Невозможно

Родерих говорит, что у них ничего не может быть. У него – консерватора, который если и позволит себе влюбиться, то только в кого-то такого же манерного и воспитанного, как он сам – в голове не укладывался факт того, что он впускает в свою жизнь взбалмошного, резкого Гилберта. Он вокруг себя устраивает анархию, под собственное фальшивое пение танцует на чужих костях и белым платочком над головой машет, всегда прямо в глаза смотрит, издевательски, и если чего-то хочет – обязательно получает, словно капризный ребенок. Сотканный из пугающей ярости, из изощренного насилия, не проигрывает, не идет на уступки, не показывает слабостей, вместо улыбки его губы сами в кривом оскале растягиваются – такие создания, даже не люди, либо до исступления заставляют бояться, либо притягивают своей харизмой самых отчаянных. Вот только с австрийцем Гилберт почему-то так себя не ведет. Он, оказывается, может быть на удивление спокойным, и способен не присваивать все себе, как хищный завоеватель. В доме Родериха ни одной вещи сломано не было, ему ни разу не пытались присвоить статус собственности, мол, «мое и все», приходит – когда можно, уходит по первой же просьбе, ничего не требует, ничего не фантазирует, тему будущего не поднимает совсем. Он, когда в Вене находится, из воплощения всего самого опасного, заключенного в не таком уж и большом теле, превращается то ли в кота, то ли в еще какую независимую зверушку, которая поласкаться не против, но в ответ безоговорочной преданности не требует. Родерих говорит, что у них ничего не может быть даже тогда, когда Гилберт приносит ему завтрак в постель. Все по канонам – горячий кофе, несколько вафель, политых шоколадом, фрукты. В первый раз это приятно удивляет, и утро начинается с хорошей ноты, ничего, кроме благодарностей, немец в свой адрес не слышит. Родерих говорит, что у них ничего не может быть тогда, когда Гилберт начинает приносить ему завтраки каждый день. Дело то, собственно, даже не в них. Таких мелочей все больше с каждым днем, они уже в привычку входят. Гилберт на свои деньги покупает продукты каждый вторник и четверг, пытается помочь в выпечке, если австриец берется за приготовление чего-нибудь сладкого, без каких-либо предрассудков занимается стиркой и некоторыми другими домашними делами, даже помогает разбираться с бумажной волокитой – приходит в рабочий кабинет, со спины становится, подбородок на напряженное плечо кладет и тихо что-то советует. Родерих никогда не спрашивает, зачем Гилберту все это, и просто принимает помощь. Они иногда целуются. Когда на кухне после готовки вдвоем остаются – Гилберт утыкается носом в пропахшие каким-то очередным замысловатым тортиком волосы австрийца, горячие ладони кладет на предплечья, и целует в затылок. Когда после игры на рояле у Родериха пальцы согнуться не могут – Гилберт притягивает его руки к себе и касается губами то подушечек, то костяшек, совсем невесомо, прикрыв глаза. У него ресницы в такие моменты подрагивают, Родерих совсем недавно стал замечать. Когда после долгого, нудного, морально тяжелого заседания в правительстве у австрийца не остается абсолютно никаких сил, будто на встрече с дементорами побывал – Гилберт усаживает его в просторной гостевой комнате, берет лицо в ладони и расцеловывает щеки, нос, даже губы иногда, да еще и в перерывах говорит, какой он, Родерих, молодец, все выдержал, все вытерпел. Родерих говорит, что у них ничего не может быть тогда, когда Гилберт целует его обнаженную спину, задерживаясь на каждой родинке. По позвонкам проходится потрескавшимися губами, пересчитывает пальцами ребра, каждое невольно вздрагивание компенсируя поцелуем в плечо, и прижимается щекой к лопатке, выслушивая, что из этих отношений не получится чего-то серьёзного, что это – первый и последний раз. Правда, у них каждый раз становится первым и последним. Даже по гороскопу они не совместимы. Каким-то пятничным вечером Родерих, увлекшийся книгой, не сразу замечает, что Гилберт, листавший рядом какие-то антинаучные статьи в телефоне, вдруг резко меняется в лице. На словах – несдержанно возмущается, не конкретизируя, что же его так задело, а на деле выглядит как поникший щенок, у него эта печаль в глазах читается. Долго выпытывать что же случилось не приходится – одного вопроса достаточно, чтобы немец раздраженно начал рассказывать о том, что звезды не могут что-то в людских жизнях определять, что астрология – бред, и что вполне себе совместимы Скорпион с Козерогом, просто постараться надо. Да и, вообще, не верит он в гороскопы, там все врут. На вопрос почему же тогда он в это полез, раз «не верит», Гилберт ничего не отвечает. Молчит, глаза закатывает. Австриец тогда мысленно нарекает его ребенком, который хотел утвердиться хотя бы за счёт статей, написанных людьми с очень богатой фантазией, но в итоге лишь разочаровался, и сейчас вот сидит, злится. «Врут, конечно. Все врут.» – но почему-то он его тогда поддерживает, устало покачав головой и пересев поближе. Дни постепенно сливаются в одно целое. Чередуются между собой готовка, домашние дела, прогулки, изнуряющая работа, долгие, порой бессмысленные разговоры, завтраки в постель и секс. Все кажется таким правильным, таким жизненно необходимым, что вот уже незамеченным остается факт того, что Гилберт в австрийском доме уже полтора месяца без перерыва живет. В себя помогает прийти только звонок Людвига, который все же беспокоился – не могут же так часто переносить рейсы из Вены в Берлин, да и паспорт невозможно постоянно забывать. Он, когда не слышит в ответ правдивых отмазок по поводу того, чего это Родерих терпит прусскую компанию так долго, больше вопросов не задает – хоть и юн, но все понимает, да и вмешиваться в чужую личную жизнь не планирует. Просит только осторожней быть, и говорит, что надеется на благоразумие обоих мужчин. А австриец после звонка еще минуту в себя прийти не может. Осознает, брови к переносице сосредоточенно сводит, даже очки снимает. Это как, получается.. У него уже как минимум полтора месяца настоящий роман с настоящим мужчиной? А правильно ли это? А к чему это может привести? А если кто-то узнает? А если кто-то поймет?.. А не будет ли слишком больно, когда все закончится? Из раздумий вырывает прикосновение к руке теплых пальцев. Гилберт будничным тоном спрашивает, кто звонил, и, видимо, совершенно не волнуется о том, к чему приведут их отношения. Расслабленно улыбается, как обычно, и смотрит так, что мысленно австриец исправляет в последней фразе «когда» на «если». Родерих прекращает говорить, что между ними ничего и быть не может. Не отвечает, правда, на вопрос – почему так резко из лексикона исчезла это излюбленная фразочка, но его действия показывают, что теперь все будет по-другому. Что теперь наконец он готов признать, что невозможное – возможно.