избавление

Но почему-то всё пошло не по плану, и вот Горят мосты, а мы любуемся на огонь.

***

Изо дня в день всё повторяется, идёт по кругу. Рутина, от которой мне не избавиться, ибо это был мой выбор и никто мне его не насаждал. По этой причине я презираю его всё больше со временем. Они орут, они плачут, они снова орут о чём-то и плачут ещё громче. Иронично, но они не хотят умирать. Такой глупый способ уйти: сражаясь в невыгодной войне, на которую пошёл добровольцем. Пусть так. Моя работа — подшивать этих грязных Млекопитающих, а не учить их жизни. Если кто-то и создан читать нотации и быть наставником, то это точно не я. Стоит отметить, что я пробовала. Тренировалась на одном сварливом создании, на маленьком щеночке. Она не поддаётся моему влиянию и не видит во мне авторитета. Днём и ночью лает — лает, чтобы заглушить сексуальную фрустрацию. Что неожиданно, ибо у неё много… Что ж. Опустим это. «Почему вы решили стать доктором, Капитан Дюваль?» Меня об этом не спрашивают. Со мной не говорят, если нежеланную встречу можно, изловчившись, избежать. Но вот что странно: я сама себя об этом спрашиваю. Зачем избирать тропу врачевания над мелкими, жалкими Млекопитающими, что неизменно следят за моей работой с трогательно огорошенными мордами, если моя истинная страсть — учинение боли? И не скажешь, что окружающие слепы настолько, что не замечают. Мечта черпать силу из унижений и деморализации прямо здесь, в моих глазах. Так мне говорили. Люди видят, потому что не настолько рассеянны и тупы, насколько хотелось бы мне. Так в чём причина? В семейных традициях? Едва ли. Я не из тех, кто волочет подобный нонсенс за собой всю жизнь и наделяет его властью над собственной судьбой. А вот Рэд из таких. Из неё бы получилась искусная специалистка по первой помощи: она находчива и проницательна на поле боя (чего не скажешь о повседневной жизни), рефлексы её утончённы, а обоняние… Постыдно признавать, но касаемо нюха она обходит даже меня. Но, что более важно, в ней искрятся чувства к каждому, кто ей встречается — позитивные, негативные, никогда не нейтральные. Её, этого щеночка, по-настоящему заботит чужая судьба, и от этого вся передряга становится всё более занимательной. Она не убийца, пусть и считает, что в убийствах состоит её миссия. Абсолютно точно то, что она умрёт молодой; люди её закала всегда так кончают. Я же в это время терпеливо жду дня её кончины. Это будет важный день. Наверное, самый важный из тех моих дней, что лишены всякого смысла. Я буду рядом с ней, буду свидетельницей. Наблюдать за чьей-либо смертью, физической или иного плана, всегда наилучший досуг. Так как я её лечащий врач, у меня всегда есть билет на место в первом ряду, чтобы насладиться представлением вблизи.

***

Пернатые снова дают нам всем фору. Случился взрыв, похожий на тот, что унёс всех млеков-медиков, исключая плаксивую тигрицу, которую я помню лишь потому, что Ирэн часто находится в её компании. Этот пощадил мохнатых, но не нас. Вижу чешуйчатые трупы чаще, чем когда-либо раньше, и это сбивает с толку. Я забыла даже, каково это — когда тебя ловят, воспользовавшись элементом неожиданности, засовывают в душную коробку и начинают со всей дури трясти её, пока ты не окочуришься. В то же время меня уже ничего не удивляет, никакие зверства (как неудобно — я усмехнулась) со стороны кривоногих петухов уже не отдают новизной, тогда как все остальные охают, прикрыв рты руками. Она командует ими, эта тщедушная лизоблюдка, якобы ниспосланная нам самим Господом, словно чистейшее видение. Не знаю, должна ли я её ненавидеть. Я едва ли делаю хотя бы треть из списка того, что «должна». Трупы и разодранные в мясо выжившие алой рекой стекаются в больницы и к полевым врачам, затопляют мои мысли, отчего напряжение в теле проходит мгновенно. Приятно не думать о том, что действительно имеет значение, а стоять над млеком-солдатом и судить, стоит ли он того, чтобы тратить на него драгоценное время и ресурсы. Не знаю, скольких я осмотрела и скольким провела экстренные операции: гул вокруг мешает считать. Все бегают, бегают кругами в белых халатах, раздают обезболивающие, вытирая лбы от пота; одна медицинская сестра проявляет альтруизм (я предпочитаю звать это наивностью) и причитает, что мне нужно присесть и перевести дыхание, пока у самой на теле живого места не осталось от бесконечных марафонов по скользкому кафелю. Я вежливо заминаю тему, говоря, что беспокоиться не о чём. А потом вижу это кровавое пятно посреди бледных лиц медперсонала и направляюсь к нему, стараясь не пуститься в остервенелый бег. Ирэн. Конечно. Мой милый щенок всегда в эпицентре идиотического героизма. Слабоумие и отвага, острый нюх и черепная коробка без мозгов. Я заверяю снующих вокруг неё врачей, что займусь ею. Дышать не могу. Вот теперь мне действительно нужно присесть. Галопом осматриваю тело, каждый раз замирая при виде опалённой шерсти и жареного мяса. Подлатать на месте не получится. Почти срываюсь и беру её на руки, чтобы донести до операционной, но вовремя делаю себе выговор, как провинившемуся ребёнку. Громко приказываю положить девчонку на носилки и иду вслед за несущими её санитарами в зелёной форме в красный горошек. В начале дня она была просто зелёной. Коридор похож на катакомбы муравейника — настолько всё плохо и хаотично, настолько громко все разговаривают, рассуждая о пациентах, ведь на войне никому нет дела до конфиденциальности вида «врач — пациент». Мы успешно пробиваемся вперёд, так как нас обступают: погоны всегда кстати в такие моменты. Я слышу быстрое шарканье камуфляжных штанов и усмехаюсь себе под нос, и это наверняка выглядит в высшей степени маниакально, будто у меня припадок и мне необходимая смирительная рубаха. Она догоняет меня. Отчётливо доносятся её поверхностные вдохи, пока она пытается поравняться с моим беспощадным шагом. Сержант Браун мямлит последнюю порцию приказов, адресованных помёту её безмозглых подчинённых, и бежит ко мне, почти касаясь плеча. Я наклоняюсь вперёд: она слишком тёплая, а я предпочитаю сохранять естественный холод кожи. Пыхтит. Бедный котёнок. — Капитан, не мне вам говорить, но… — «Позаботьтесь о ней хорошенько»? — Я оборачиваюсь, чтобы изучить печальное лицо. Её усы испачканы кровью. Какое милое зрелище. Когда Ирэн марает лапы, заметить этого почти нельзя: её шерсть всегда переливается оттенками крови. — Позабочусь, сержант. А теперь позвольте мне сделать то, что я умею. — Вас понял. — Она кивает и спешит скрыться с территории распространения моего тяжёлого от волнений взгляда. Он всегда такой, когда я чую плоть. Особенно ту, что воняет зрелостью. Естество Ирэн соскучилось по розгам, я в этом уверена. Провожаю кошку взглядом: та бежит навстречу долгу и чести, поджав хвост. Понятно, на кого Рэд старается быть похожей. Кумир, возведённая в абсолют сущность или обыкновенная подруга — я понятия не имею. Эта докучливая из семейства кошачьих умеет взбесить меня, они обе это умеют. По большей части поведение Браун сдержанно, и я это уважаю. Курьёзно то, как она теряет себя, стоит разговору хоть в каком-то отношении коснуться моего щенка. Однажды полк в её командовании помрёт и не останется никого живого — и только потому, что она полетит спасать глупую собачонку Рэд. Может быть, я завистлива. Или на меня что-то нашло. Задержавшись взглядом на иссохшем от пылкой битвы теле, я заключаю, что это неважно. Как я и сказала твоему ненаглядному сержанту, я отлично позабочусь о тебе, мой милый щеночек.

***

Ирэн выделили одноместную палату — я выделила. Теперь подчинённые смотрят на меня с подозрением и невысказанными претензиями, некоторые попросту озадачены. Но вся эта семантика незначительна: очень скоро всё закончится. При проведении операции пришлось попотеть: дура Ирэн постоянно находится в центре событий, жарится в самом пекле, а разгребать последствия мне… Но я не злюсь. Это даже умилительно — то, как она без раздумий бросается в бездну, если это означает исправное исполнение обязанностей. Разве это не считается по-своему суицидальным поведением? Подсознательно ищет повод умереть, но так, чтобы героизмом несло за километр, чтобы не запомниться всем ненормальной суицидницей — негоже это, неблагочестиво. За окном густая, непроходимая ночь. Подозрительно тихая для войны: чем тише вокруг, тем тревожнее на душе. Просыпается чувство, что на больницу вот-вот польются огни пулемётов и танковые снаряды. Хочется убежать далеко — убежать надолго. Никогда не оборачиваться. Да только куда я пойду без моего питомца? Суета с больными поутихла, и я решила взять первый за часы непрерывной работы «перерыв» и заявиться в палату Ирэн. Перебинтованный в груди и руках щенок спокойно спит в своей кроватке. Когда застаю её спящей, забываю о том, какая она дубинноголовая и упёртая, взрывная и импульсивная. Забываю, что чаще всего одолевает желание ударить её, отвесить пощёчину или скрутить руку, пока не начнёт скулить. Смотреть на неё такую гораздо приятнее: не отвлекают никакие гавканья прямо в лицо, не приходится уворачиваться от резких укусов. Случается чудо: на долю секунды я ощущаю себя нормальным человеком. Просто женщиной, просто капитаном, просто доктором, а не устрашающим отпрыском четы Дюваль. Всё рушится, когда я успеваю привыкнуть к этому состоянию: девушка просыпается. Тут же садится, пыхтя и рыча себе под нос, и замирает, завидев меня, облокотившуюся о железные прутья у изножья кровати. Она страдает, но тут же обращается, чуя опасность; нелепо вертит ушами во все стороны, как человек стал бы озираться по сторонам, старательно что-то вынюхивает в воздухе и в конце концов сдавленно шепчет: «Что за нахрен?» Она выглядит такой неприрученной, такой неухоженной… словно дикий пёс из питомника, которого спасли от жестоких хозяев, не знающий, как держаться в присутствии людей. Девчонка смехотворна, так что я смеюсь. Всё существо Ирэн пылает горючим возмущением, всего более — её глаза. Так мне бы хотелось умереть: вспыхнуть в огне этих чёрных бусинок. Болезненно и быстро. Мне это по нраву. — Хули ты там хрипишь?! Я смеюсь ещё пуще, и собственный голос звенит в ушах. Плечи дрожат от ненормального хохота. Улыбаюсь бесконтрольно, вытянув губы хищно, по-змеиному. Она ненавидит это выражение лица. Я выпрямляюсь и сажусь на край больничной койки, вторгаюсь в личное пространство Ирэн, сократив расстояние между нами. Это она тоже ненавидит. — Ты просто очаровательна, Рэд, — мурчу я, словно настоящая кошка, пока её ярость льётся мне в горло и увлажняет так, как может увлажнить лишь вода. — А если я тебе руку отгрызу, грёбаная извращенка?! — Тем более, — отвечаю специально невозмутимо. — Мне нравятся бездумно упрямые девушки. Ирэн лаконично и прямым текстом шлёт меня на три буквы, что ни капли не расстраивает — лишь раззадоривает. — Какого хера я тут делаю? — раздаётся нетерпеливое. Наверняка имеет в виду одноместку, которая ей не положена при следовании стандартному протоколу. — Помнишь, что я сказала, щеночек? — мой голос — тикающие часы, ведущие отсчёт до судьбоносного момента; пришло время предаться своим потаённым желаниям: меня уже ничто здесь не держит. — Ты нагадила, испортив идеальную для меня возможность умереть. Сверх этого обвинила в том, что я просто-напросто притворяюсь и вовсе не желаю покончить с собой. Готова пожинать плоды своих слов? Мне всё ещё обидно. Настолько обидно не было давно. Когда-то в прошлом я перестала воспринимать чужие слова обо мне как то, с чем нужно считаться, притворялась глухой или смеялась в лицо оскорблениям. Однако её поведение в тот день заставило старые швы разойтись вновь и разлиться древней чёрной кровью. Ирэн, скорее всего, не понимает, какую власть имеет надо мной. Из нас двоих я всегда рвусь ухватиться за ведущую роль в этом хаотичном танце, и потому она не замечает истинного положения вещей. Её влияние безгранично и оттого унизительно. Каждое её слово врезается в чешую больнее и глубже, чем шрапнель на поле боя, волнует сильнее, чем новоприбывший больной, которого нужно рассечь скальпелем — иначе помрёт. Собачонка брыкается на кровати и исступлённо рычит, обнажая свои милые острые зубки. Одно удовольствие — представлять, как они впиваются в пернатую глотку, рвут голосовые связки и выплёвывают птичье мясо на красную землю. Как жаль, что я так и не смогла её приручить: время иссякло. — О чём ты, блядь, говоришь?! — орёт она, предчувствуя неладное. — Пойди-ка нахуй, чёртова псих… — Тише, тише, — шепчу я ей в трепещущее в волнении ушко. — Доверься мне. Ирэн издаёт что-то среднее между смешком и всхлипом, дивясь абсурдности моего поведения и слов. — Ёбнулась что ли?! Да никогда, ты слышишь?! Я бы охотнее согласилась убиться, чем… …чем попробовать увидеть во мне что-то большее, чем видная глазу картинка капитана пятой медицинской дивизии Рюс Дюваль? Но докончить мысль она не поспевает. С упоением наблюдаю, как её взгляд стекленеет, разум растворяется в сладком, влажном небытие. После укола седативных я ввела ей смертельную дозу морфина, достаточную, чтобы разрушить всё внутреннее устройство организма двенадцать раз по кругу. Ирэн, приняв человеческую форму, засыпает; я никогда не видела её столь умиротворённой и тихой, столь налитой кровью. Она покорна, чего я и просила, ожидала от неё всё это время, пусть и знала, что моё желание станет реальностью только через её труп. Я была права. Слёзы стекают по холодным щекам. В глубине я всегда желала, чтобы они были теплее. Но этого я не могу исправить — я не могу себя исправить. Так что я тянусь за ещё одной дозой морфина. Обещала себе дождаться шанса сдохнуть красиво — дождалась. Я целую её в последний раз робко и нежно, чего никогда бы не спустила с рук в обычных обстоятельствах. Погружаю иглу под кожу глубже, чем подобает, пуская собственную кровь и отчасти удивляясь, что она обычного алого цвета. Яд течёт по венам и поёт протяжно, словно церковный хор. В одной из певиц в переднем ряду я узнаю её. Смотрю в её упрямые глаза с надеждой. Круглые очки поблёскивают на синем свету: огромное оконное стекло по правую руку от меня украшено витражом. Отпусти мне грехи, прошу. Хотя бы на смертном одре. Ты жестока, но бессердечной ты никогда не была. Певица улыбается, разразившись тоскливой песнею о Господе, спасении и благодарности. Отрава на вкус как свобода. Я наконец вдыхаю полной грудью.