Феромоновый капкан

«Прищуривает глаза свои, чтобы придумать коварство; закусывая себе губы, совершает злодейство», — Притчи 16:30

      Когда я была маленькой, я часто думала о смерти. Не то чтобы я думала о ней в положительном ключе, вовсе нет. Я, скорее, думала о ней, как о палаче своих близких.       Мы с родителями тогда жили в трёх часах езды от Денвера. На тот момент моя семья занималась фермерством, а я была единственным ребёнком, правда, ровно до тех пор, пока не родился мой младший брат — Леон. Тогда я верила в Бога и каждую ночь перед сном читала «Отче наш», моля самого Иисуса Христа уберечь моих родных от смерти. Ещё будучи семилетним ребёнком, я, думая об этой проклятой смерти, плакала и, взывая к Богу, просила его забрать мою жизнь взамен на жизни и здоровье всех людей в мире. Смешно и до тошноты глупо. Но откуда ребёнку было известно такое понятие, как перенаселение и уж тем более демография? Вот и я о том же.       Ребёнок, ночами льющий слёзы и умоляющий Бога забрать его, — это не есть признак психологической гармонии. Это дисбаланс, выжженный на его маленькой безгрешной душонке, которой касался разве что армейский ремень отца и угол в гостиной после очередного побега из дома. Я часто сбегала оттуда, часто ссорилась с родителями, а достигнув подросткового периода, и вовсе позволила своим мыслям, зачастую перетекающим в очередной проступок, жить без гнёта совести, поэтому нередким гостем в моей несчастной головушке были идеи о ненависти к собственным родителям, всего-навсего пытающихся уберечь меня от ошибок, о которых потом обычно жалеют. Я была неблагодарной дочерью. Я не заслуживала их любви и по сей день не заслуживаю. Это не самобичевание, не предсмертное покаяние, это самая что ни на есть констатация факта.       Я слишком много боли и разочарований принесла своей семье, а они прощали меня, когда я не могла даже им в глаза смотреть от стыда и ненависти к себе. И я вовсе не напрасно ненавидела себя. Я была дефектом в нашей семье, пятном, которое так неаккуратно «украшало» её членов. Достаточно было в семнадцать лет услышать три заветных слова в кабинете психотерапевта, которые прозвучали, как приговор, как клеймо, от которого не избавит ни один инквизиционный костёр, — пограничное расстройство личности. На этом-то все мои наказания, как частичка воспитательного процесса, закончились, что било куда сильнее армейского ремня, который хранился в шкафу среди отцовских рубашек и брюк. Оно било не по коже, оно било прямо под рёбра, просачиваясь сквозь капилляры и достигая аорты — ближе к сердцу, как можно больнее.       Нескончаемый сонный паралич, а с ним, как верный спутник, галлюцинации, которые всегда вызывали только лишь страх и панику от беспомощности. Не буду скрывать, никакие тренинги не помогали мне разграничить реальность и галлюцинации. Никакое «надавить сбоку на глазное яблоко» и уж тем более «задать вопрос, чтобы услышать эхо или ответ» не были полезны и по-настоящему действенны. Будто мои же галлюцинации обманывали меня, научились обыгрывать.       В рюкзаке раздалось недовольное мяуканье, сопровождавшееся неуклюжим барахтаньем. Из него тотчас показался розоватый носик, а после и большая пушистая морда с яркими зелёными глазами-изумрудами. Подхватив местами грязную сумку обеими руками и прижав её к себе, я вновь вцепилась в пассажирское сиденье автобуса, в котором ехала домой.       Говоря о моём расстройстве: после того, как в моей медицинской карточке начал красоваться заветный диагноз, отношение семьи ко мне в корне изменилось. Ссоры дома заметно поубавились, однако после моей единожды случившейся попытки покончить с собой появилось новое правило: никаких закрытых дверей. Именно тогда-то меня и отвезли к доктору Морган, у которой я наблюдаюсь и по сей день. Конечно, несмотря на проблемы с моим здоровьем, «бегать за мной на задних лапках» никто в семье не собирался, это мне дали понять спустя год после назначения профилактики болезни. Пусть физические наказания и закончились, они сменились психическими, которые назначались родителями неосознанно, оттого и звучали порой как приговор. Ситуация с Алонзо тому пример.       Моя первая галлюцинация оставила заметный след не только на мне. Она выжгла его на всей моей семье.       В тот день я сидела в своей комнате, рисуя плакат по случаю проходящего в школе мероприятия «Скажи наркотикам нет». И вот до моих ушей донёсся чей-то шёпот, позднее перетёкший в озлобленный крик, который исходил из кухни. Спустившись на этаж ниже, где у нас и была расположена кухня, я и увидела виновника крика.       Это был черноглазый старик, наш сосед, чьи седые волосы развевались на ветру, которого в доме не могло быть в принципе, да и на улице в тот день стояла майская жара, и не было ничего, что могло бы вызвать такой сильный ветер. И тем не менее эта странность была, перетекая в ужас, когда сосед, с которым я здоровалась каждый день, вцепился в мои плечи, шипя что-то вроде «Ты скоро ему пригодишься».       Тогда я с испугу вонзила ему карандаш в глаз, а старик с чёрными глазами начал испускать чёрный дым изо рта, бегущий куда-то в вентиляцию. Именно тогда сосед пришёл в себя, придерживая торчащий из глаза карандаш и крича от боли, заметался по кухне, а на наши крики в дом забежал отец, вовремя выключивший газонокосилку. А дальше всё как в тумане — смутно помню допросную, в которой я со слезами доказывала, что видела чёрные глаза и чёрный дым, а после бесконечные врачебные комиссии.       У всего хорошего всегда есть лимит времени. Моё хорошее закончилось в тот день, когда карандаш оказался в глазном яблоке, казалось бы, одержимого соседа. Тогда я и начала сомневаться в том, что меня окружает. Тогда моя жизнь и обернулась в подобие симуляции, где черноглазые люди и другие им подобные существа стали для меня частым явлением.       Быть не в состоянии различить начало и конец граней реальности сродни быть сваленным из собственной жизни в пропасть и при этом падать в неё, казалось, бесконечно. Точно низвергли в Тартар за другое мировоззрение, точно ты давно напрашивался, точно ты заслужил. Но чем — падай и думай. Падай и думай.       — Пропустите, пожалуйста! — прокричал рядом стоящий мужчина средних лет, на что я лишь отвернулась и сильнее вцепилась в спинку кресла у окна, в котором расположилась светловолосая женщина с крупными кудрями, как у девчушки-томбоя.       Мужчина, который до этого обращался ко мне, недовольно фыркнул и обогнул меня, намеренно пихнув локтем в бок, будто это получилось случайно. Я никогда не любила общественный транспорт. Не из-за брезгливости, скорее, из-за нежелательных прикосновений пассажиров, которые то и дело устраивали очередной спектакль посреди салона.       Транспорт размеренно ехал по зазубренному наизусть водителем маршруту, периодически останавливаясь на нужных пассажирам остановках, когда те нажимали на кнопку над раздвижной дверцей «Просьба об остановке», а я считала свисающие со штор пыльные и пропахшие бензином ворсинки бахромы (чем только не займёшь себя, когда под рукой нет наушников), всё так же вцепившаяся в то самое грязное кресло с синей обивкой, на которой хаотично красовались грязно-жёлтые геометрические фигурки, всё с той же белокурой женщиной, что время от времени поглядывала на моё отражение в окне. И я бы дальше считала эти ужасно жёсткие на ощупь ворсинки, из-за которых на пальцах оставалось неприятное шероховатое ощущение, будто ты песок держал в руках или тот же крахмал, если бы не заметила одной очень важной и напрягающей детали, — у женщины, над которой я склонялась, трогая те ворсинки, роняющие зёрна пыли, не было отражения. Оно будто испарилось, а может, я только заметила это и его вообще не было.       Началось. Как же не вовремя…       Я шумно сглотнула подступивший к горлу ком и сомкнула веки настолько плотно, что перед глазами начали появляться пятна различных цветов. Досчитав до десяти, я вновь открыла глаза, но отражение так и не появилось. Тяжело вздохнув, я вновь переключила внимание на пыльные ворсинки, начиная пересчитывать их с самого начала.       Сидящая в кресле женщина заметно напряглась и медленно повернула голову в мою сторону, я же старалась не обращать на неё внимание, однако её поведение само вынудило опустить взгляд на кривую улыбку, которая в буквальном смысле расплывалась до ушей, разрывая кожу на щеках, представляя моему взору сгнившие мышечные ткани, из которых сочилась зловонная жидкость жёлтого цвета. Склеры и роговицы глаз приобрели плотный чёрный оттенок, в котором отражалось моё искажённое гримасой отвращения и ужаса лицо, что так непринуждённо и в какой-то степени робко звало наружу рвотный рефлекс, царапающий гортань. Запах походил на серу, точно, именно на неё. Я не могла спутать его ни с каким другим запахом после той неудачной химической реакции на лабораторной работе в стенах школы.       Пришлось задержать дыхание, чтобы всё содержимое моего желудка не оказалось прямо на заднице стоящего передо мной мужчины в строгом костюме, который, даже не подозревая, что позади него у какой-то девчонки началась паническая атака на почве явления галлюцинации, печатал «трёхметровое» сообщение своей второй половинке с объяснением, почему он задержится «на работе».       Глюк, будто сова, крутил головой на все триста шестьдесят градусов, пока я смотрела на него свысока, дёргая верхним веком, а после, резко замерев и смотря на меня с ядовитой ухмылкой, произнёс:       — Неплохо держишься, но надолго тебя не хватит.       Голова некогда бывшей женщины взорвалась прямо передо мной, раскидывая ошмётки головного мозга и куски черепа прямо в моё лицо, а я, не выдержав, чуть ли не галопом рванула к выходу, агрессивно нажимая на кнопку «Просьба об остановке», не забывая прикрывать ладонью рот, чтобы не проблеваться прямо в автобусе.       Транспорт со скрипом остановился, выплёвывая меня в окутанную туманом улицу прямо в чьи-то объятия, тут же трогаясь с места, свистя ремнём генератора и растворяясь в густой дымке за поворотом. Пассажиры автобуса, сидящие у окон, усталыми взглядами провожали едва ли не зелёную меня, — среди них была всё та же белокурая женщина с кудрями, которая провожала меня слегка обеспокоенным взглядом. Выглядела она уже не обезображено, как-то было в автобусе, и раньше это бы удивило меня, но не сейчас, когда галлюцинации стали нормой и никакие таблетки не могут их заглушить.       — Привет, — улыбнулся парень, в которого я врезалась, когда буквально вываливалась из автобуса, снося всё и всех на своём пути. Он придерживал меня так, чтобы я не клюнула носом в асфальт, потрескавшийся от времени и оказываемой изо дня в день тяжести шагов нескольких сотен людей. Я немедленно оттолкнула незнакомца и, отвернувшись, убрала руку, со слезами на глазах выблёвывая остатки завтрака — единственной пищи, которая побывала в моём желудке за весь день, и чувство беспомощной жалости к себе, последнее из которых следовало засунуть как можно дальше и глубже своего дефективного мозга. — Ты… в порядке? — в голосе моего «героя» заметно слышались нотки беспокойства, которые не вызывали у меня совершенно никаких чувств: ни отвращения, ни спокойствия и уж тем более благодарности.       — В полном, — вытерев губы тыльной стороной ладони, я выпрямилась, попутно натягивая рукава худи на кисти рук и смахивая слёзы с глаз. — Спасибо, — тут же выдала я хотя бы ради приличия и поправила рюкзак с недовольным котом.       — Ты так выбежала из автобуса… я даже думал, случилось что, — «спаситель» не спешил расходиться по своим делам и продолжил диалог: — Ким Уджин.       Недоверчиво посмотрев на представившегося, который имел каштановые волосы и серебряную серьгу в правом ухе в виде луны, я, переминаясь с ноги на ногу от тряски после рвоты, всё же ответила:       — Ви Гаюн. И не смотри на меня так, будто я сейчас рожу́.       — Что? — Уджин неловко взъерошил волосы на затылке, из-за чего мой взгляд привлёк блеск рукоятки пистолета в кобуре, зафиксированного на его правом бедре под длинной тёмной ветровкой из плотной ткани.       — Детектив, что ли? — кивнув на кобуру, я спрятала руки в карман худи, поморщившись от прохлады и влажности воздуха, гуляющей по улице вместе с туманом.       — Да прям, это бутафория, я в театралке учусь, — Уджин, смущаясь, непринуждённо прикрыл пистолет краем ветровки. Видимо, ему надо было бежать, а он продолжал вести со мной «светскую» беседу, которую даже не знал, чем подкрепить, чтобы не стоять, как истукан, поэтому парень шумно вобрал в лёгкие воздуха и задал следующий вопрос: — Классная погода, да?       Улыбнувшись, я кивнула и, посмотрев на грязные носки своих потрёпанных кед, выдала:       — Перестань из вежливости разговаривать со мной, если торопишься. Со мной всё хорошо, правда.       Молодой актёр протянул мне носовой платок, который я неосознанно приняла. Парень чувствовал себя не в своей тарелке — оно и понятно, всё-таки не каждый день знакомишься с блюющей при тебе девушкой. Он определённо запомнил меня надолго.       Мы какое-то время молчали, стоя друг напротив друга. И я не решалась ничего сказать, да и вообще мне нечего было ему сказать, собственно, как и ему мне тоже.       — Может, тебя проводить до дома? Уже поздно, да и тем более тебе одной находиться на улице сейчас опасно, — Уджин сделал шаг мне навстречу и тут же замер, не решаясь прикоснуться к моему локтю, куда и потянулась его рука изначально. Видно, парень довольно тактильный.       Я, наверное, была и не против, не знаю, может, даже безразлична. Когда твоя жизнь полна галлюцинаций и бесконечных лекарств, от которых, честно говоря, пользы никакой, вкус теряется не только к еде, но и к самой жизни. Чувство самосохранения притупляется, а ощущение реальности, вернее, её грань и вовсе стирается. Это ужасно.       Не знаю, почему, но в этот момент мне хотелось согласиться. Уджин выглядел дружелюбно настроенным, да и вообще хотелось уже хоть какого-нибудь разнообразия в своей жизни. Мне оставалось только надеяться, что этот парень не был плодом моего воображения.       И только я открыла рот, чтобы дать свой положительный ответ, как боковым зрением уловила её — хрупкую бледную женщину, идущую, нет, даже парящую в нашу сторону. Я вмиг поджала губы и поправила лямки с рюкзака, в котором шипел мой кот. Её длинные волосы безжизненно струились по её впалой груди; вечерний ветер их никак не касался, будто она была в каком-то вакууме, недосягаемом для местных потоков жизни. Эта женщина просто приближалась к нам, не издавая ни звука. И было в этом что-то по-своему угрожающее.       Я напряглась всем телом. В этот момент так не хотелось показывать Уджину свои странности. Хотелось хотя бы притвориться нормальной, несмотря на то, что таковой я и не являлась. Ким стоял напротив меня на расстоянии вытянутой руки, а эта женщина вот-вот должна была пройти между нами и, уверена, устроить мне встряску. Однако, прежде чем она оказалась между нами, Уджин, сфокусировав взгляд на ней, сделал шаг назад, как бы пропуская. Моё сердце вмиг пропустило удар, а дыхание участилось, стоило только допетрить, что он только что сделал.       Я в очередной раз не верила собственным глазам. Ким Уджин увидел её — эту женщину, похожую на призрак, и которая точно была частью моих галлюцинаций, иначе я не могла объяснить тот факт, почему от её присутствия резко стало холодно, да настолько, что изо рта шёл пар.       Наши с Уджином взгляды пересеклись, и я было открыла рот, чтобы задать вопрос, но он не дал мне проронить и слов, начиная медленно, едва заметно, качать головой из стороны в сторону. А потому я беззвучно, одними губами спросила:       — Ты тоже можешь её видеть?       Но ответа от парня не последовало. Он, посмотрев вслед уже исчезнувшей женщине, резко, чуть ли не бегом, пошёл прочь, а когда я попыталась нагнать его, и вовсе перешёл на бег, оставляя меня без шансов сравняться с ним, чтобы задать кучу вопросов.       Выходит, я не одна такая? И либо Уджин тоже сумасшедший, либо с ума сошли вовсе не мы.