно его слушал, отвечал односложно и с неохотой, потому разочарованный Кванхо вскоре ушел. Пятничные газеты остались лежать на пороге: Кенсу никогда их не читал. Жизнь продолжала медленно протекать, но Кенсу словно отбрасывало течением, и он двигался назад, а, может, и вовсе застыл на одном месте. Чонин принес частичку города, и теперь Ханыль казался посредственным и убогим селом, где, кроме речки и таверны, негде провести время и забыться. И здесь не было Чонина, который, возможно, к тому времени, когда приедет Кенсу, попытается вернуть Кристал или же найдет другую пассию. Да и дело Хвана парень не мог бросить... Ким Хвана захоронили в Ханыле. На похороны пришли друзья старика и даже те, кого он не очень хорошо знал. Все они одинаково безмолвно смотрели, как гроб кладут в землю и закапывают землей в свежевырытой могиле. Пока земля тихо падала на крышку, в голову Кенсу прокралась идея о том, что, возможно, Хван приютил его, чтобы создать иллюзию семьи, которой так не хватало старому фермеру. И Кенсу верил в эту иллюзию, как верил в нее Хван. Втайне он ожидал, что Чонин приедет на похороны. Тот не выполнил последнюю волю отца, но сделал то, чего не ожидал Кенсу – отдал память о Хване и напомнил о том, как скоротечна жизнь и как важна каждая прожитая секунда. То, что было нужно другим. То, что нужно было Кенсу. Еще одна вещь, от которой отказался Ким. Кенсу больше не ходил на островок, где он в последний раз видел Чонина откровенным, пусть и не до конца, и истерзанным своими же мыслями, которые глухо бились внутри него. Сутки напролет он сидел дома и лишь краем уха слышал, что что-то страшное произошло с одной сеульской девушкой, только Кенсу не уточнял, что именно. Конечно, это могло быть лишь совпадением, поэтому Кенсу не стал вдаваться в подробности. Отчасти он боялся, что этой девушкой была Кристал. Отчасти он желал, чтобы это случилось с ней. Сладкий флер тайны позволял не сталкиваться с пугающей правдой. Через две недели состояние Кенсу улучшилось. Боль в горле прошла, хандра – тоже, и в тот момент ему показалось, что мир больше не придавливает его своей непомерной тяжестью, что они оказались на равных. Он перестал прятать лицо в руках и посмотрел вперед. Хотелось закупорить это новое чувство, сохранить его и всякий раз пробовать на вкус, когда не останется сил, а цель затеряется в череде рутины. Он не знал точно, взял ли правильный курс, однако впервые в жизни это был его выбор, за который он нес ответственность перед собой. Теперь он ни за кем не прятался, отчаянно боясь повзрослеть, наступила пора разжать капкан страха, крепко сомкнувшийся на шее, и стать свободным. Теперь он не сбегал в мир книг и фантазий и не жил чужими установками. Теперь он вырос, и Чонин гордился бы им. Последняя искра, которой Чонин поделился, не должна была погаснуть. Иначе в чем смысл? За окном с хрупких ветвей порыжевших деревьев спадала меланхолия.