Забвение.

      Он не помнил, что пил в тот вечер. Где.       Не помнил, чем именно зацепил его этот грубоватый парень, которого он видел в первый раз в жизни.       Не помнил, что заставило его, примерного студента-отличника, оставить своё времяпрепровождение наедине с горьковатым коктейлем, покинуть душный бар вместе с этим незнакомцем и ехать на такси через весь город, чтобы заняться ни к чему не обязывающим сексом.       Не помнил его имени. Фамилии.       Лишь пронзительный взгляд красных глаз, изучающий, пугающий, манящий.       Не помнил лица водителя, марку машины и сколько они оставили на чай.       Не помнил, как вошли в квартиру. Как упала вешалка для одежды у входной двери.       Не помнил дурманящих поцелуев.       Не помнил, что шептали ему на ухо, и как от этих слов алели его щеки. Горели пламенем.       Не помнил, почему они не включили свет.       Не помнил, как оказался на кровати без одежды. Как разделся сам незнакомец.       Лишь руки, тут и там, блуждающие по телу, жадно, будто в первый или последний раз.       Он не помнил, почему не бежал оттуда сломя голову, хотя никто и не думал его держать.       Не помнил вкус жвачки во рту незнакомца, целующего его так, словно перед ним любовь всей его жизни, а не парень, которого он подцепил в клубе час назад. Парень, что так и не сказал своего имени.       Он не помнил, почему не представился.       Не помнил, как рассмеялся, когда незнакомец легко поцеловал его в висок, проведя губами по линии роста волос. Щекотно.       Не помнил, как старательно вылизывал пальцы незнакомца, стараясь делать это как можно сексуальнее. Чтобы ему понравилось. Как эти пальцы вторглись в его девственно-узкую дырочку.       Не помнил, как подавил накатившие от непривычного болезненного ощущения слезы. Как услышал в ответ пошлое: «Послушный мальчик». Как доставляло быть послушным мальчиком.       Не помнил, как настойчиво стучали в картонную стену неказистой квартирки соседи, проснувшиеся от его распутного стона, когда незнакомец в первый раз грубо вошёл в него сзади, сладко потянув за волосы.       Не помнил, что на часах 3 утра.       Не помнил жара тяжелого дыхания.       Не помнил, как ощущал каждую клетку своего трепещущего тела в чужих руках. Как его брали без остатка, а он с болезненной покорностью отдавался.       Не помнил, был ли этот раз первым для него, и как скрипела под весом двух взмокших тел старенькая кровать с неразличимым в темноте цветом простыней.       Не помнил, почему незнакомец так хорошо знал его тело. Каждую точку, лишь надавив на которую можно заставить Шото постыдно скулить, но просить ещё. Он вспомнил лишь имя. Кацуки.       Так его и звали. Это имя он и кричал сейчас. Шептал, стонал.       Не помнил, как улыбнулся, довольный собой, когда, коснувшись языком перевозбужденного члена любовника, выбил из того первый сдавленный стон.       Не помнил, почему тот молчал до сих пор. Ведь Шото так старался. Лишь то, насколько красив его хрипловатый голос.       Он не помнил, как ему позволили перехватить инициативу и оседлать незнакомца сверху.       Не помнил, как из темноты его тело пожирали голодным взглядом красных глаз. Какой кайф быть настолько желанным.       Не помнил, как устало заныли мышцы ног от того, что он скакал на этом парне, словно заведённый, с каждым разом принимая его член все глубже в себя. Твою мать, он даже своего имени сейчас не мог вспомнить. Не помнил, как кричал с каждым толчком все громче. — Кацуки… Кацуки… Кацуки! — и этого он тоже не помнил. Помнил лишь руку.       Как его замыленный от слепого возбуждения взгляд случайно скользнул на пол и наткнулся на торчащую из-под кровати, ослепительно бледную в кромешной темноте комнаты, человеческую руку. И как спадала пелена с его глаз.       Он не помнил, почему не сбежал под благовидным предлогом сразу же.       Не помнил, как раскачиваясь на члене удовлетворенно ухмыляющегося парня, убеждал себя в том, что рука под кроватью — игрушка, манекен, резиновая кукла, наконец.       Не помнил, что желал того, с кем в данный момент делил постель так сильно, что это чувство затмевало рациональный страх.       Не помнил усердия, с которым пытался доставить парню под собой удовольствие.       Не помнил, хотел ли задобрить его или же довести до крышесносного оргазма было вызовом, самоцелью.       Не помнил своей победной улыбки, когда незнакомец кончил, прикусив губу и обнажив белоснежные зубы.       Не помнил его лица в этот момент. Досконально.       Не помнил, как его живот оказался заляпанным его же собственной спермой. В какой момент он сам достиг пика? Разве вспомнишь множество маленьких смертей, когда под кроватью одна большая?       Лишь помнил, что животное обаяние незнакомца затмевало собой, торчащую из-под кровати, синюю в полуночном свете небольшого окошка, руку. Его аура могла поглотить, подавить что угодно, так же как он подминал под себя тело Шото.       Он не помнил, как нежно поцеловав его в губы, незнакомец шепнул: «Я в душ».       Не помнил, как ответил на этот поцелуй и не хотел отпускать.       Не помнил, сколько нежился в ещё горячей от тепла их тел постели, пока любопытство не пересилило. Как цепенея от ужаса, он заглянул под кровать.       Не помнил мертвенный холодок, волной пробежавший по телу, когда он увидел труп. Он помнил собственное лицо. И тело.       Потому что из-под кровати на него смотрели его же безжизненно распахнутые глаза.       Он не помнил, сколько глядел на застывшие в немом, предсмертном ужасе собственные черты лица напротив.       Не помнил, текла ли с его губ уже запекшаяся струйка крови. Была ли неестественно свёрнута его же шея.       Не помнил, как поднялся и, ногой затолкав собственную руку поглубже под кровать, будто стыдливо пряча следы своего преступления, вернулся в постель.       Он помнил мысль, что билась в голове безвольной, загнанной пташкой: «Он убьёт и меня»       Он не помнил, много ли времени прошло прежде, чем незнакомец вернулся в комнату.       Не помнил, как тот удовлетворенно улыбнулся, увидев Шото в постели.       Не помнил сладкого поцелуя перед сном, непринужденного разговора, и как его крепко обняли сзади, вжимая в стену.       Бескомпромиссно, не давая и шанса сбежать. Поцеловали в шею.       Не помнил контраста холодной стены и горячего тела, будто рвущих его сущность напополам. Страха смерти и желания остаться с ним.       Не помнил, как чувствовал спиной биение чужого сердца.       Не помнил, билось ли его сердце в этот момент.       Помнил лишь, что сердце того Шото, под кроватью, уже не билось.       Он не помнил того, что не задавался вопросами: «Откуда взялся тот Шото?» и «Почему они похожи как две капли воды?»       Лишь то, что не хотел повторения его участи.       Не помнил, как скоро он принял тот факт, что лежащий с ним в постели парень — убийца.       Не помнил, как в его голове возник план. На удивление логичный. Бежать. Как только представится возможность.       Он не помнил, что собирался делать потом. Идти в полицию или бросить институт, бежать из города, и никогда не рассказывать психологам о том, что произошло этой ночью в этой квартире. Адреса которой он тоже не помнил.       Не помнил, как вслушивался в размеренное дыхание человека рядом. Только окутывающий тело ужас от мысли, что тот проснётся.       Не помнил, что не пытался выбраться из цепких объятий, пугаясь ещё больше от мысли, что они ему нравятся. Ещё немного и он останется здесь.       Не помнил, как молился о том, чтобы не уснуть, согретый теплом чужого тела. Потому что боялся больше не проснуться. И тогда под кроватью будут лежать уже два бездыханных Шото. А сколько их там было до этого?       Он помнил, как зашевелились волосы на его руках, когда в углу комнаты скрипнул шкаф. Что если там ещё один?       Помнил, как билось в голове в такт сердцебиению: «Жить. Жить. Я хочу жить.»       Он не помнил, как отказался от мысли, что происходящее — дурной сон, и утром он проснётся в своей постели, а заботливая сестра приготовит мисо суп на завтрак. Потому что отчаянно сопротивлялся ей.       Не помнил, почему. Помнил, как мысленно признал себя сумасшедшим.       Он не помнил, как решился. Развернулся в объятьях чтобы в последний раз заглянуть в лицо Кацуки. Мирно спящего, такого умиротворенного, но даже сейчас не выглядящего беззащитным, безобидным. Он попытался запомнить этот момент. Запечатлеть навсегда в своей памяти.       Не помнил, как отогнул одеяло, которым были заботливо накрыты их обнаженные тела, как выбрался из кровати.       Не помнил, где его одежда.       Не помнил, как нашёл её.       Как задерживал дыхание, ступал босыми ногами по деревянному полу тихо, как мышь. Молился, чтобы паркет не скрипнул.       Он помнил, как на ватных ногах добрался до входной двери, и как дёрнул за ручку в шаге от свободы. И как дверь не открылась. Он не помнил, чтобы Кацуки запирал дверь.       Не помнил, как подпрыгнуло куда-то к горлу и опустилось в пятки его сердце, когда он услышал с кровати сонный хрипловатый голос. — Шото, малыш, вернись в постель. Он помнил, что не представлялся.       Он не помнил, как, борясь с ужасом, развернулся.       Не помнил, как не мог раскрыть рта, чтобы ответить или закричать. Словно в кошмарном сне.       Не помнил, была ли возле кровати тумбочка, и откуда Кацуки достал направленный на него пистолет.       Не помнил звука выстрела.       Не помнил горячей крови, текущей из дырки в груди. Не помнил боли.       Последнее, что он помнил — пронзительные красные глаза, глядящие на него из темноты дверного проёма. Глаза охотника, пуля которого только что настигла жертву.       Тело с глухим стуком рухнуло на деревянный пол возле входной двери. Светловолосый парень встал с кровати и, устало, будто делал это далеко не в первый раз, подошёл к бездыханному Шото. — Зря ты так, любимый, — убийца нежно провёл кончиками пальцев по бледной остывающей коже, — будем надеяться, следующий будет умнее.