Пока не смолкло птичье пение

Музыка: The Witcher 3: Blood and Wine - Syanna's Theme       В высоких кронах деревьев щебечет птичка. Далекая, нежная и одновременно звонкая переливистая мелодия разносится по всему лесу.Подхватывается ее сородичами,несется дальше, во все стороны света, склоняется к земле, лаская насыщенную зелень, возносится в небо, касаясь едва оторвавшегося от горизонта солнца. Воздух, влажный, прохладный, оседает на коже капельками росы. Они смешиваются с потом, соскальзывают за шиворот продирающегося через густые кустарники мужчины. Невысокий, крепкий, тяжелая кольчуга и метры ткани и ваты тянут вниз, сталь на ногах цепляется за ветки, обрывает листочки. Голодный до чужой крови клинок щерится гладким, острым лезвием, кожа на рукояти скрипит от силы, с которой мужчина ее сжимает. Он здесь чужой. Ветки хлещут по лицу, по истертой временем одежде цвета предгрозового неба, стараясь не пропустить дальше в лес, в свое сердце, в свое нутро. Человек что-то выискивает, замирает псом, поймавшим след, и пускается едва ли не бегом. Где-то вдалеке среди тысяч многовековых древ хрипят и стонут сломленные, раздавленные души. Лес старается прикрыть тела листвой. Листвой, что покрыта литрами крови своих детей. Они похожи на людей, только выше, тоньше, мудрее, правильнее. Уши острые белеют среди темных волос треугольниками. Их природа— их проклятие. Поле усеяно телами, земля обагрена кровью, что хлюпает под тяжелым человеческим сапогом, вязкими каплями размазываясь по броне. Кто-то тихо стонет, отдавая земле последнюю крупицу жизни, кто-то старается отползти, оставляя на опавшей листве бордовые следы, желая прожить еще хоть минутой дольше. На спины таких наступают властно, грубо, вжимаясь каблуком в хребет. Чавкает клинок, пожирая плоть и хрустя костями. Человек следует за каждым, пытающимся спастись, и обрывает жизни выверенным за годы службы ударом аккурат меж позвонков. Это его работа — исполнять чужие приказы, пачкать руки, покрывая их кровью мудрых и воинственных существ.И не успевает она высохнуть, как поверх ложатся все новые и новые слои. У мужчины есть должность, есть имя, фамилия, но все знают его лишь как пса, которого власть спускает на неугодных.У него есть дом, есть хозяин. А хозяин этот уж очень не любит нелюдей. И что бы пес ни думал, его задача — исполнять приказы, о которые иные боятся замарать руки. Вернону Роше не страшно — он покрыт этим с ног до головы.       Трель далекой птицы звучит почти задушено. Сбоку раздается хрип, наполненный такой пронзительной болью, что хочется заткнуть уши и умчаться подальше, в тишину безмятежного леса, лишь бы это чувство не достигло собственного тела… но человек лишь поворачивает голову. Эльф, настоящий Aen Seidhe. Не рядовая “белка”— лидер. Тот, кто вел своих сородичей десятилетиями, борясь за свободу, которую, впрочем, никогда бы не получил.       Говорят, seidhe красивы, все без исключения, но судьба решила иначе. Переломала хрупкую душу войнами, ненавистью, отчаянием, оставила свои отпечатки на некогда красивом, горделивом лице. Тело шевелится, и Вернон подходит ближе, убирая оружие и присаживаясь на залитую кровью траву.       — Кто... кто здесь?.. — в голосе нет страха, лишь непонимание и боль, колющая и разрывающая гортань.       Говорят, у seidhe красивые глаза, и Роше в это верит. Он видел и знает, какие глаза у этого эльфа, какими они были. Прекрасное, точеное лицо заливает кровью, она струится не прекращаясь, стекает по острым ушам, а обе глазницы зияют дырами. Раньше в них играло лучами солнце, пробиваясь сквозь густую листву.       Иорвет, его заклятый враг. Тот, на кого указала рука хозяина, но пес все никак не мог схватить его, перегрызть шею. Теперь хозяина нет, а приказ остался и давит на и без того нагруженные плечи очередной глыбой.       — У тебя есть ровно одна попытка, выродок, — мужчина придает голосу стальные нотки, выработанные с годами, независимо от ситуаций.       Лицо эльфа остается неизменным, словно каменная маска, уголки опущенных губ чуть дергаются:       — Хорошо, что это ты, Вернон Роше, — он говорит уже мягче, тело расслабляется, но лишь на миг.Обтянутая грубой кожей рука сама тянется к животу, пробитой кольчуге, с губ срывается хрип.       — Ты умираешь. От идиотской раны, слепой. Полностью слепой. И это прискорбно, ведь вокруг тебя десятки тел твоих солдат, я бы хотел, чтобы ты их видел, — сталь голоса режет по ушам.       — Ты оборвал их жизни великодушно, dh’oine, я даже должен быть благодарен. Спасибо тебе.       Мужчина хмурится, губы дергаются в презрении, показывая клыки. Эльф затрагивает своим спокойствием те укромные уголки души, о существовании которых Роше стыдливо жалеет. Пальцы ложатся на чужое лицо, скользкое и холодное, лишь горячей лавой вытекает из глаза кровь. Эльф не дергается, но, когда грубая от оружия кожа касается щеки, его пробирает неконтролируемая дрожь.       — Боишься.       — Нет…       — Врешь. Тебе страшно в темноте и агонии, которую я могу усилить.       — Люди способны лишь на причинение боли и страданий тем, кого считают ниже себя. Вот только мы старше на многие века и… — слова теряются в шипении, когда ногтями проходятся у самой кромки развороченного мяса.       — Много слов для трупа, Иорвет.       Вернон склоняется, желая рассмотреть поближе полученные увечья, и чует непередаваемый запах эльфской крови, на которую был натаскан лучше любой ищейки.       — Кто это сделал?       — Мутант с кошачьими глазами…       — Дважды не ошибаются, эльф. Ты поверил людям, поверил ведьмакам.       — И обжегся. Дважды. Я видел мир, в нем нет красок, ничего кроме тьмы, даже когда отчаянно пытаешься найти хоть что-то светлое.       — Теперь ты видишь?       Губы под ладонью растягиваются в попытке улыбнуться, но натянутые, задеревеневшие мышцы создают лишь оскал.       — Вижу. И вижу, как ты бесишься. Я испортил тебе жизнь, посодействовал тому, кто забрал у тебя все.       — Если бы я убил тебя раньше…       — Ох, нет… ты бы не убил. Твой хозяин должен был тебя оставить, рано или поздно. Даже если б меня не было, он бы умер. Ты такой же, как и я, Вернон. И ты тоже видишь эту черноту, видишь, как она поглотит все вокруг.       Иорвет замолчал, брови свелись домиком, губы поджались от выходящей за грани терпения боли, а мужчина просто ждал.       — Я хочу попросить тебя о помощи, человек. Убей меня. Мы рабы своего тела, и выносливость, которой я одарен, не даст мне умереть спокойно. Пожалуйста. — Последнее слово раздается едва слышно, через шипение.       Пальцы оглаживают скулу ласково, почти любовно, будто стараясь отвлечь, но поднимаются выше, скользят в горячую плоть — в ту мешанину из крови, мяса, остатков глазного яблока. Крик возносится до небес, да такой, что едва не закладывает уши. Ветви шумят, разлетаются птицы, сама природа дрожит перед жестокостью, выплескиваемой из человеческого тела, но Роше не останавливается, проталкивая пальцы до того момента, пока ледяная рука, белая от боли, не сжимает его предплечье до синяков.       —А ты и впрямь вынослив.       Пальцы покидают глазницу, но ладонь Иорвета не расслабляется. Он дышит часто и поверхностно, скребет землю другой рукой, его выворачивает отчаянием, голова подергивается в попытке уйти от боли на инстинктах. Рука,перепачканная эльфской кровью, тянется ко рту,раздается мерзкий, чавкающий звук. Вернон наслаждается её вкусом, смакует каждую каплю, перекатывая по языку. Солоноватая, с металлическим привкусом, почти как у него самого, но отдает горечью от мысли, что такие раны нанес не он.       — Прошу… —сипло и сорвано хрипит старый лис, мучительно заламывая брови, - прошу, убей… умоляю…       Роше замирает. Думает долго, всматриваясь в перекошенное от боли лицо. Птица в деревьях совсем сошла с ума, ее песнь сменяется криками.       — Повтори.       — Умоляю… пожалуйста…       Мудрое, гордое, высокомерное создание. А кровь такая же красная, и боль чувствует так же, как любой человек... и смерти боится точно так же. Чьей-то шуткой было делать их похожими — людей и эльфов. Их мир и согласие будут лишь на пороге смерти, не важно какой из сторон. А до того каждый будет воевать, доказывая превосходство или отстаивая свои права.       Ладонь вновь опускается на лицо.На сей раз ниже, на губы, кожу опаляет судорожным дыханием.       — Не бойся.       Голос мужчины мягок, но искренен. Он впервые желает кого-то успокоить перед смертью. Его враг не должен умирать в страхе, только в боли. Ноздри Иорвета трепещут, дыхание понемногу успокаивается. На нем много одежды — бить в сердце Вернон не видит смысла, посему прислоняет кинжал к горлу. Металл, кажущийся даже горячее кожи, которой коснулся, погружается в жилистую плоть, резким движением выпуская последний багровый поток угасающей жизни. Тело дергается, губы под ладонью раскрываются, оголяя мелкие зубы. Руку обжигает болью, но Роше терпит. Она правильная. Кровь струится по листьям татуировки, эльф чуть качает головой в его сторону, словно желая посмотреть, и темерец может поклясться, что видит эти глаза. Бушующую, благодарную зелень в свете огненного солнца.       Замолкают звуки, хрипы, молчит лес. Обрывается последний, сорванный свист далекой птицы.