Ненависть

      Кацуки Бакуго ненавидит Мидорию Изуку.       Это непреложная, всем известная истина. Бакуго никогда не поздоровается в ответ, не сядет рядом с Изуку в столовой. Никогда добровольно не объединится с ним в команду, и скорее умрет, чем попросит у него помощи.       Но когда, казалось бы, положение вещей известно всем, на деле оно может оказаться совершенно иным. И внезапным, для тех, кто думает иначе. Даже если это сам Бакуго.       Он привык к рвущейся наружу ярости, когда видит Деку. Кулаки рефлекторно сжимаются до хруста, глаза наливаются кровью, а сердце с бешеной скоростью ухает в груди, стоит только знакомой зеленой шевелюре показаться из-за поворота. И Бакуго никогда не испытывал ярости сильнее, чем к Мидории. До одного момента.       Кацуки видел, как Она смотрит на Него. Как заливается румянцем, теребя в руках край школьной юбки. А Деку в ответ неловко смеется, ковыряя пол носком кроссовка. Почему-то очень сильно хочется ее взорвать.       Нет, Их. Их обоих. Они нарушают его покой на перемене.       Как ни странно, желание Бакуго сбывается на удивление быстро: изучая таблицу с расстановкой противников на спортивном фестивале, он замирает. Несколько секунд недоуменно вглядывается в иероглифы «Урарака Очако». А затем его лицо искажается в злорадной гримасе.       Может быть, каким-то краем сознания он и понимал, что поступает неправильно. Что Урарака все-таки девушка. И ее причуде не сравниться с его. Удовлетворенному осознанию вторили крики с трибун: « - Да видно, что ты сильнее!! Прекрати!!»       Только вот сейчас Бакуго не силу свою доказывал. Он спиной чувствовал взгляд Деку. И ощущение, что он сейчас жаждет не его победы, жгло сердце так же, как взрывы обжигали его ладони. ***       Тренировочный лагерь, горячие источники. Кацуки презрительно поджимает губы, наблюдая за оживленными Минетой и Каминари, лихорадочно обсуждающими, каким способом лучше всего подглядывать за девчонками. Он считал это ниже своего достоинства. Да и по правде говоря, его больше интересовали тренировки, нежели девушки.       Он открыл шкафчик и стащил с себя футболку, краем уха уловив знакомый смех. Бакуго оглянулся через плечо, и сразу же об этом пожалел.       Спиной к нему стоял Деку в одном полотенце, что-то рассказывающий Ииде, активно при этом жестикулируя. Мышцы под кожей перекатывались, притягивая взгляд. Кацуки стоял, будто загипнотизированный, пока его громко не позвал Киришима.       Он вздрогнул, но не отвел от Мидории глаз, а зря. Тот обернулся, поймал взгляд блондина и привычно затрясся, поднимая руки в мирном жесте.       Пытаясь как можно скорее скрыться от полных ярости алых глаз, Изуку начал пятиться, не смотря под ноги, и запутался в полах своего полотенца. Узел на бедрах развязался, и мгновение, прежде чем он рухнул на пол, все наблюдали обнаженного Деку.       Кто-то хихикнул, кто-то не обратил внимания. Иида и Токоями кинулись поднимать красного, как рак, Изуку, а Бакуго поспешно отвернулся, чуть ли не сунув голову в спасительную темноту шкафчика для одежды: крепкий стояк натянул ткань брюк, мешая связно мыслить. Отшвырнув майку, Кацуки под шумок незаметно удрал в туалет.       В голове же пульсировала только одна мысль: «У него что, в самом деле встало на Деку?!» ***       О своем похищении Бакуго старался не вспоминать. Затереть этот эпизод в своей памяти, как нечто позорное и уничижительное. Он упорно задирал нос, при случае напоминая друзьям, что они его не спасали. Нет, они просто оказались для него самым удобным способом убраться подальше и не мешать Всемогущему.       Но одно воспоминание было настолько ярким, что Бакуго не мог убрать его из своей памяти. Взгляд Деку, когда он бросился к нему, пусть и было уже слишком поздно. Этот взгляд будто отпечатался на сетчатке, и больно колол его сердце.       Испуганный, отчаянный, но полный решимости. Кацуки запомнил его, на случай, если ему больше не доведется увидеть эти глаза. ***       А потом он сорвался.       Невысказанное душило изнутри, грозясь прорваться наружу взрывами небывалой мощности. Но у него хватило сил вызвать Изуку на разговор и увести его подальше от всех остальных. Они бы остановили. Вмешались. А это было важно для него. Пожалуй, даже слишком.       Сначала он говорил спокойно, разъяснял тупому ботану причинно-следственную связь и свои наблюдения. Он знал, что прав. Читал это в изумрудных глазах. Но дело было даже не в этом. А… во всем сразу.       Бакуго ударил первый, несмотря на отчаянные просьбы Мидории остановиться. Ветер свистел в ушах, заглушая крики Изуку, и что самое главное – его собственные. Он хотел быть здесь и одновременно мечтал оказаться как можно дальше. Одна его часть мечтала избавиться от Деку, впечатать его в асфальт и подорвать, а другая… Об этом он старался не думать.       - Я был слишком слаб, это из-за меня Всемогущий…       - Неужели мое восхищение было каким-то неправильным?       - Почему ты смог, а я провалился?       Хрипло кричал он Изуку, чувствуя, как ком в горле становится чуть меньше, вырываясь наружу горячими слезами. От ярости, обиды, непонимания, жуткого чувства вины и чего-то еще.       Руки бессильно опускаются, он давится всхлипами, слезы затуманили его взгляд. Изуку, до смерти перепуганный, вдруг оказывается непозволительно близко. Испещренные шрамами руки оказываются удивительно нежными, когда притягивают его к себе. Кацуки позволяет себе эту мимолетную слабость – он не сопротивляется, а послушно утыкается лбом в плечо Мидории.       Осознание молнией проносится в голове. Оно пугает Бакуго, и тот, вздрогнув всем телом, резко отталкивает от себя Деку и уносится прочь. Подальше, только бы не встретиться с ним взглядом и не выдать себя.       Все тело саднит, а сердце бешено колотится. Он впивается ногтями в собственные ладони, кусает до крови губы. Ненависть, она другая. Она кипятит кровь и будоражит в нем жажду убийства.       Ненависть не должна вызывать постыдных желаний обнять Деку. Провести ладонью по его шрамам. Прижать к стене и впиться в его губы. А потом взять его. Грубо, резко, упиваясь его стонами и всхлипами. Оставить следы от укусов и засосов на бледной шее. Что бы все видели и знали, чей он.       С каждой секундой осознания Бакуго сковывал противный, липкий страх. Страх, что кто-то узнает. Страх, что Он узнает. Как исказится в отвращении его лицо. Он никогда ему не скажет. Не посмеет сказать.       Кацуки тихо выдыхает и сползает по стенке вниз. Утыкается разбитым носом в колени и закрывает глаза.       А снаружи замер Мидория, уже занесший кулак над дверью, но в последний момент опустивший руку. Не решился. Подумал, что Каччану нужно время.       А Бакуго был нужен он. ***       Кацуки его игнорировал.       Мидория чувствовал порой на себе его взгляд, но стоило ему оглянуться – он неизменно находил Бакуго сосредоточенным на чтении книги. Или на разговоре с Киришимой. Или даже на изучении потолка. При чем, последнее он делал с особенным усердием.       Изуку тяжко вздыхал и возвращался к своим делам. Он не знал, что творится в душе Бакуго, но чувствовал, что что-то не так. Природная проницательность улавливала дрожащие губы, маскируемые ухмылкой, и нервное подергивание плечами, стоило Мидории остановить на нем свой взгляд. Кацуки всегда был вспыльчив, и никогда не щадил ничьих чувств, громогласно объявляя всем и каждому, кто они такие и куда им следует идти. Он не привык маскировать свои чувства, а потому сейчас проигрывал.       Изуку не мог понять, и делал то, что всегда делал в этом случае – начал анализировать. Вечером после отбоя он закрылся в своей комнате, взял блокнот и начал монотонно бубнить, вспоминая все, начиная от их первого знакомства и заканчивая их последним диалогом.       Бакуго не привык подавлять эмоции – значит, ему нужно их как-то выпускать. Он всегда отыгрывался на Мидории, чуть что – цеплялся к нему, а значит, логично предположить, что источником этих эмоций был сам Изуку. Со стороны можно решить, что он его ненавидит, и в нем бушует одно лишь чувство соперничества. Но…       Тодороки кун тоже соперник для него! Такой же, как и Токоями, и Яойорозу сан… Но Кацуки обращает весь гнев на него. На него он кричит сквозь злые слезы, срывая голос. И это ему он на краткое мгновение позволил себя обнять.       Мидория внезапно прервался. Шестеренки щелкнули, пазл сошелся.       Каччан позволил ему обнять его, но потом оттолкнул, сбежал! И который день начисто игнорирует. Изуку вспомнил его полные боли глаза. Тогда, он сам того не ведая, пришел к нему за помощью, за поддержкой. Показал свою слабость и сам же этого испугался. Каччан никогда даже себе в этом не признается, но он неосознанно тянется к Мидории, прикрывая это злостью и чрезмерной агрессией. Потому что он…       Блокнот со стуком выпал из ослабевших пальцев. Деку вскочил и опрометью помчался в сторону комнаты Бакуго.       Каччан мог уже лечь спать, но Мидория не мог откладывать этот разговор. Он замер у двери, несколько секунд собираясь с духом, прежде чем тихонько постучать.       Он мог уже заснуть и не услышать, а если он не спит, то откроет дверь и увидит Изуку, и тогда просто взорвет половину общежития вместе с ним, и тогда Айзава сенсей… Паническое бормотание прервалось скрипом открывающейся двери, откуда показался крайне недовольный Кацуки. Недовольство на его лице на мгновение сменилось растерянностью, стоило ему увидеть ночного посетителя. А потом он просто повернулся и захлопнул дверь перед его носом. Но Мидория совершенно не собирался на этом сдаваться.       - Каччан, - тихо позвал он, лбом прислонившись к двери. – Нам нужно поговорить, Каччан.       Ответом ему послужило молчание, но Изуку знал, что Бакуго слышит его.       - Ты избегаешь меня.       Снова тишина. Мидория опустился на пол, прислонился спиной к двери.       - Я слишком хорошо тебя знаю, Каччан. И я понимаю, почему.       - Да что ты понимаешь, - еле слышно раздалось из-за двери.       - Ты… Ты боишься. Будто меня боишься, - Мидории почудился запах гари, но он собрал свое мужество в кулак и продолжил: - Даже сейчас, мы разговариваем через дверь, а все потому, что ты боишься посмотреть мне в глаза!       Дверь открылась так резко, что Изуку едва удержал равновесие. Он вскочил на ноги, храбро поднимая взгляд на Кацуки.       - Я не боюсь тебя, Деку, - хрипло проговорил он.       - Тогда просто признайся. Хотя бы себе.       - Хочешь, чтобы я признал тебя? Ты всегда будешь слабее, чем…       - Ты любишь меня, - одними губами прошелестел Мидория, заставив его замолчать.       Пусть ударит. Пусть подорвет, пусть. Изуку видит, нутром чувствует, что не ошибается. По мелькнувшей в глубине глаз панике. По прикушенным губам, по плотно стиснутым кулакам.       - Нет, - Бакуго отшатывается, отходит в спасительную тьму своей комнаты. – Нет! Нет! – последнее он почти кричит, и Мидория заходит вслед за ним, закрывая за собой дверь и отрезая луч света, падавший из коридора. Комната погружается в кромешную темноту.       Изуку слепо идет вперед, вытянув одну руку, пока осторожно не касается плеча Кацуки. Тот не шевелится, почти не дышит, и Изуку решается – оно того стоит, даже если Бакуго убьет его прямо здесь и сейчас.       Он подается вперед и осторожно, почти невесомо целует Каччана в губы – и вот Мидории уже кажется, что все спокойно, как вдруг он получает резкий удар в лицо.       От неожиданности Изуку не успевает среагировать, и падает навзничь, тихо шипя от боли. Во рту неприятный металлический привкус, разбитую губу слегка саднит. Он слышит тяжелое дыхание Кацуки, и внезапно чувствует тяжесть и тепло его тела.       - Ненавижу, - хрипло шепчет Бакуго ему прямо в губы, прежде чем впиться в них, больше кусаясь, чем целуя; зарывается руками в темные волосы, и хочется сдохнуть от облегчения – Деку под ним даже не думает вырываться, он обвивает руками его шею и тихо постанывает. Кацуки рычит, отпуская истерзанные губы, и впивается ему в шею. Глупый ботан со свистом выдыхает воздух, вцепившись в его плечи.       Бакуго опускается ниже, руками нащупывая ремень. Деку так и не переоделся в домашнюю одежду. Щелкает пряжка, и Мидория издает полустон, полувсхлип, когда Каччан касается его Там. Ладонь Каччана горячая, твердая, он грубо сжимает его плоть, прежде чем начать отрывисто двигать по нему рукой. Изуку мечется, всхлипывая, но сам тоже осторожно тянется к брюкам Бакуго. Тот инстинктивно отшатывается, но Деку привстает, поймав его губы и увлекая в поцелуй, и все-таки запускает руку ему в штаны.       Кацуки хрипло стонет ему в губы, толкается в руку – в темноте невозможно прочитать выражение его лица, но Деку чувствует его внутреннюю борьбу.       - Ты мне ближе всех, Каччан, - шепчет он ему, продолжая осторожно касаться его, и, осмелев, трогает большим пальцем головку, размазывая по ней смазку. Бакуго рвано выдыхает, утыкаясь носом в плечо Мидории, и прижимается пахом к члену Изуку.       Деку кажется, что у него из глаз посыпались искры. Каччан сбрасывает его руку и обхватывает обе плоти, вырывая из горла Изуку стоны и хрипы.       Мидория кончает первым, изливаясь себе на живот, пачкая пол и руку Бакуго. Он отпускает его, и, стиснув зубы, продолжает дрочить. И Изуку приходит в голову безумная идея. И если Каччан до сих пор его не убил, то может, и за это не станет.       Он мягко отстранил руку Кацуки, наклонился и вобрал его член в рот так глубоко, как только мог. Бакуго застонал, пробормотав что-то о его скором убийстве, но быстро умолк, вцепившись ногтями в ворс ковра.       Деку почувствовал вязкую, теплую жидкость во рту. Без малейшего колебания он проглотил ее и отстранился, тяжело дыша.       - Будь ты проклят, Деку, - прошептал Кацуки, притягивая его к себе.