Десять секунд

Редкие капли, на которые Минхо даже не обратил внимания, когда выбегал из дома, превращаются в сплошной ливень уже на середине пути. Возвращаться за зонтом поздно, поэтому он лишь ускоряет шаг, едва не срываясь на бег. И дело вовсе не в нежелании промокнуть — прилипшая челка и хлюпающие кроссовки сейчас беспокоят его в последнюю очередь. Добравшись до назначенного места, он быстро пересекает пустую парковку и забегает под навес для тележек, как единственный сухой участок в округе. Планируя встречу, оба не учли одну важную деталь: торговый центр работает до десяти. Видимо, это злосчастное число будет преследовать Минхо до конца жизни. Откинув мокрые пряди со лба, он достает телефон и долго смотрит на уведомления о новых сообщениях. «Привет». «Надеюсь, в этот раз это действительно твой номер». «Я немного опоздаю». Минхо кусает губы и напрягает еще не до конца протрезвевший мозг, силясь придумать какой-нибудь остроумный ответ в своем стиле, но почти сразу оставляет эти попытки и отвечает просто, коротко: «Я тут. Возьми зонт, льет дико». Все слова он уже израсходовал, а для шуток и саркастичных комментариев еще будет время после. После. После чего? Минхо знобит: то ли от холода, то ли от волнения, то ли от всего сразу. Редкие прохожие заставляют его раз за разом оборачиваться на звук шагов и напряженно вглядываться в фигурки, силясь распознать в них что-то знакомое, но пока тщетно. С каждой секундой ожидание становится все тяжелее, а замерзшие пальцы снова отбивают дикий ритм в кармане куртки. Страшно. Минхо чувствует себя глупым влюбленным школьником на первом свидании, и он бы посмеялся над этой иронией, но сил на эмоции не осталось. Сейчас он может только ждать, борясь с какой-то назойливой нервной щекоткой внутри всего тела и диким желанием закурить. Минхо успешно не справляется ни с тем ни с другим, поэтому опускается на корточки и зажигает сигарету, чтобы просто отвлечься. Все равно изображать интеллигентного учителя литературы уже не перед кем. Он сидит так пару минут, постоянно заглядывая в телефон, чтобы не пропустить возможное сообщение, а вдалеке появляется очередной темный мелкий силуэт, освещенный оранжевым светом уличных фонарей. Когда силуэт подходит ближе, становится очевидно, что направляется он прямиком к навесу. Минхо тушит сигарету и вскакивает, узнав в нем Джисона. Без зонта, но в резиновых сапогах (мать настояла) и дешевой старой ветровке, с глупо затянутым вокруг лица капюшоном. Он боится поднять глаза и неловко семенит к навесу, очевидно нервничая, глядя в мокрый асфальт и спрятав руки в карманах. А Минхо чувствует, что в любую секунду готов просто разрыдаться. Чем меньше становится расстояние, тем больше Джисон хочет трусливо развернуться и убежать — и плевать, что идея встретиться принадлежала именно ему. Дома за экраном он чувствовал себя вполне уверенно, но сейчас крайне нерешительно заходит из ливня на сухой участок и с трудом заставляет себя поднять глаза. И оказывается едва не сбит с ног нахлынувшими эмоциями, когда наконец-то встречается взглядом с Минхо. — Привет. Тот неуклюже улыбается. — Привет. Минхо выглядит отвратительно: промокший насквозь, подрагивающий от холода, с уставшими глазами в обрамлении темных кругов, весь какой-то помятый, несчастный и жалкий, как брошенный хозяином пес — ничего общего с высокомерным учителем, которого боялась вся школа. Джисон закусывает губу и с ужасом понимает, что это из-за него. Это он сделал его таким. Минхо навсегда запомнит эти безумно длинные секунды, насквозь пропитанные запахом мокрого асфальта и неловкостью. Он жалеет, что люди не могут общаться напрямую через мозг, что Джисон не умеет читать мысли, потому что выражать сейчас все свои чувства словами — все равно что засыпать огромную яму с помощью чайной ложки. Джисон молчит по той же причине, но понимает, что еще секунда — и сжатое в тисках сердце просто-напросто лопнет, и он, вероятно, умрет на месте. А перед смертью ему бы хотелось исполнить одно очень навязчивое желание, для которого, к счастью, никаких слов не нужно. Минхо вздрагивает и едва не делает инстинктивный шаг назад, когда Джисон, все еще немного сомневаясь, подходит совсем близко и неловко просовывает руки по бокам его кожаной куртки, надеясь, что его не оттолкнут за такой внезапный и наглый порыв. И его не отталкивают. Минхо осторожно обнимает в ответ, все еще боясь чего-то, но не выдерживает практически сразу и наконец прижимает к себе так, словно вся его жизнь отныне зависит от Джисона. От глупого, глупого, глупого Джисона, который, скорее всего, сейчас глупо плачет у него на плече. А может, это плачет сам Минхо. — Я такой мудак. Прости. Прости меня. Прости, — как в бреду повторяет он, сдавливая чужие плечи еще сильнее, сминая в пальцах ткань ветровки и не ожидая никакого ответа. Оба знают, что Джисон уже давно все простил, иначе его бы здесь не было. Они стоят так бесконечно долго, нелепо прижавшись друг к другу под навесом для тележек — слишком драматично для такого места, — и словно восстанавливают потрепанные нервные клетки, которые сами же друг другу и растрепали. От такой подзарядки становится несравнимо спокойно и тепло. Минхо больше не мерзнет. Внутри растекается приятное долгожданное ощущение, что теперь все наконец-то будет хорошо. Вернув себе способность думать, Джисон уютно прижимается щекой к плечу и вновь прокручивает в голове последние события, пытаясь понять, как вообще все так вышло. Минхо, вероятно, думает о том же, но его отвлекает короткий смешок. — Что такое? — Нет, ничего, — Джисон удобнее перехватывает руки и, судя по голосу, улыбается, — Просто это все так странно. Я не скоро смогу привыкнуть. — К чему? — Ну, типа… Вспомни, как все начиналось. Сначала я думал, что ты девушка. Потом выяснилось, что ты парень. А потом ты вообще оказался моим учителем и классруком. Фактически уже нет, конечно, но все-таки, — путано объясняет Джисон, и снова тихо смеется, — И это так странно. Не в плохом смысле. Просто странно. И забавно, что меня абсолютно ничего из этого не остановило. Он по привычке ждет от Минхо какого-нибудь саркастичного или насмешливого комментария, но тот почему-то медленно, нехотя отстраняется и как-то слишком серьезно смотрит в глаза. Теперь наступает очередь Джисона спрашивать: — Что такое? — Ты же сам понимаешь, — осторожно начинает Минхо, — Я старше тебя. Достаточно ощутимо. И все еще учитель, даже если в другой школе. Пойми, я не хочу проблем ни для себя, ни для тебя. Джисон смотрит неверяще, потому что прекрасно понимает, что пытается сказать Минхо. Он уже начинал этот разговор. Неужели ничего не изменилось? Разве их история не должна закончиться хорошо? — Я рад, что мы встретились, правда рад. Но, вероятно, для нас обоих будет лучше, если… — Только попробуй сейчас просто взять и уйти, — перебивает Джисон, — Только, блять, попробуй. Что ты несешь? Ты серьезно продолжаешь упираться? Ради чего? Что с тобой не так? Почему ты снова издеваешься надо мной? Он злится, повышает голос, и, кажется, готов наброситься на Минхо с кулаками, потому что тот снова так неосторожно вскрыл уже почти заживающие раны ради каких-то собственных принципов. И у Джисона есть тысяча других причин, чтобы действительно выместить всю свою обиду физически. — Зачем тогда все это? Зачем надо было писать мне? Я ничего не понимаю. Зачем ты это делаешь? — Джисон. Джисон, успокойся, — Минхо хватает разбушевавшегося парня за плечи и легонько встряхивает, — Успокойся, я пошутил. Никуда я не уйду. Все хорошо. Я-по-шу-тил. Джисон останавливает уже подготовленные оскорбления и глупо смотрит на улыбающегося Минхо. Тот действительно никуда уходить не собирается, и, вероятно, сам не ожидал такой бурной реакции на свои актерские способности. В Джисоне снова вскипает возмущение, но уже по другой причине, и он обиженно толкает Минхо в грудь. — Несмешные у вас шутки, мистер Алеша. — Извини. Не думал, что ты так отреагируешь. — А как я должен был отреагировать? — ворчит Джисон, — Это не смешно. Я же… Действительно... «Люблю тебя». «И я тебя». Минхо снова жалеет, что люди не умеют читать мысли друг друга. Но у них двоих это, кажется, начинает получаться. — Я теперь никогда тебя не отпущу, — заявляет он, и словно в подтверждение вновь крепко прижимает все еще недовольного Джисона к себе, — Так что сочувствую тебе. Но ты сам виноват. Упертый слишком. — Тут только тебе посочувствовать надо, — слышится приглушенный голос откуда-то из ворота куртки, — Ты со школьником встречаешься. — Мы встречаемся? Джисон отстраняется и долго смотрит на Минхо с очевидным «Ты дурак?» на лице. Тому приходится приложить усилия, чтобы снова притянуть его к себе. — Кстати. Тебе не нужен репетитор по литературе?