Не судьба

      Когда Цзян Чэн видит Лань Сичэня в первый раз, то думает о том, что молва, называющая старшего наследника ордена Лань первым среди молодых господ, не врёт и не преувеличивает. В тот миг это, пожалуй, единственная связная мысль, оставшаяся в его голове. Гусу Лань не зря славится красотой своих адептов, но Лань Сичэнь даже на их фоне выглядит небожителем. Цзян Чэн изо всех сил старается не оборачиваться, когда первый молодой господин Лань проходит мимо, но каждая встреча с ним вызывает томительную горячую дрожь в груди. Он злится на себя, срывается на Вэй Ина, которому, кажется, все нипочем, но ничего не может с собой поделать. В присутствии Лань Сичэня он сам себе кажется неуклюжим и скованным, привычно прячет волнение за резкостью, втайне проклиная несправедливую судьбу, не давшую ему, наследнику великого ордена, ни воинского таланта, ни красноречия, ни хотя бы умения сходиться с людьми. Цзэу-цзюнь одинаково приветливо смотрит на всех приглашенных адептов, и иногда, лежа без сна в ночной тишине, Цзян Чэн позволяет себе помечтать о том, как однажды сумеет сделать нечто, настолько выдающееся, что это привлечет внимание Лань Сичэня, и даст повод завязать с ним хоть какое-то общение, заходящее дальше официальных приветствий. Увы, мечты так и остаются мечтами. Срок обучения в Облачных Глубинах заканчивается, и Цзян Чэн возвращается домой, увозя с собой ворох поучительных наставлений, несколько новых боевых приемов и глухую тоску в сердце.       ***       Два долгих года он видит во сне обращенный к нему ясный лучистый взгляд, а потом палящее солнце ордена Вэнь обращает его жизнь в горсть серого праха. Боль, отчаяние и ненависть — плохие спутники для первой любви, и, подобно обгоревшим брёвнам Пристани Лотоса, они хоронят под собой робкий росток безответных чувств. Цзян Чэн не помнит себя, бросаясь в самое пекло, победа в этой войне нужна ему больше жизни, все его существо подчинено желанию отомстить. Немногие уцелевшие воины клана сражаются рядом с ним, преисполненные мужеством отчаяния. Цзян Чэн мало что понимает в стратегии и методах партизанской войны, он не изучал военное дело и потому на редких военных советах обычно сидит молча. На один из таких советов внезапно приезжает Лань Сичэнь, официально все еще считающийся пропавшим без вести, но ни Чифэн-цзунь, ни его военачальники, кажется, нисколько не удивлены его появлением. Цзян Чэн чувствует глупую, иррациональную обиду. Лань Сичэнь мимоходом улыбается ему усталой, но приветливой улыбкой, как старому знакомому, и в груди что-то тоненько дребезжит, будто оборванная струна. Цзян Чэн позволяет себе задержаться после окончания совета, наблюдая, как Лань Сичэнь тихо, но горячо обсуждает что-то с Не Минцзюэ. Но пока он раздумывает, уместно ли будет подойти и выразить положенные соболезнования в связи с гибелью Цинхэн-цзюня, Лань Сичэнь заканчивает разговор и уходит, а спустя пару часов исчезает из лагеря так же неожиданно, как появился.       ***       Большая охота, объявленная орденом Цзинь — первая после войны, и Цзян Чэн придирчиво выбирает среди заклинателей клана тех, кто будет сопровождать его в Ланьлин. Пристани Лотоса еще далеко до полного восстановления, но Юньмэн Цзян — по-прежнему один из великих орденов, и любой ценой обязан выступить достойно. Вэй Ин хлопает его по плечу и уверяет, что их добыча будет самой богатой, но Цзян Чэн только хмурится на эти хвастливые речи и в оставшееся до праздника время гоняет адептов на тренировках до полного изнеможения.       Впрочем, прием, оказанный им в Башне Кои, более чем хорош, и общая атмосфера праздника и радостного предвкушения затягивает Цзян Чэна почти против его воли. Какое-то время он еще пытается сохранять строгость и невозмутимость, приличествующие главе ордена. Привычно шипит на Вэй Ина, который с упоением отдает должное гостеприимству ордена Цзинь и в особенности сладкому ланьлинскому вину, но тот только хохочет в ответ и утверждает, что при необходимости способен поразить цель не только пьяным, но даже с завязанными глазами. После и вовсе пропадает куда-то в компании молодежи, и Цзян Чэн решает махнуть на него рукой. Выпитое вино бродит в крови, хмель недостаточно силён, чтобы всерьёз затуманить разум, но его хватает, чтобы почувствовать воодушевление и непривычную уверенность в себе. В конце концов, праздник в самом разгаре, Лань Сичэнь еще наверняка не ушел в отведенные ему покои, а следующей возможности поговорить с ним может не представиться еще очень долго. Цзян Чэн окидывает пиршественный зал быстрым взглядом и спускается в сад. Цзэу-цзюнь не любит шумных многолюдных сборищ, и если небеса будут сегодня хоть чуточку благосклонны, то, возможно, его удастся застать где-нибудь вдали от праздничной суеты.       Что ж, иногда судьба и впрямь выполняет желания. Цзян Чэн блуждает по саду без какой-либо системы, и ноги сами выносят его на берег озера, к небольшой изящной беседке. От неожиданности он замирает на месте, широко раскрытыми глазами впиваясь в открывшуюся ему картину. Косые лучи заходящего солнца мягкими золотыми отблесками ложатся на белоснежную кожу Лань Сичэня, зажигают в темных глазах теплые янтарные огоньки. Он что-то негромко говорит стоящему рядом Цзинь Гуанъяо, склонив голову набок. Цзян Чэн видит, как шевелятся губы, но ветер относит слова в сторону. Цзинь Гуанъяо кивает, и на лице его проступает кроткая и нежная улыбка, какой Ляньфан-цзунь никогда не улыбается на людях. Лань Сичэнь улыбается в ответ, протягивает руку и осторожным движением поправляет ему выбившуюся из прически прядь. Цзинь Гуанъяо поднимает на него взгляд, и в его глазах столько нежности и света, что сердце Цзян Чэна ледяным комом обрывается куда-то вниз. Он смотрит, не в силах сделать вдох, как Гуанъяо поворачивает голову и прижимается к запястью Лань Сичэня губами. Лань Сичэнь не отнимает руку, его пальцы скользят по щеке Гуанъяо невесомой лаской, и в груди Цзян Чэна словно раз за разом проворачивается раскаленное лезвие. Кровь бешено стучит в ушах, он с трудом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы и делает несколько неверных шагов назад — до тех пор, пока цветущие кусты не скрывают от него проклятую беседку. Несколько минут стоит неподвижно, до хруста сжимая кулаки, а затем разворачивается и слепо бредет наугад, не разбирая дороги. От запаха пионов кружится голова. Белоснежные соцветия «Сияния средь снегов» издевательски кивают ему с каждой клумбы, и долгие годы, судорожно вскидываясь по ночам от кошмарных снов, он будет чувствовать в воздухе их неотвязный, приторный аромат.       ***       Цзян Чэн не любит бывать в Цинхэ. Угрюмые серые скалы, обрывающиеся бездонными ущельями, и низкое свинцовое небо навевают на него тоску. Однако не явиться на созываемый Верховным заклинателем Совет кланов, значит проявить демонстративное неуважение, и Цзян Чэн приказывает адептам собираться. К тому же в этот раз у его путешествия есть и другая, куда более важная цель. Полгода назад заклинательский мир облетела весть о том, что глава Лань, наконец, покинул свое добровольное уединение и вернулся к управлению делами ордена. Сначала Цзян Чэн уговаривал себя, что после почти пятилетнего затворничества у Цзэу-цзюня много забот, требующих его внимания, потом — никак не мог найти достойного повода для встречи. Он криво усмехается. Что ж, официальный совет — повод более чем достойный. Зал постепенно заполняется. Краем глаза Цзян Чэн замечает белые одежды Гусу Лань, и разворачивается резче, чем собирался. Вэй Ину удивительно идет белое с голубым, кто бы мог подумать, и только неизменная алая лента в волосах ярким язычком пламени вызывающе контрастирует с белоснежными лентами остальных. Вэй Ин спокойно оглядывает зал, взгляд его скользит по делегации из Юньмэна — и уходит дальше, не задерживаясь. Он что-то вполголоса говорит стоящему рядом Лань Ванцзи, кончики губ его приподнимает такая знакомая, лукавая улыбка, что Цзян Чэн вновь, как много лет назад, ощущает в груди отвратительную, тянущую пустоту. Ханьгуан-цзюнь коротко кивает, они разворачиваются и почти сразу пропадают из виду, смешавшись с толпой. Он слышит шепот адептов у себя за спиной, резко разворачивается к ним — и замолкает на полуслове, подавившись воздухом, потому что, наконец, видит главу Лань. Одежды Цзэу-цзюня безупречны, как и всегда, но ни единая синяя нить не нарушает их абсолютной, снежной белизны. Цзян Чэн знает каким-то внутренним, нечеловеческим чутьем, что под изысканно расшитым — белым по белому! — шелком надет простой траурный лен, и в этом знании беззвучно сгорает его последняя надежда. Ненавистный аромат пионов, кажется, мгновенно пропитывает весь воздух в огромном зале. Мертвый Цзинь Гуанъяо издевательски улыбается ему из невообразимой дали, и шрам, оставленный Хэньшэном, отзывается тупой ноющей болью. Лань Сичэнь идет ему навстречу, коротко отвечая на приветствия заклинателей, бледных губ ни разу не касается даже тень былой улыбки, и отвратительное чувство бессилия захлестывает Цзян Чэна с головой. Он знает, что нужно промолчать, ограничившись официальным поклоном, но глаза Лань Сичэня, когда-то столь яркие и живые, сейчас словно подернуты пеплом, и Цзян Чэн не выдерживает.       — Цзэу-цзюнь! Вам не кажется, что столь длительный траур…       В мертвых глазах на мгновение вспыхивает холодный огонь. Плеснувшаяся в пространство сила похожа на порыв ледяного ветра, мгновенно замораживающего воздух в легких, и Цзян Чэн невольно делает шаг назад. Впрочем, эта вспышка столь коротка, что если бы не покалывание Цзыдяня, обеспокоенного выплеском чужой силы, Цзян Чэн решил бы, что ему померещилось. Лицо Лань Сичэня вновь застывает бесстрастной маской, а ледяное молчание, повисшее между ними в воздухе, кажется, можно резать ножом. Наконец бескровные губы размыкаются.       — Не кажется.       Лань Сичэнь делает шаг назад, отточенным жестом складывает руки, слегка склоняет голову в безупречном поклоне.       — Прошу простить, глава Цзян, меня ждут.