Единственный

Баки снова вздрагивает, и Стив теснее прижимает его к полу, сильнее наваливается, распластывается по нему, словно пытается целиком закрыть от мира. Или мир от него. Словно Баки граната с сорванной чекой. — Еще, — хрипло просит Баки. Горло саднит от крика, голова кружится, его штормит от неожиданного прилива эндорфинов, он пьян от этих неловких нечаянных объятий, ему даже не стыдно. — Сильнее. — Погоди, — Стив чуть поворачивает Баки, вытаскивает из-под него руку и запускает пальцы в растрёпанные пряди на затылке. Он собирает волосы Баки в горсть и тянет, чуть ослабляет нажим и тянет снова. Из горла вырывается даже не стон — скулеж, долго голодавшие рецепторы переполняются ощущениями, из прикрытых глаз к вискам стекают слезы. — Я слишком? — Нет, хорошо, — Баки качает головой, волосы снова натягиваются, кулак Стив всё-таки не разжал. От ощущения тепла у корней волос мурашки бегут по всему телу, еще немного, и Баки снова затрясет, как колотило совсем недавно, но уже не от того, что он заперт, замурован в собственном теле, а от совершенно противоположного. Ему кажется, что он как мыльный пузырь, полный чужого дыхания, может лопнуть от колебания воздуха. Стив осторожно отпускает волосы, кладет горячую ладонь на загривок, и Баки утыкается лицом в его шею, дышит им таким надёжным, спокойным, нужным. Стив будет держать его так несколько часов, если он попросит, но Баки не станет злоупотреблять. Пять минут. Пять минут тепла, мучительно нужного давления, а потом он вернётся в свою жизнь.

***

Баки сорвался неожиданно. Когда понял, что удары по боксерской груше больше не помогают. Стив вбежал, когда он бил и пинал стены, сам орал и бился о них, чтобы хоть как-то выплеснуть скопившееся под кожей чудовищное напряжение. Песок из разорванной груши разметало по полу, маты были раскиданы, будто по залу прошел ураган. Стив не понял причины, рванул к Баки, а тот не мог остановиться, но и снова причинить Стиву вред не мог. Они устроили суперсолдатские догонялки, уже порядком измученный Баки проиграл, оказался спеленут крепкими, как сталь, объятиями, и вот так, совершенно неожиданно, получил то, что ему было необходимо. Стив сначала успокаивал его, как испуганного ребенка, или взбесившееся животное — шептал в ухо что-то успокаивающее и блокировал любое движение. Он навалился сверху, прижал всем телом, сдавил коленями бедра, прижал руки к бокам и все спрашивал: «Что случилось? Тебе больно, Бак? Скажи, где болит?» и еще «Я с тобой. Все будет хорошо, Бак, я же все для тебя сделаю. Господи, да скажи же мне, как помочь». Говорить Баки не мог, он выкричал в него еще одну правду своего тела, еще одну потерю, неочевидную для других ущербность. После всех заморозок и экспериментов по «усовершенствованию» кожа его потеряла почти всю чувствительность. В коротких перерывах между заданиями и обнулениями он не успевал это заметить, в новой жизни потеря сначала не показалась ему такой уж существенной, да он даже не сразу понял, что ощущения в живой руке и протезе должны быть различны. А потом был слишком очарован внезапной свободой, обретением Стива, жизнью. Для него, казалось, не было невозможного (разве что, рука не могла отрасти). Баки наивно верил, что способность ощущать хоть что-то слабее ударов в конце концов к нему вернётся. А между тем, ему и ударов больше не доставалось. Его теперь оберегали. Стив берег — отстоял для Баки право самому решать с кем и сколько общаться, принимать или не принимать участие в работе Мстителей. Даже чёртово личное пространство охранял, как дракон, сам прикасаясь так, словно Баки мог рассыпаться от любого неаккуратного толчка. Будто забыв их схватку на мосту. На самом деле он помнил и схватку, и все, что Баки рассказал о годах в плену у Гидры. Теперь он знал, что даже это еще не всё, что Баки искалечен куда сильнее, чем оба они думали. Он почти не чувствовал прикосновений, но не мог без них жить. Желание простой разделенной человеческой близости, лютый голод по контакту кожи с кожей накапливались в нем, пока не перелились через край, пока не взорвались безобразной истерикой в пустующем ночью спортивном зале. — Спасибо, — говорит Баки, когда они поднимаются с пола, Стив встает первым и протягивает ему руку, — Черт, ну и устроил я тут. Стив не торопится разрывать их рукопожатие, достаточное, чтобы раздавить кости. Или заставить Баки его почувствовать — Вместе уберем, — улыбается, словно речь и правда только о беспорядке, и сжимает плечо Баки второй ладонью. Обхватывает сильно, так, что у нормального человека остались бы синяки, но Баки НЕ нормальный. Он перемороженный суперсолдат, поэтому ощущает только мягкое давление и растекающееся вниз и вверх по мышцам физическое удовольствие. И счастье, от такого простого, такого обычного жеста. За час они укладывают на стойки раскиданные спортивные снаряды, стаскивают в угол и укладывают в стопку маты, сметают песок и куски штукатурки. К этому времени у Баки слипаются глаза, наконец-то ничто не грызет его изнутри, не ворочается холодом под кожей. Они расходятся по спальням, и утром Баки впервые пропускает тренировку. Он спит.

***

Если раньше Баки считал, что тактильный голод можно насытить рукопожатиями, дружескими тычками и похлопываниями по спине, то теперь он узнает, что выпустил на волю очень жадного демона. После возвращения Стива с заданий Мстителей, он едва может дождаться его ухода в личные комнаты. Едва находит силы не дёрнуть его на себя, не сжать, получая в ответ такое же стальное объятие, прямо на глазах у остальных. Все разговоры, рассказы о пережитом врозь — позже. Позже Баки осмотрит Стива, выискивая следы ранений и травм, все позже. После нескольких дней воздержания Баки остро сожалеет, что Стив не шестирукий индийский бог, не осьминог, и не может стиснуть его сразу со всех сторон. Стив прижимает его к стене, едва за ними захлопывается дверь, смотрит в лихорадочно блестящие глаза Баки, говорит извиняясь: «Потерпи. Не знал, что застряну так надолго», утыкает лицо Баки в свое плечо и гладит его от шеи до пояса, сильно вдавливая ладони поверх норовящей задраться футболки, гладит бока, руки. От прикосновений к незакрытой одеждой коже Баки едва заметно дёргается и сам вжимается в Стива теснее, будто пытается срастись с ним, вплавиться в него, впитать в себя его тепло, его усталость, даже запах. «Погоди, я попробую кое-что, можно?», Баки не сразу понимает, что Стив обращается к нему, кровь бухает в ушах, грудью он чувствует, как в груди Стива напротив согласно и сильно бьётся сердце. «Я осторожно. Можно, Бак?», Баки чуть поворачивает голову, утыкается носом в его шею, надеясь, что это сойдёт за согласие. «Аааааах, — пораженно и почти беззвучно выдыхает он, когда Стив с силой ведёт ногтями вдоль его позвоночника. — Аааааах!» Баки выгибает дугой, но Стив настороже, он ловит его раньше, чем Баки успевает врезаться затылком в стену. Баки хочет попросить еще, но не успевает, под ногтями Стива в клочья рвется футболка, и все тяжёлое горячее напряжение стекает вниз. Он не успевает отстраниться.

***

Оба замирают. Бедро Стива все еще находится между колен Баки, и возбуждение совершенно невозможно скрыть. Баки вполне мог бы упустить, что в бедро ему упёрся чужой член, но у Стива-то с осязанием все в порядке. Баки бы вывернуться из-под него, сбежать, пока не разберётся со всей этой хренью. Вот только он совершенно обезоружен двумя открытиями. Во-первых, он все еще способен испытывать плотское желание. Во-вторых, его член, похоже, единственный участок тела, способный чувствовать на все сто. Чувствует же он шов на костюме Стива, и то, что ткань его штанов у головки уже влажная. Ему нужно сбежать. Вместо этого Баки чуть приподнимается на носках и трётся об этот чертов шов, потому что просто не может удержаться. И стонет от невыносимой сладости, запредельной остроты этого скольжения. Если Стив его убьет, умирать будет не жаль. Стив не отталкивает, не отстраняется сам, даже слова не говорит. Он молчит, только дышит так же неровно и загнанно, как сам Баки, и позволяет тереться о свое бедро, и перехватывает ногу Баки под коленом, приподнимая, почти усаживая на себя, чтобы тот не вздумал отстраниться. В темноте прихожей глаза у него совсем черные, Баки не может в них не смотреть. Сладость, приторная, жаркая, затапливает его до краев, он в ней тонет и тает, он беспомощен перед ней. Стив ловит его крик ртом. Баки довольно приблизительно помнит, как они перемещаются на кровать. Идея явно принадлежит Стиву, сам Баки думать не в состоянии. К счастью, чтобы целовать Стива, мозг ему не нужен. Стив избавился от формы, а может, Баки просто содрал ее с него, сам Стив рвет на нем сейчас остатки футболки. Баки лежит на нем сверху и позволяет Стиву вылизывать свой рот, заполнять его теплым влажным языком, щекотать верхнее небо, прикусывать губы. Он слышит треск трикотажа, а потом Стив снова ведёт по его коже ногтями, и Баки снова выгибает от этой почти-боли. — Ещё… — Поверь, останавливаться я не планирую. Баки не знает, кто когда-то пытался Стива остановить, он-то точно не станет. Не сейчас. Никогда. Они перекатываются по кровати, Баки тоже хочется потрогать его всего, Стив выдержит, он единственный, кто такое не только выдержит — переживет, и даже без особых последствий. Баки гладит его по рукам от широких плеч до кистей, обводит дуги ребер. Бионика оставляет царапины, но Стив просит: — Не останавливайся, — и Баки не останавливается. Трётся лицом о живот, гладит сильные бедра. Стив опрокидывает его на спину: — Моя очередь… Баки и сам уже покрыт царапинами и следами крепких засосов, даже укусами. Стив добивается отклика жадно, настойчиво, обещает: — Я найду, от чего ты будешь кричать, просто позволь мне сейчас… — Да я горло уже сорвал, аааааах, — всхлипывает Баки, когда Стив склоняется над его пахом и надевается ртом на член. Он сосет, сильно втягивая щеки, закрывая глаза, привыкая к незнакомому вкусу, и Баки горит от жара его рта, от огненного кома, собирающегося внутри живота и отчаянного щемящего чувства в груди, прямо там, где сердце. Всего этого так много, что он не успевает Стива оттолкнуть, так и выплёскивается ему в рот и немного на губы, припухшие и яркие. Стив, похоже, не против — он облизывается и снова наваливается на Баки сверху, целует, щедро делясь вкусом его собственного семени. Он распластывает под собой ошалевшего Баки, жадно толкается языком в его рот, пока тягучая сладость не наполняет Баки снова, пока член не набухает снова, пока сам Стив не начинает просить: — Можно я тебя немножко выебу? Давно хотел. А потом ты меня, Бак, если захочешь. Рот, член, задница — против их чувствительности криозаморозки, очевидно, оказались бессильны. Не будь у Баки остального тела, Стив легко довел бы его до оргазма, трахая пальцами, вот как сейчас, безжалостно давя на какую-то точку внутри, отчего Баки даже пытается соскользнуть, вот только ничего у него не выходит. Разве что Стив через несколько стонов решает, что подготовки достаточно и убирает пальцы, приставляя вместо них к дырке скользкую от смазки головку — Баки. Баки, потерпи. Я такой толстый, да? Потерпи немного, хороший мой… Баки впивается ногтями ему в спину и толкается навстречу. Вспарывающая короткая боль в животе сменяется пульсирующим теплом. Кажется, пальцы Баки в крови, но Стив только упирается в его лоб своим лбом и смотрит в глаза не отрываясь: — Можно? Скажи, что можно, я же сдохну сейчас. — Да-вай, — первый слог совпадает с первым толчком. Совсем немного наружу и глубже внутрь. Слог — толчок. Баки затыкается на втором, но рычать он еще может. Стив неумолим, как бьющийся о скалы прибой. Он бьётся, вбивается в Баки, будто старается выдолбить в нем место для себя. У него получается. Баки уже не чувствует себя отдельно, они вместе стонут, раскачиваются, сжимаются, сплавляются нутром, ставшим вдруг нежным и мягким. И метят зубами обманчиво жёсткую кожу, и все норовят сцепиться покрепче, и будто поднимаются выше, над скомканной простыней. Пока, наконец, не сплавляются в одно, не растворяются в одном на двоих взрыве, и даже долгие минуты спустя, не могут разлепиться, разъединиться в два отдельных существа.

***

Баки гладит длинные царапины на груди Стива, они заживают прямо на глазах, только нити засохшей крови остаются на вспухших розовых полосах кожи. Стив тоже гладит — толстые рубцы вокруг протеза, которые не способны чувствовать в принципе. Вот только, кажется, Баки переключился в какой-то другой режим, потому что в груди печет, жжет все сильнее от каждой ласки. — Это же не только из-за…? — Стив явно пытается найти определение их сеансам утоления тактильного голода Баки. — Неа. Просто ты, это ты. — Потому, что я единственный, кто может обнять тебя достаточно сильно? А еще целовать, ебать пальцами, ебать своим суперсолдатским членом, вскрывать наросший ледяной панцирь каждым прикосновением горячих рук, плавить его каждой улыбкой, взглядом, словом. — Потому что ты это ты, — повторяет Баки улыбаясь, — я потом расскажу как тебя люблю, когда мозги хоть немного на место встанут. — Ты тоже единственный. — Мммм? — Кого я не боюсь сломать, с кем не нужно все время сдерживать, рассчитывать силу, кто знает меня целую вечность и кому плевать на мой щит и форму. И единственный… — Баки приподнимает голову, и Стив целует его в припухшие губы коротко и крепко, а потом решительно заканчивает: — Но я тоже не только поэтому. Баки снова роняет голову Стиву на плечо и смеется. Слова не так уж и нужны.