Излом

Дик чувствует это, как дети чувствуют присутствие монстров в чулане под лестницей и в спальне под кроватью; Дик ощущает взгляд за своей спиной, скользящий, холодный, обволакивающий, неумолимый. Это что-то, от чего невозможно сбежать. Это что-то, чего у него пока не получается бояться. Он просыпается посреди ночи, вздрагивая всем телом, стараясь избавиться от чего-то липкого, тяжёлого, пронизывающего, — словно подступающая лихорадка — приподнимается на локтях, тянется к кувшину, наливая себе воды и жадно выпивая стакан несколькими глотками. Поворачивается, слушая дыхание Рокэ и пытаясь подстроится под него, придвигается ближе, аккуратно, чтобы не разбудить его; чаще Рокэ всё равно слышит. Если Рокэ нет в спальне, попытки снова заснуть не имеют смысла, и Ричард, мягко ступая по тёмному коридору, идёт к нему в кабинет. Рокэ поднимает голову от бумаг, слыша звук поворачиваемого в замке ключа, хмурится, выпрямляясь в кресле, протягивает ему руку, подзывая к себе. — Неужто дождливая урготская осень настолько вам не по нраву, мой северный герцог? Вам стоило бы уже привыкнуть к чужому климату, тем более что я не слышал, чтобы вы жаловались на жару в Фельпе. (Ричард знает, что дело не в погоде, и ему кажется, что Рокэ знает это тоже, но Ричард не замечал за ним привычки обманывать себя, а потому молчит. Ричарда пугают не его сны; Ричарда пугает то, что, может быть, они пугают Рокэ). Ричард подходит молча, садится на пол у кресла, сгибая одну ногу в колене, откидывает голову, и Рокэ медлит некоторое время, прежде чем опустить ладонь ему на макушку. Это дико — слышать, как Рокэ заставляет себя молчать; и Ричард не хочет заставлять его говорить. Эти ночи кажутся ему зыбкими, ненастоящими, обманчивыми, словно он окружён расписанными холстами декораций, которые опадут, стоит проткнуть их кинжалом, обнажая реальность. Дик закрывает глаза и подставляет голову под прикосновения Рокэ, тёплые, неторопливые, живые. Иногда ему кажется — он видит долину, заполненную мёртвыми телами, или чёрные подгнившие доски моста, или тяжёлый камень стен Лаик; он слышит цокот подков по замёрзшей земле, и чей-то весёлый, уверенный смех, и звон шпаг, — что-то, чего нет на самом деле, что тает через пару секунд, и Ричард выдыхает, чувствуя себя так, будто нечто огромное минуло его. Иногда секунды не уходят. Ричарда толкает в грудь, и он смотрит — будто сквозь прорези маски — смотрит на человека в белом, сидящего, закинув ногу на ногу, в кресле, с бокалом белого вина в руке, человека, который зовёт его по имени, мягко, легкомысленно, с заразительным азартным блеском в глазах, и Ричард должен ответить что-то, Ричард должен ответить — «да», он должен сказать «да, мой»… Он хватает воздух, словно его вышвырнуло на берег из-под толщи воды, звуки вокруг кажутся громкими и объёмными, и солнце, едва пробивающееся сквозь тучи — слишком ярким, и Рокэ держит его за плечо так, что, кажется, сейчас сломает ключицу, и глаза у него чёрные. — Рокэ, — выдыхает Ричард, без голоса, едва шевеля замёрзшими губами, произносит ещё раз, потому что Рокэ — здесь, рядом, разглядывает его так, будто он сейчас упадёт замертво или заговорит как умалишённый: — Рокэ. Рокэ. — Я здесь, — говорит Рокэ, и голос у него ровный и спокойный, какой бывает перед сражениями или во время разговоров с кардиналом. В нём есть уверенность, и эта уверенность цепляет Ричарда, вытаскивает его из вялого онемения. Рокэ здесь, и Ричард поводит плечом; Рокэ сразу отпускает его, скользя ладонью ниже, к локтю, готовый поддержать. — Дикон? — Оллария, — выговаривает Ричард, во рту вязко; голос звучит тихо и хрипло. — Рокэ, нужно вернуться в Олларию, мне нужно… Он растерянно замолкает, потому что не знает, как продолжить, не знает, что он на самом деле хотел сказать. Ему? Ему нужно быть рядом с Рокэ. Он скучает в Урготе, да; так же, как скучает виконт Валме, скучает вернувшийся из Эпинэ Эмиль и, должно быть, скучает Рокэ, не может не скучать, потому что всё, что можно было назвать нормальной войной, закончилось ещё в Фельпе, но по Рокэ никогда ничего не скажешь наверняка. Так что да, он бы уехал отсюда — например, в Придду, и в Хексберг, потому что сейчас Первый маршал очевидно нужнее на границе с Дриксен, а генерал Савиньяк прекрасно управится с бордонцами, но Оллария — Оллария ему совсем ни к чему. Рокэ смотрит на него внимательно и цепко, Ричард замечает тревожную морщинку между бровей, вдыхает и выдыхает, встречает взгляд монсеньора — обнажённо беспомощно, ищуще, вопрошающе. — Эр Рокэ? — пробует он. Рокэ почти улыбается, но ничего не произносит; отпускает Дика, отстраняется от него, отходит на шаг, — молча. Ричард не просит объяснений, потому что где-то, глубоко-глубоко, ему кажется, он всегда знал ответ. Что-то глухо звенит, слышится грохот, Ричард натыкается на угол спиной — боль немного отрезвляет, — и вскидывает голову. Марсель разглядывает его, любопытно и недоуменно, а Эмиль уже звонит, вызывая слуг, и отсылает Герарда за Рокэ. — Ричард, — зовёт его Эмиль; Эмиль серьёзен, но не напуган и не встревожен. — Ричард, всё в порядке? Дик заторможенно кивает, начиная ощущать, что его трясёт; что он сжал кулаки сильно, до побелевших костяшек, и ногти впились в ладони. Что он втягивает воздух шумно и трудно, сбиваясь почти на всхлипы. Очевидно, что его кивок не убеждает Эмиля ни на мгновение. Рокэ входит в гостиную стремительно и бесшумно, появляется рядом, и Ричард не замечает маячащего позади Герарда. Эмиль пытается сказать что-то, но Рокэ обрывает его нетерпеливым жестом. — Дикон, — проговаривает он, мягко, спокойно. — Дикон, дыши, хорошо? Дик кивает; он пытается, правда; Рокэ берёт его руку, осторожно разжимает кулак, кладёт раскрытую ладонь себе на грудь, туда, где под горячей кожей бьётся сердце — ясно, быстро, бесконечно. Рокэ вдыхает, и Дик бессознательно следует за ним, Рокэ велел ему дышать, и он дышит, вдох за вдохом, всё размеренней и ровней. — Она, — хрипит Ричард, — она разрушена, Рокэ. — Ричард, — прерывает его Рокэ, но он не слушает. — Она разрушена, и, — он мотает головой, — витражи, и колонны, и там был яд, Рокэ, и лилии, и шкатулка… Дик закусывает губу, до немеющей боли, до крови, трезвея ещё больше. — Рокэ. Октавия… — Гробница Октавии — олларианская святыня, Дикон, — ровно произносит Рокэ. — Никто не посмеет разрушить её. И Дик знает это, он знает; но также он знает, что удушающий, гиблый запах может иметь цвет, может быть мутно-зелёным, и как болит рука на перевязи, и как кричат, толкаются люди, пытаясь выбраться на воздух. Рокэ видит это в его глазах, и Рокэ не спорит. Ладонь Дика лежит у него на сердце, мягкий батист рубашки давно нагрелся, но Дик не убирает руки, будто держится за этот стук. — Скажи что-нибудь, — говорит Ричард, зовёт его: — Рокэ, скажи что-нибудь. Рокэ молчит. Это продолжает приходить — не чаще, просто дольше. Ричард оглядывается и видит ободранные стены Нового дворца, стражников в чудных одеждах, усталого маркиза Эр-При и молодого человека с ярко-голубыми глазами рядом с ним; Ричард слышит чужой шёпот сплетен, чувствует его затылком и выше вздёргивает подбородок, и улыбается, и делает шаг вперёд, прежде чем оказаться в собственной спальне. Он сидит в кабинете монсеньора, с ногами забравшись в кресло, и всё вокруг багровое и неправильное, и на его руке незнакомый перстень, а на письмах на столе — незнакомые печати, и, когда Дик тянет за шнур, в дверь входит не Хуан — не кэнналиец вообще, кто-то чужой, неприятный, тоже незнакомый, и Дику страшно от собственного плоского, пресного спокойствия, как будто всё это нормально — а потом аплодирующая в разгар мистерии толпа возвращается штормовой волной, накрывает его шумом и запахами, и Ричард сбегает прежде, чем понимает, от чего именно старается сбежать. Однажды он называет Олларию Раканой, запинается о чужое, неуклюжее, резкое слово, недоуменно хмурится секунду, не понимая, что слетело с языка, а потом бледнеет, цепенеет, ищет взгляд Рокэ, который каменно невозмутим; Ричард больше не верит ему. Они не говорят об этом; Дик не говорит о том, как его реальность плывёт, двоится, выцветает, становится немного менее настоящей с каждым днём, и Рокэ не спрашивает. Ричард обрывает себя, замечая, что думает о вещах, не имеющих смысла, думает об Удо Борне, которого не видел никогда в жизни, о Матильде Ракан, живущей с внуком в Алати, о старых бумагах, опасных, как яд, как кинжал в рукаве, о несуществующем крысе; вздрагивает, замечая на лице Рокэ тень истощения, восковую нездоровую бледность, шрам на жилистом худом запястье. Он хочет казнить тебя, проглатывает Ричард. Он хочет судить тебя. Он сцепляет зубы, крепко, так, что сводит челюсть, сжимает виски, зарывается пальцами в волосы, тянет себя за отросшие пряди, не чувствуя ничего, жмурится, опускается на колени, и не слышит, как Рокэ садится на ковёр вслед за ним. Крик Его Величества звенит так громко, так пронзительно, что хочется зажать уши, хочется вывести Катарину из зала, хочется сбежать оттуда самому; он не может. Рокэ кладёт свои ладони поверх его, Ричард узнаёт прохладу колец, узнаёт тонкие пальцы, мозоли от гитарных струн. — Дикон, — говорит он. Не зовёт — называет его по имени: — Дикон. В голосе Рокэ — много тысяч других «Дикон», с Варасты до Ургота; в голосе Рокэ полтора года, что они провели вместе, и ещё столько же, и ещё — если Ричард захочет достаточно сильно. У Ричарда белеют губы; ему кажется, «виновен» сорвётся с них, едва он откроет рот. — Дикон, — говорит Рокэ. Его шёпот близко, тёплый, знакомый, настойчивый, он звучит поверх голосов законников; он лежит гораздо глубже, у сердца, рядом с клятвой Дика, рядом с нежностью и смехом в синих глазах. — Держи меня, — просит Ричард; выдыхает торопливо и немного невнятно, боясь открыть глаза, боясь, что вслед за этой просьбой вырвется ещё что-нибудь, что-то, что он не хочет произносить. Рокэ придвигается ближе, выпрямляется, стоя на коленях, будто закрывая Дика собой. Он пахнет морисскими благовониями и вином, он пахнет Рокэ, и Дик цепляется за этот запах так же, как цепляется за тепло его тела. — Я держу тебя здесь, — обещает ему Рокэ. — Ричард Окделл, я держу тебя здесь. Я не освобождал тебя от клятвы. Ты здесь. Ты со мной. Другая реальность взбирается по нему миллионом осколков, не теми словами, не теми шагами, не теми желаниями, теснится в разуме, бесится сходящим с гор селем, сносит старые имена, протаскивая за собой чужие. Рокэ говорит, что держит его, и Ричард ему верит.