telemetric

      — Кэтрин? Пожалуйста, не оставляйте меня одного...       Модулированная дрожь в роботизированном голосе Саймона Джаретта была встречена лишь гнетущей тишиной. Нет, нет, нет, нет…       Поселившийся где-то глубоко внутри страх рассеял его дух. В зияющем промежутке между секундами и вечностью, на перекрёстке двух временных линий, он, видимо, ненавидел её. Это было совсем не похоже на его прежнее желание пробить трещины в мониторе космической пушки. Нет, совсем не то... скорее, это был убывающий прилив, который мощно перемещался под его приёмной кожей подобно набухающим подводным течениям Бездны. По иронии судьбы, это необычное и весьма интересное чувство было грубым, но в то же время ярким. Оно затмевало собой всё остальное, включая его вызванную гелем одурманенность. Пока что он чувствовал себя живым: слишком мало, слишком поздно.       — Это мой проект! Мой «Ковчег»! – кричала Кэтрин.       До самого конца она оставалась верна своему слову. «Ковчег» принадлежал ей. Единственным признаком её присутствия была звенящая злоба, упрямо держащаяся в остатках его разума. А он что? Он был всего лишь вспомогательным продуктом её успеха и триумфа, в итоге оказавшимся выброшенным на дно океана. За ненадобностью...       Отстранённые мимолётные моменты их дружеского общения и редкие ободряющие фразы теперь читались, как горькая ложь. Скользкая багровая ложь. Господи, да он же всё это дерьмо выпил до дна...       Предшествующий конфликт, очищенный холодным фурором. Теперь Саймон чётко видел истину: ясную, как день, но ранее недоступную. Раскачивая «Ковчег» и его мнимую ценность перед ним, словно наживку, она заставила его увидеть весь проект через себя самого. А что ещё он мог сделать? Он так отчаянно нуждался в компаньоне. Ему был жизненно необходим второй шанс. Надежда на всё это дала ему силу причинить невыразимую боль роботам с «Эпсилона» и заткнуть свою несчастную совесть маниакальным отчаянием. Точно ведомый всей тяжестью манипуляций Чун, он преследовал её эгоистичные, рудиментарные желания, а теперь... Всё оказалось тщетно.       В её словах было что-то такое, что внушало веру. Самоуверенность и внутреннюю убеждённость, которые в массовом порядке стали влиять на него. Вряд ли он был первым, кто стал жертвой её работы. Несмотря на всю грандиозность проповеди Марка Саранга о «Непрерывности», всё, что он оставил после себя — букет из самоубийств и кровавые лужи.       Губы скривились в жалкой ухмылке. Это могло показаться иррациональным. По сравнению с грязным чистилищем, которое его окружало, даже смерть можно было бы назвать блаженством. Мимолётное забвение казалось таким сладким, чудесным...       Он всего лишь искал ту цель, которая бы подстёгивала его, не позволяла упасть в небытие, давала надежду на новую жизнь. Детская наивность и незнание...       Он окончательно искривился в насмешливой улыбке, а его глаза-лампочки горели в страстном стремлении к эфемерной реальности. Это убеждение... Вялое течение иссиня-чёрной крови по его венам уже давно ослабло.       Верила ли Кэтрин когда-нибудь в саму себя? В свой проект? Его настоящую цену? Или колкое сомнение грызло её изнутри с каждым словом?       Возможно, со стороны Саймона это звучало бы слегка прискорбно, но неистовый гнев разжёг пламя его воображения. Он мысленно вернулся к воспоминаниям о чёрном ящике Кэтрин. Сломанный звуковой байт с легкостью нарисовал тошнотворную картину.       Молот опускался вниз по крутой дуге, металл обжигал мягкую слоновую кость... Тошнота подступала к горлу.       Если бы она была здесь, чтобы вновь произнести эти эгоистичные, омерзительные слова, он бы совершил ту же ошибку. Снова и снова.       Воинственное состояние гнева и всепоглощающего самобичевания переполняли его, вырывая статику из аккордов — уродливых и голых. Его существо было смыто лёгкими ударами океанского течения. Он больше не чувствовал себя прежним Саймоном, — тем беспечным фантазёром из Торонто, — теперь он всего лишь двоичный код с дефектами, застрявший в теле из чёрной жижи, которому не хватало оборудования, чтобы расплакаться. Его агония оставалась неслышной, несуществующей и сухой.       Его рыдания нашёптывали воспоминания о вымершем поколении, грубо разграничивая жалкие остатки человеческих неудач. Его чувства, бытие и личность, напоминали тусклые, угасающие угольки свечи. Он остался один.       В его голове вспыхнуло смутное воспоминание о прежнем эго. О том, что ранним утром сидело на кровати столетие назад. Лучи майского солнца просачивались сквозь шаткие планки старых кремовых жалюзи. Эта прошлая дерьмовая жизнь в тесной квартире без отопления и с облупившимися обоями... Он пошел бы на всё, лишь бы вернуться в то время!       Эшли, Джесси и он — шесть налитых кровью глазных яблок, устремлённых в экран древнего телевизора.       Он скучал по ним, испытывая нестерпимую боль в груди, мешавшую ему дышать. Фотографии, разбросанные по комнате, незначительные обрывки его жизни: наполненная до краёв кружка кофе, тёплый белый песок под ногами, пастельные акварельные краски, размывающие линию горизонта. Мёртвые радостные мгновения прошлого Саймона... Сейчас было слишком трудно вспомнить все сопутствующие подробности.       Он так осторожно и бережно держал их фотографию, чернила по краям которой были размазаны. Саймон и Эшли устало улыбались после долгой смены на работе. Такие невинные и юные.       После несчастного случая, рассматривая эти снимки, он чувствовал себя вторгшимся: как будто исследовавшим жизнь незнакомца. Ещё не обременённым тяжёлым знанием о людской смертности.       Теперь он прочувствовал это снова — редкие озарения, перерастающие в постепенное растворение. А ведь он и сам медленно угасает...       Он с отчаянием пытается вызвать в памяти родственные чувства. Ведь наверняка в его сломанной памяти было что-то ещё, кроме этой крохотной квартирки. Он рылся в своём сознании, надеясь извлечь скрытый драгоценный камень, глубоко засевший в глубинах его электронной памяти. Но, несмотря на все старания, никаких узнаваемых имен он не обнаружил, кроме Эшли, Джесси, Мэтта и... Майка? Любое лицо, которое он пытался изменить в своей голове, было запутанным, скрытым в искусно наложенных тенях. Любой голос, который он пытался собрать воедино, постепенно превращался в имитацию статического диссонанса.       Воспоминания выскользнули из сети его разума, как вода сквозь прогнивший ил, собираясь в спорадические всплески. Он чувствовал себя так, словно ни одно из этих воспоминаний не соединялось: как будто понимал, что коллекция этих кусочков головоломки будет уродливой даже после нескольких часов тщательного изучения.       Потерять неотъемлемые части себя и столкнуться лицом к лицу с пугающей правдой своей нереальности было ужасно.       Жужжащая тревога, разрывающая его нервы и мысли, подобно медленной, мучительной волне. Он чувствовал себя тревожно, но в то же время меланхолично. Настороженно, но неподвижно. Он был всего лишь дефектным формированием металлических частей, электричества и структурного геля, но оплакивал старую жизнь, уже прожитую. Он существовал, как клубок ошибочных противоречий.       В груди у него что-то сильно болело. Это была физическая тяжесть, которая оставила свой кровавый отпечаток на обивке сиденья, превратила его конечности в тяжёлый камень. Он чувствовал себя так, словно рукопись его существования была отредактирована до неузнаваемости, размыта в воде и сморщена в пух и прах. Ничтожная маленькая ошибка, постепенно теряющая свою индивидуальность и здравомыслие на дне грёбаного океана.       Оптика перевела водоворот обломков в океан. Если бы ему предложили возможность вновь ощутить этот непреклонный прилив, чередующиеся потоки тепла и льда вдоль его существа, он позволил бы разорвать себя на части, освободить от неопределённости этой трагедии.       Он позволит чёрному океану похоронить разложившиеся остатки тела Райли Хербер, пока не останется ничего, кроме корпуса деформированного скафандра. И тогда придёт конец тому, кого когда-то знали как Саймона Джаррета. Больше никаких старых копий, никаких сканов. Только бесконечное молчание.       Воображение... Растворяясь в нём, он лёг на спину, поднял взгляд на внушительную металлическую колонну и замер, пока глаза его полностью не расслабились, дабы ничего не видеть и вообще ни о чём не думать.