Домовой

      Мама внимательно осмотрела свежие царапины на моих бедрах, которые абсолютно точно напоминали следы чьих-то ногтей, и тяжело вздохнула. Она потерла глаза, сняв очки, предназначенные только для двух вещей: чтения и изучения моих новых невесть откуда взявшихся ранений. Я смотреть на следы не могла, отводила, тупила взгляд и, с ожиданием вердикта, кусала губу. От напряжения виски стиснула тупая боль, та, которую не замечаешь, пока случайно не нахмуришься. Она пройдет, только если положить голову под определенным удобным углом.       Я могла ручаться, что у матери точно такое же выражение лица, как и у меня сейчас, мы с ней слишком похожи. Как будто мама не родила меня, а клонировала. Голос, внешность, мимика и жесты, даже ямочки на щеках одинаковой формы. Ее холодный палец ласково погладил царапинки, с неподдельной нежностью, заботой, она пыталась исцелить меня своими прикосновениями. От неожиданности я вскинулась и посмотрела на них. К горлу подкатился комок, замутило. Казалось, как будто что-то рвалось наружу из меня, и одна такая мысль вышибала дух.       Внутри меня скрывался чужак, мечтавший освободиться от мясного кокона моего тела, но был слишком слабым, чтобы проткнуть кожу насквозь. Воображение ярко рисовало маленькие ноготки, существа, свернувшегося калачиком в моем нутре. Это было не самым плохим, следующая фантазия, на которую я переключилась как бы по принципу домино, была намного хуже.       Потому что с той же уверенностью можно было предположить, что рвались и в меня.       — Домовой, — резюмировала мама, потирая переносицу. Никакого другого ответа и не ожидалось, она всегда так. Живет в двадцать первом веке, но тащит под нашу крышу панельного дома деревенские небылицы. Я уже год подходила к ней со все новыми и новыми травмами, ушибами, шрамами. Говорила, «проснулась с ними», что не имела ни малейшего понятия об их происхождении. Каждый раз она изучала их так внимательно, что я успевала поверить в другой исход событий. Нет. — Говорила я тебе, не снимай крестик, но все-то ты лучше знаешь…       Я сдержалась, чтобы не закатить глаза. Потому что да, знаю. Знаю, что домовых не существует, что никакой крестик мне не поможет. Если бы это был рабочий способ, то я бы с радостью им воспользовалась: если мои проблемы, оказывается, можно решить одной серебряной безделушкой, то разве стала бы я отказываться от такой возможности? Ни за что. Я и так цеплялась за все подряд. Мама продолжала что-то говорить, но я слушала в пол уха, упав в соседнее кресло и подтянув к себе десертную тарелочку с выложенной на ней ярусами ванильной пастилой. Придумывать описание еды на пять страниц занимательнее, чем ее попытки оправдать всех и вся, и саму себя. Я знаю, что она тоже знает. Просто затянувшаяся фаза отрицания и желание не портить шаткий мир.       Пастила была дешевая и горчила.       Следы у меня не от нечисти из русского фольклора. Во всем виноват Паша, мой двоюродный брат. Он переехал в Москву на учебу и вот, временно живет у нас, пока не подыщет комнату (я понимаю, что подыщет он ее приблизительно никогда). Его мама, сестра моей, еженедельно высылала приятную круглую сумму, точное значение которой мне так и не огласили, на пропитание, бытовые расходы и все такое. Мать терпела выходки Паши в обмен на моральную компенсацию, и я старалась войти в ее положение. Деньги нам нужны. На третьем курсе своего очного отделения я попросту не могла выделить время на подработку. Пока еще не все упущено — я хотела взять от своего бюджетного образования все соки, все ценное. Моя научная руководительница шутила, что про таких, как я говорят: «Готовы и камни выжать без остатка». И правда. Гранит науки всегда был для меня лакомым.       Следы на моих пухлых бедрах — руки Павла. Синяки на моих предплечьях остались после удара об изголовье, когда он заломил их. Оно красивое, такое необычное, его вырезал самолично мой дед, приделав к кровати, чтобы внести хоть какую-то роскошь в классический советский интерьер. Ему удалось, гости частенько засматривались на деревянные листья, покрытые самую малость облупившимся лаком, на тоненькие прожилки, которые дедушка выводил самым кончиком лезвия, наверное, частенько раня свои толстые огрубевшие пальцы. Листья и не единого цветка. Сколько крови впитали в себя эти неживые растения, быть может, у них такая зловещая судьба, питаться кровью? Об острые края я поцарапала тогда свои руки. Крови тогда вообще было много, не только на изголовье, бессмысленно это вспоминать и пытаться объяснить. Вы и так все верно поняли. В детстве я обожала смотреть на эту поделку, она обладала какой-то магической силой: как человек мог сделать подобное? Своими руками? Я, городская девчонка, мало чего понимала в рукоделии и народном творчестве. В детстве я обожала эту вещь. Сейчас я бы хотела, чтобы в то мгновение о нее ударились не мои крепко удерживаемые им руки, а голова. Висок. Тогда крови было бы действительно предостаточно. Достаточно для чего?       Мой двоюродный брат насиловал меня уже около полугода, и я не могла об этом рассказать. Я рассказываю вам, потому что на самом деле никого не существует. Это разговоры с самой собой, и здесь это звучит обезличено и пусто. Мой брат. Трахает меня. Каждую. Ебанную. Ночь. И никакого результата, видите? Никто не трубит, не звонят колокола, не мчатся следователи с понятыми, или как все происходит обычно. Почему я молчу? Потому что. Потому что это не ваше дело.       Мне было не столько страшно, сколько противно. Я старше почти на четыре года, но кроме цифры ничего не могу противопоставить ему, да и эта граница давно стерта. Ничего. Перед ним была слабая девчонка с грудью и бедрами, и в пьяном мозгу щелкал некий тумблер. И я знала, что маму это добьет, потому пыталась обходиться намеками, судя по всему, слишком туманными для понимания. В ее мире мальчики не хотят заниматься сексом с теми, кого они считают родней. В общем-то, я не уверена, что в ее мире хоть кто-нибудь хотел бы секса как такового. Как будто меня она родила непорочным зачатием.       Скорее всего, рано или поздно он меня убьет и успеет свалить из города до рассвета, сядет в подержанную машину, купленную каким-то идиотским образом, и укатит домой. Родители прикроют его, обязательно. Мать найдет мое остывающее тело на кровати с бороздой на шее, выпученными глазами и вывалившимся изо рта языком, найдет тело с широко разведенными ногами для глумления напоследок. Может быть, он разместит во мне лампу или плойку, ведь стеклянную бутылочку из-под «Кока-Колы» вставить уже пытался. Не влезла, то ли я отбилась, уломав его на минет, уже не помню, память быстро стирала все, обнуляла меня каждое утро, после беспокойного сна. Она увидит мое тело и дерьмо, мочу, успевшие впитаться в простыни, и ее вырвет прямо на пол. Мама будет очень долго плакать, пока не поседеет от ужаса и не выплачет все глаза. Нет, мама. Не смотри. Не запоминай меня, ради всего святого, такой.       Запоминай меня лучше с царапинами от «домового». Это тоже он, мамочка, в самом деле, так что сбрызни мое тело святой водой и нацепи на шею крестик. Затолкай мне этот крестик поглубже в открытый рот и промой желудок, внутренности. Вдруг, воскресну?       Мне не то, чтобы страшно представлять это, наоборот, как-то до отвращения спокойно. Приятно? Так злость находила выход. Я успела подготовиться к подобному исходу, так как совсем не вижу путей к отступлению. Или я та самая дура, которая виновата в собственных неприятностях. Потом все скажут, что мне надо было объявлять в полицию, бежать со всех ног. Раз я осталась, то мне понравилось. И продолжает нравится. Шлюха. Но я не могу оправдываться. Я правда не знаю, почему терплю.       Сидящая напротив мама разгадывала кроссворд, щурилась, свободной от ручки рукой ловко щелкая жаренные семечки, стреляя раз за разом черной шелухой мимо миски, прямо на пол, теряя снаряды в ворсистом ковре. Потом будет пылесосить и ругаться, что мусорят все остальные, злая от усталости и выпитой на ужин водки. В уголках ее глаз собрались морщинки, «гусиные лапки», а кожа кажется совсем тонкой и светлой. Волосы выкрашены в яркий блонд, так как абсолютная седина позволяет схватываться пигменту самых разных оттенков. Сколько помню ее, она такая, светленькая, хотя и убеждает меня, что ее натуральный цвет волос темно-каштановый, как у меня. Сложно поверить. Не могу представить, как ни стараюсь.       Я не могу представить ее другой.       Ей шестьдесят пять. Я очень поздний ребенок, результат пережитых абортов, выкидышей, все-таки созревший до конца набор клеток мамы и папы, которого я не знаю. Которого не знал никто, хотя мать кичится тем, что жили они пять лет душа в душу. Остальные далекие родственники на эту тему молчали. Может, и жили. Может, папина душа до сих пор блуждала где-то внутри материнской, раз она заменяла мне обоих родителей. Может, это не мать у меня такая паршивая и глупая, а отец. Обвинить его почему-то намного проще (потому что он мужчина)       (потому что я его не знаю)       (потому что я бы продала Дьяволу душу, если бы было возможно, только бы воплотить ее сказки про домового в реальность)       (потому что у меня никого больше нет)       Есть ли она у меня? Я старалась не задаваться этим вопросом. Я ведь говорила, что путей к отступлению у меня и без этого не осталось.       Наверное, молчу я из-за нее. Других вариантов я не видела. Либо я тупица, либо сострадающая, что, в общем-то, одно и тоже. Жертвовать собой даже не иронично. Я не хотела бы, чтобы моя история была о самопожертвовании.       Я не хочу, чтобы моя история вообще была.       Пока Паша не дома, все проблемы оставались в ином измерении, в иной жизни.В этой только поставленный на минимальную громкость телевизор, материнское бормотание, пока она вчитывается в вопросы кроссворда, и мои холодные ноги, которые я всегда поджимала под себя, устраиваясь в кресле. В этом мире был свет оставшейся со времен прабабушки лампы с пузатым плафоном как-то уникально русского голубого оттенка: ни в одном зарубежном фильме не видела такого цвета, ни на светильниках, ни в витражах, как будто это магическое стекло существует только в определенном измерении. Я смотрела на него, пока не заболят от усилия глаза. Рядом был брошен недочитанный роман, но я разучилась читать. У чтения всегда есть какая-то определенная цель, поэтому потерянные люди всегда забывают о книгах.       Только с его приходом возобновлялось наше путешествие в Ад. Он не приходил трезвым, и это основная проблема, он либо с похмелья, либо в хлам.       Я говорила«наше». Потому что он тянул вниз, конечно, только меня, но я тащила ее за собой. Я знала. Это какая-то проклятая связь, странные отношения, любовный треугольник, преломленный под кривым углом. Я прокусила до крови губу, не поморщилась, не вздрогнула. Я продолжила трогать ранку пальцами, раздвигая ее края, надавливая на нее, чтобы почувствовать вкус сукровицы во рту. И отрывала кожицу. Лоскуток за лоскутком.       Сегодня он не пришел, но приходит потом. Когда-нибудь. Он всегда возвращается, как метящий в мою голову бумеранг (лучше бы ты правда расшиб ее давным-давно).              Паша говорит, что я криво порезала ему бутерброды, смеется, мол, что я неумеха и не приспособлена к хозяйству. Что все за меня делает мать, а я живу на готовеньком. Я игнорирую его выпады, сегодня он, удивительно, трезвый, а значит скоро утихомириться. Обычно, если в нем нет пары литров чего-нибудь горячительного, он даже не контактирует со мной, раз в недели две мне удавалось заполучить такие передышки. Сегодня что-то грядет.       Я молчу.       На кухне немного дыма и неприятный запах, час назад он пытался потушить овощи, но, как всегда, не получилось. Запах от сковороды идет отвратительный, от него свербит в носу и кислит у корня языка, не спасает распахнутая настежь форточка. В нашем доме никто не умеет следить за едой и вовремя отключать плиту или духовку, такие небольшие поджоги и задымленность в порядке вещей. Занавески всегда остаются сальными и с желтоватым, маслянистым оттенком. На кухне всегда тошно, здесь всегда все ведет к неприятностям. Такое чувство было у меня с самого детства, когда я оставалась одна после ухода матери на работу и боялась сделать шаг из спальни. Здесь чужая территория. Чья-то. Но чья?       Однако, я почему-то сижу этим вечером здесь, пристроив на стол ноутбук, и печатаю очередную статью. Надеюсь, что опубликуюсь в каком-нибудь научном журнале по своей специальности — так я всегда говорю матери. На самом деле я пишу в стол. Никто не увидит моих исследований.       Сейчас мой интерес привлек чужой текст, исследование социолога о трагедии в Беслане. Посттравматический синдром выжившего, чувство вины, муки заточения в том проклятом здании. Мне не знакомо все это на личном опыте, я понимаю, но отчего-то наворачиваются слезы и становится сложно дышать. Я жмурюсь, считаю до десяти, меня продолжает трясти все сильнее, как будто невидимые маленькие ручки обхватывают мою шею, немного душа. Отхлебываю кофе, но тот же самый невидимка бьет под локоть, и, вздрогнув, я проливаю пару капель на новую блузку. Коричневые пятна ползут по синтетике, впитываются, без хорошего отбеливателя от них теперь не избавиться.       Одно из них, особенно большое, я чувствую грудью, кофе был еще теплым. Оно согревает меня в районе сердца, наверняка просачиваясь до бежевого лифчика, помечая и его клеймом моей неуклюжести.       Паша довольно улыбается. Как будто он сам меня толкнул или подговорил кого-то это сделать. Мне кажется, будто моя кровь кипит. Мне кажется, как будто теперь уже знакомые руки подхватывают меня под плечи и заставляют встать на негнущиеся ноги, но этому незнакомцу не хватает силы или роста дернуть меня вверх. Я чувствую только давление, и колеблюсь, подчиняться ли ему.       — Кто же тебя такую замуж возьмет?       Паша режет новую порцию овощей. Его руки такие… бабские? Тонкие, худые, без единой мозоли, но какие-то старчески узловатые. Это не те руки, которые держали причудливые инструменты, не руки деда, который творил прекрасное. Такие руки ни на что не способны, я только сейчас понимаю это, как все устроено, как и что обуславливается в человеке. Мы так тонко зависим от нашей биологии, от строения тела, которое не под силу изменить никакому пластическому хирургу. Почему я раньше не замечала простецкой истины?       Я опускаю взгляд на свои руки, одна из них все еще держит кружку, вторая замерла на клавиатуре, на букве «ф». Одна из самых редко встречаемых букв в русском алфавите. Я смотрю на чистый лист документа, открытый на экране ноутбука. Что я хотела написать? Какое слово? И для чего нужны мне мои руки, для чего они приспособлены? Паша режет огурец. Нож глухо ударяется о доску, лезвие и дерево взаимодействуют друг с другом, созданы друг для друга, это чудесный, прекрасный стук. Теперь я понимаю, какой тумблер щелкает в голове.       — Тебя все устраивает.       — Замуж захотела? — Паша вскидывает брови, закатывает свои глаза. Свои, свои, свои. В этом всем слишком много «его». — Если залетишь, подумаю.       Он поворачивается ко мне с ножом. И говорит что-то еще. Это шутка, но я начинаю кричать, и он кричит тоже, я не помню о чем. Это о сексе. Это о насилии. Это о том, что я сама его соблазнила. Это о том, что у меня нет отца, а мать спивается. Нет.       Это все о том, что у меня не осталось выбора.       В моих руках табуретка из «Икеи», и острый угол ее сиденья густо обмазан кровью. Мне чудятся кусочки мозга, склизкие и влажные, похожие на размякшую губку для мытья посуды. Я морщусь. Павел лежит на полу, широко раскинув руки, и не двигается. Видимо, теперь он останется таким навсегда. Я надеюсь. Бездыханным, неподвижным и трезвым.       Из коридора на кухню заглядывает мать. Видимо, мне не послышалось, когда в пылу ссоры вздрогнула от щелкнувшего в прихожей замка двери. Она все слышала. Я вижу это по ее взгляду. Она все поняла.       Мама подходит вплотную, обнимает меня, и я утыкаюсь в ее плечо. Плачь начинается сам собой, непроизвольно, я не в силах остановиться. Впервые за последние лет пять я реву в ее объятиях, пока она молча, держась стоически, гладит меня по плечам.       Две разбитые, уничтоженные, раздавленные всмятку женщины траурно стоят над телом поверженного домового, пока по пустым комнатам разносятся отрывистые всхлипы.       Почему-то мне кажется, что рядом с нами плачет кто-то третий.