Последний шанс

      Вадим проводил мать до калитки и тяжко вздохнул. Полгода назад, когда он только приехал в Лукиново, никто даже не подозревал, что и ей, однажды приехавшей погостить, придется вернуться сюда совсем. О том, что Вадим гей, она, оказывается, подозревала давно, трагедию не делала, потому, что это ее сын и останется сыном, чтобы не случилось — сын был горд и уважал мать за это еще больше. Как мать, она никогда бы не отвернулась от собственного дитя. Но вот то, что его генетическая особенность даст о себе знать во всей красе, мать старалась не думать, а если и думала, то загоняла эту мысль в самые дальние уголки сознания.       Как объяснить это мужу, Евгения Викторовна, не знала. Да и с какой стороны не подойди к этой «кобыле» всюду задница. Сына гея Лавр не потерпит, а уж Волколака и подавно. Но судьба разрешила эту патовую ситуацию, на взгляд Евгении, совсем уж радикально. Такого не ждал никто. В один прекрасный день, когда Ларина уж было решилась все выложить мужу начистоту, и будь что будет, а то, что будет, Евгения предвидела довольно четко и ясно.       Так вот… она собралась все рассказать, приготовила ужин, пару салатов, свечи, бутылку вина, оставшуюся с прошлого дня рождения, но к ужину Лавра так и не дождалась. Тело отца нашли только через тринадцать дней, прикопанным в лесополосе. После похорон в пустой квартире мать оставаться не пожелала. А поскольку прятаться и скрываться теперь смысла не было, Евгения Викторовна продала квартиру, уволилась с завода, и переехала к сыну в Лукиново. Вадим матери обрадовался, но для ее же безопасности приобрел дом на той же улице, прямо напротив поселковой больницы, недалеко от их с Миром дома. Хотя больница, сказано уж очень громко. Небольшая избушка на две комнатушки. Одну занимал местный фельдшер Осип Никифорович — лекарь от бога, а другую — местный «Айболит» — Никифор Осипович. Оба высокие, широкоплечие богатырского сложения. С густой копной русых с проседью волос, проницательными карими глазами и четко очерченной линией подбородка. Большие друзья, однокурсники, сии лекари тел, крупов и филея жили по соседству, занимались наукой и лечением этих самых тел человеческих и филеев крупного рогатого скота… Потомственные медики, родители которых вслед за своими увлеченными медициной предками, занимались не только лечением насморка, стригущего лишая и кишечных коликов, были в Лукиново на вес золота, и происходили из родов потомственных Волколаков. Главное, проводимые ими научные изыскания в области генетики. Они ставили целью расширение влияния стаи на другие близлежайшие области и увеличение численности стаи за счет изыскания возможности зачать потомство от двух и более самок. Первые опыты начали ставиться еще до войны в 1936 году, но попытка вживления яйцеклетки чистокровной женщине Волколаку, не являющейся истинной парой не увенчались успехом. Тогда они обратили свой взор на смесков — полукровок. Из двенадцати женщин понесла лишь одна — Береника Свечнева, жена Ярополка, сводного брата Святозара Велесова, такого же полукровки как и она сама. Да и то это стало возможным, потому, что Ярополк в числе остальных Волколаков встал под ружье, и ушел бить фашистов. Сама Береника ничего о примененном к ней эксперименте не знала. Проводив мужа до станции, возвращалась лесом и почувствовала себя плохо, до Лукинова добралась с трудом и на пороге лечебницы лишилась чувств. Там-то ее и нашли местные генетики. Решив, что такой шанс выпадает раз в жизни, и другого может и не представиться, они провели все необходимые процедуры по вживлению яйцеклетки и стали ждать. Береника с нервным истощением пролежала в местной клинике ещё несколько суток под бдительным наблюдением сердобольных медиков и, ничего не подозревая, отправилась домой. Ожидание увенчалось успехом, Береника понесла, думая, что от мужа. А вернувшийся с войны Ярополк, проведший в госпитале после тяжелого ранения почти полгода и поставивший на репродуктивной функции жирный крест, жене «за измену» пенять не стал, хотя прекрасно понял, кто был отцом маленькой Эухении (способности Волколака никто не отменял, хоть Ярик и был смеском). Он полюбил дочь, как родную, и скрылся с семьей в другой области в небольшой стае таких же оборотней. Там то его и нашел Велес. Но самой Береники и маленькой Евы с ним не было.       Но что-то я отвлеклась…       Так вот, Вадим купил матери дом и помог устроиться фасовщицей готовой продукции на небольшой консервный заводик, находящийся в долевой собственности у троих местных «олигархов». Жизнь в деревне была спокойной, работа Евгении нравилась, и женщина проживала день за днем без особых потрясений. Казалось бы, живи и радуйся… но жизнь преподносит подарки, а злодейка судьба вносит свои коррективы.        В один из дождливых дней, виной ли тому невнимательность самой Евгении или это все же происки судьбы, знает то только Всевышний, Ларина накануне очередного полнолуния, когда Лукиново буквально вымирало, умудрилась, спускаясь с чердака своего домишки, сковырнуться с лестницы, на первый взгляд совершенно прочной. Короче, на крышу -то она поднялась без проблем, полдня занималась уборкой, перебирала хлам, занимавший пол чердака и оставшийся от прежних хозяев. Чего тут только не было: старые выцветшие платья фасоном и покроем определенно относящиеся к временам «царя Гороха»; широкополые шляпы с поеденными молью перьями, высокие кожаные ботинки на шнуровке, зимние накидки и капоры, подборка газет и журналов медицинской тематики, да и много чего еще, что Евгения, определенно, хранить бы не стала. Потому, задумавшись, как избавиться от всего этого богатства, нужного лишь гоголевскому Плюшкину, она со свистом пролетела мимо одной из ступеней, едва не растянувшись на шпагат. Взвизгнула от боли и отпустила злосчастную лестницу. Как оказалось зря…       Падать оказалось невысоко, но приземление было достаточно жестким: нога подвернулась, неестественно выгнувшись в суставе, и улицу огласил женский крик.       Надрывный женский вой, оторвавший от научных изысканий сидевших в подвале клиники местных эскулапов и показавшийся воем пожарной сирены, было слышно наверное на другом конце села. Работники иглы и скальпеля дружно переглянулись и наперегонки, толкаясь локтями полезли вон из подвала.       Свою пару в Евгении Викторовне местный «Авиценна» — Осип Никифорович, почуял сразу, едва она приехала в поселок и следил за ней исподволь глазами побитой собаки, не решаясь встревать в жизнь женщины, носящей траур. Попытки обуздать собственного волка, самому фельдшеру казались смешными, но недавно справленное пятидесятилетие обязывало к стойкости и жесткому самоконтролю. Он смотрел ей вслед, путался в мыслях, временами становился рассеянным и обходил по широкой дуге. Эти его потуги вызывали смешки и подколы соседа и коллеги Никифора Осипыча, и с каждым днем становились лишь злее и изощреннее, а страдания Осипа Никифоровича все явственнее. И вот теперь, услышав голос своей пары, весь его самоконтроль рушился псу под хвост. Поэтому, недолго думая, он послал своего ироничного коллегу далеко по всем известному адресу и ринулся через улицу, теряя в грязи тапки, на помощь своей женщине.       — Евочка, душа моя, что случилось? — Осип удивленно лицезрел сидящую в луже Евгению Викторовну.       — Гнилая лестница случилась, Осип, руку подай. И не смотри так растерянно… или бабу полуголую не видел? — Евгения рывком поправила задравшуюся до самой талии юбку, поморщилась болезненно сжимая челюсти. Нога ныла. Естественно оказаться в столь плачевном состоянии: в луже, с мокрым задом, задравшейся юбкой и вывихнутой лодыжкой, которая простреливала сейчас до самого сердца, да ещё и при потенциальном женихе, не являлось верхом мечтаний Евгении Лариной. Но рвать волосы и посыпать голову пеплом она не собиралась — не трепетная фиалка.       Краска смущения поползла по щекам, залила уши и шею фельдшера, вызывая понимающий смешок у Евгении и еще большее смущение Осипа. Он ощущал себя пятнадцатилетним мальчишкой, увидевшим обнаженные женские ноги.       Отметив свой пятидесятилетний юбилей и уже отчаявшись найти истинную, судьбой и богом предназначенную пару, он как-то смирился с положением холостяка, женатого на работе. А вот теперь, когда пара оказалась в пределах вытянутой руки, не знал с какого боку подступиться к этой властной женщине.       — Да как тебя угораздило? — кружил, подобно пчеле вокруг цветка.       — Просто, бац и все! — изобразила падение Ларина, с размаху опускаясь на скамью у крыльца. Раздался треск и неудачное утро ознаменовалось еще более эпичным приземлением женщины под ее громкий хохот.       Осип Никифорович лишь хватал по-рыбьи воздух не в силах произнести не звука. Произошедшее вызывало желание безудержно заржать, и он это пузырящееся и клокочущее в груди желание всеми силами сдерживал, не позволяя вырваться наружу. К тому же, смеяться над собственной парой, хоть и потенциальной, фельдшер считал верхом глупости. Как бы потом это ржание не аукнулось во всей красе.       — Осип Никифорыч, может нам лучше пациентку в клинику доставить? — поинтересовался от калитки Никифор Осипыч, с интересом наблюдая за развернувшейся сценой.       — А давайте, — Евгения насмешливо вытянула ладошку, словно ожидая поцелуя, и снова поморщилась. Нога дергала очень уж сильно. Уши Осипа вновь полыхнули красным, но он галантно склонился над рукой женщины:       — Позвольте вас проводить, юная леди, — клюнул костяшки пальцев сухими губами и с наслаждением втянул носом запах женщины. В груди разлилось тепло и заворочался, заскребся внутри волк, требуя пометить пару. Глаза сверкнули золотом. Осип развернулся к калитке: — Ну что смотришь, Никифор, помоги. ****       Через три дня, только отошедший от оборота Вадим, бледный и осунувшийся (прошло полгода, но во время обращения он ощущал дискомфорт) привел мать на осмотр. На его взгляд, нога ее была в норме — скачет резвой ланью — и судя по тому, что мать с утра копала огород под картошку, это было действительно так. Но Осип Никифорович был неумолим. В резкой форме потребовал пациентку на осмотр, и Ларин не смог его убедить в отсутствии в том необходимости, а подставлять матушку, на каждом шагу нарушающую режим, предписанный сердобольным эскулапом, считал подлостью и низостью. Поэтому с утра, застукав мать за столь неблаговидным делом, как работа в огороде, пообещал стукануть ее новому хахалю, на что в ответ получил затрещину, а после ее обещания подсыпать мору в его суп, лишь обреченно вздохнул и по-рыцарски предложил локоток для сопровождения.       — Евочка, у меня к Вам выгодное предложение, — вкрадчиво протянул Осип, глядя вслед выходящим из процедурного кабинета Вадику и Миру.       — Это какое же? — пациентка приподняла одну бровь, удобнее располагаясь на кушетке и приготовившись внимать этому старому прохиндею.       — Матримониальное, Евочка… мы с вами уже не молоды. А жизни осталось — годков по пальцам пересчитать. Вот я и подумал, а не создать ли нам ячейку общества? — покрасневший до корней волос Осип Никифорыч начал заикаться. Он свое предложение обдумывал все последние дни, даже в волчьей форме. Сейчас же смущенно блеял, как подросток и нервно теребил эластичный бинт на ноге своей пары. Из-за двери послышался захлебывающийся, давящийся звук, будто там кто-то захлебнулся водой. Осип нахмурился и как-то по звериному зарычал.       Евгения хмыкнула. Этот великовозрастный кавалер так естественно смущался, что желание помучить его, чтобы подольше насладиться его робостью, смущением и почти детской непосредственностью, на удивление сохранившейся в таком почтенном возрасте, было непреодолимо.       — Как вы правильно заметили, дорогой Осип Никифорыч, мы не молоды. А что же мы с Вами делать будем, вступив в эту самую ячейку? В шахматы я играть не умею, подкидного дурака — тоже, — Евгения захлопала ресницами.       Бульканье переходящее в пузырящийся смех за дверью стало громче. Фельдшер нахмурился. Кто же придумал эти тонкие перегородки? Даже в тайне сохранить ничего не возможно. Ларина смотрела на него широко распахнутыми глазами с наивно кукольным выражением на лице.       — Так старый жеребец борозды не испортит, — поглаживая пальцами тыльную сторону кисти, проворковал Осип.       — Ага, — не осталась в долгу Ларина, — но и глубоко не вспашет. Старый жеребец на борозде сдохнет, дорогой вы мой! — Евгения успокаивающе похлопала сконфуженного отповедью ухажера по руке и поднялась с кушетки. — До свидания, Осип Никифорыч.       Бульканье за дверью превратилось в громовой хохот и стало быстро удаляться. Евгения улыбнулась, покачала головой: «мальчишки!» и покинула процедурный кабинет. Осип ей нравился, но как он сам же правильно заметил — возраст уже не тот… ****       В своем собственном аду Осип продержался еще месяц. С наступлением лета, травмоопасность в стае Волколаков возросла — на школьные каникулы вышел неугомонный молодняк, взрослое население потянулось на отдых на юга. Боясь окончательно упустить шанс создать пару со своей «волчицей» (Евгения так и ни разу не испытала оборота за всю жизнь), а страх, что найдется кто-то, кто уведет ее из-под носа, заставлял действовать напористо. Короче, Осип Никифорович выбрал самый большой и спелый арбуз на своей бахче, оделся в парадное — костюм и галстук — и отправился реализовывать свой «последний шанс».       Евгения Викторовна была дома, и открыла дверь, удивленно глядя на нежданного раннего гостя. Казалось бы вот, сейчас, вручай «магарыч», делай предложение: «Евочка, выходи за меня! Ты ж моя пара!» и целуй в сахарные уста, что Осип и сделал со всем тщанием и замер, глядя вдруг кроликом в глаза своей женщине, ожидая ну хотя бы узнавания, понимания… Ан, нет… в доме Лариной раздался жуткий грохот, за порог пробкой выскочил незадачливый жених, вслед за ним в пыль шмякнулся и развалился на части полосатый «магарыч», а громко захлопнувшаяся дверь поставила жирную точку на матримониальных планах лукиновского фельдшера. ****       Долгие, тоскливые дни потекли один за другим, летняя изнуряющая жара сменилась хмурой дождливой осенью. А не менее тоскливые взгляды, которыми Осип Никифорович неизменно провожал свою пару, ежедневно на работу, сменились смирением и апатией. И тут Евгения вдруг решила, что хватит квасить мужика, а то не ровен час в бутылку глядеть начнет, и стоит дело брать в свои руки. Судьба же распорядилась по-своему, в очередной раз спутав все карты. Утром, когда Лукиново только осветили первые солнечные лучи, а жители продирали заспанные глаза, возвращаясь из мира снов и грёз, два лукиновских медика, погрузившись на старенький чихающий и вздрагивающий при каждом движении РАФ, на котором они вот уже тридцать лет бессменно ездили в район за медикаментами, отправились в райцентр по делам клиники.       Евгения, проснувшаяся до света и успевшая к этому моменту настирать белья и напечь пирогов с мясом и картошкой, намереваясь поутру снести часть внуку Проше, а часть своему незадачливому ухажеру, с тоской во взгляде проводила скрывшийся за поворотом старенький РАФик. А поскольку попытка примирения не удалась, стала собираться на работу. День ее прошел в тоске и каком-то мутном беспокойстве, гложившим изнутри. Она, едва не запоров партию свежего редиса, привезенного с Лукиновской Овощной Фермы, с трудом дождалась конца смены и, не заходя домой, прямиком отправилась в клинику. Столкнувшись с висящим на входной двери замком, всполошилась. Как оказалось позже, не зря…       Приехав в райцентр, медики наведались в Отдел Здравоохранения, затем на аптечный склад, для получения лекарств, покончив с делами и уже собираясь домой, Осип решительно рыкнул на своего коллегу и потащил его в ближайший ювелирный магазин, выбирать подарок его Евочке. И сколько Никифор ни противился, сколько ни твердил, что ничего в том не смыслит, Осип настоял на своем. В магазине они толкались от витрины к витрине около часа, споря и никак не сходясь в выборе подарка, что их приняли за грабителей и, вызвав наряд милиции благополучно препроводили в участок, до выяснения. И теперь незадачливый жених и его язвительный коллега могли вволю спорить и язвить на тему «выбора подарка и вытекающей из него подлянки. Воспользовавшись своим правом одного звонка, «Айболит» с трудом дозвонился до Велесовых не желая пугать Евочку. И уже через час обоих «стариков-разбойников» проводили в разрешительную, для сличения личностей и откупа под честное слово. У Велесовского Гелендвагена незадачливых хулиганов встречала Евгения Викторовна. Проводив Айболита хмурым взглядом вокруг машины, она приглашающе открыла заднюю дверь.       — Ну, что ж ты смотришь, Осип? Забирайся… — на красивом румяном лице играла зловещая улыбка, карие глаза метали молнии. — Дома поговорим… — Грациозно впорхнула в салон.       — Вот что за женщина? Волчица! Моя волчица! — бубнил довольный непонятно чем Осип, забираясь следом. Жизнь шла своим чередом, но этот шанс старый Волколак упускать был не намерен.