meow-meow, Richie

Я давно уже перестал жить. Перестал делать что-то, чтобы мне стало легче. Я просто плетусь по дороге, не зная, куда она меня заведёт. Вообще, ощущение, будто я был обречён с самого рождения, ибо в день, когда я осознал себя, все уже начало идти не по плану. Вспомнить тот мой пятый день рождения, когда вместо того, чтобы задуть свечи на торте, я спросил маму, обрету ли я смысл жизни, если задую свечи, или мне всегда придётся страдать. Все тогда были в шоке, а я не понимал, почему мама ничего не ответила. Нет ведь ничего сложно в этом вопросе: в чем же смысл? Понятия не имею, если честно. И я всегда был странным. Не из серии типа «крутой странный чел», а вот именно по дебильному странный. Как и у всех фриков, у меня никогда не было друзей. Но были чуваки с улицы, с которыми я по какой-то неведомой причине скорешился. Они то и привнесли в мою жизнь хоть какой-то смысл, ну знаете, нужно же думать, где достать новую дозу и как потом расплачиваться. Честно, не помню, когда я вообще попробовал наркотики, но это стало моей точкой невозврата. В тот день вся моя странность и бессмысленность жизни обрели какой-то новый уровень. Сначала я скрывал это: родители у меня не то, чтобы богатые, но у нас дома были вещи, имеющие реальную цену, которые я втихаря тырил и продавал. Зачем? Да чтобы уйти от реальности. Я никогда не чувствовал себя в «своей тарелке», вечно будто на обочину выброшенный. А тут наркота — приятная эйфория, забвение, пустота, заполоняющая другую пустоту, опять же этот гребанный смысл, ну или его иллюзия, но в таком состоянии как-то особо не задумываешься об этом, тебе приятно просто от того, что в твоей жизни хоть что-то происходит. Дойдя до момента, когда скрывать становилось все сложнее (потому что, ну знаете, эти стеклянные глаза и дебильная улыбка очень бросаются), а продавать было уже нечего, мать пихнула меня в лечебницу. Но я оттуда сбежал. И вот он я-наркоман со стажем в свои двадцать три, который не имеет ничего, кроме своего бренного тела. Шатаюсь по улицам, блюю в кусты, сплю на лавках и ворую у стариков. Это именно то, о чем я всегда мечтал. В таком состоянии никогда не задумываешься о нормах морали, ты готов на все ради новой дозы и старики — не самое страшное. Вернее, красть у них не самое страшное. А вот спать с ними страшно: мало ли, вдруг перестараешься, потом обвинят в убийстве. И они не всегда дают деньги, приходится их оглушать. Короче, я уже забыл о всяком стыде или приличиях, мне все равно, кто ты или что ты, если у тебя есть деньги, я сделаю все, чтобы забрать их. Каждый день начинается одинаково: я без сил стою, облокотившись о стену какого-нибудь магазина или бара, судорожно затягиваюсь сигаретой, ибо все свои запасы на «неделю» я выдул в прошедшую ночь, и пытаюсь не сдохнуть, пока все мышцы стягиваются в один узел, а кости будто на маленькие куски распадаются. Этот день не является исключением. — Тозиер? Ты что ли? Послышался до боли знакомый голос, такой нежный, но в то же время дико раздражающий. Я сразу понял, кто это был. Беверли Марш, мой брат по несчастью, хах. Она была одной из тех уличных чуваков, с которыми мы начали ширяться. Нам было по четырнадцать, когда мы попробовали «это» впервые. Никто не воспринимал наркоту всерьёз, это был лишь способ развлечься. А с Беверли только и развлекайся, она сводила с ума всех. Но не меня, нет, я относился к ней как к своему бро. Это ее очень бесило и она упорно старалась завладеть моим вниманием. Сначала мы просто сосались под кайфом, было прикольно, но дальше поцелуев дело не заходило. У нас у обоих не было никакого сексуального влечения друг к другу, хотя я вообще не знаю, она была странной девушкой, чувства ее были под замком. Но когда нам исполнилось шестнадцать, она решила подарить мне «праздничный дружеский минет», так она это назвала, да. Поцелуи перешли в регулярный секс, тоже по дружбе, я так думаю. Я ей говорил, что наш секс ни к чему не приведёт и что мне от неё ничего не нужно, но она лишь мило улыбалась, целовала меня в лоб и говорила: «Тозиер, мне тоже ничего не нужно.», но я то знал, что это не так. Ей бы куда больше подошёл этот Билл Денбро, ну или Бен Хенском, они ж текли по ней, готовы были дарить любовь и тепло, и им даже наркота не нужна была, чтобы восхищаться ею. Но Бев была такой упрямой, она хотела заполучить внимание всех, а если не получалось, то она добивалась этого любыми путями. Обдумывая все это, я и забыл, что она то стоит передо мной. А я пожираю взглядом свои ботинки. — Эй, Тозиер? Ты нормально? Это ж я Б… — Привет, Бев. Я ещё не настолько сильно сторчался, чтобы не узнать тебя блин. Подняв глаза, я увидел эту красотку. Да, она без преувеличения была сногсшибательной девушкой. Эти огненные кудри, мягко спадающие на хрупкие плечи, которые покрыты веснушками; этот аккуратный носик, тоже весь в канапушках; прекрасные изумрудные глаза и алые, как розы, губы. Эта ангельская красота совсем не вязалась с тем, какой образ жизни вела Марш, но несмотря на весь ее бэкграунд, она не потеряла своей притягательности. — Выглядишь хреново. — Спасибо. — Хах, чего ты такой угрюмый то, разве не рад увидеть меня? — Ох, Бев, ты издеваешься? Ты видишь в каком я состоянии? А кто виноват, не смекаешь? Никто никого виноватым не считает, я просто злой. — Да ладно, ты не считаешь меня виноватой, я ж знаю. Чего, на дозу не хватает? Хочешь? — она достала пакетик с известным всем содержимым и совсем невинно улыбнулась. Конечно я хотел, но принимать это с ней… — Нет, убери. Легавые тут снуют. — Ой да лаааадно, — протянула эта лиса, прекрасно зная, что отпор давать я сейчас не в силе, — пошли, вспомним прошлое. Ты хоть расскажешь, чем занимаешься. — По мне прям не видно. Нахера я тебе, оставь меня в покое, я не хочу принимать с тобой. — но тонкая рука уже обхватила мою и тянула в каком-то неизвестном мне направлении. — Рич, да ладно тебе. — Не, я серьезно. Не надо. — Ну ок, давай просто пройдёмся. Вспомним былое. Я как-то совсем не в состоянии ходить, но это все же лучше, чем быть прибитым к стене и ждать, пока легавые снова запихают меня в обезьянник. Хотя, это не так уж и плохо, там иногда могут покормить, а иногда и дозу за полцены найти можно. Но я все же пройдусь с Бев, соскучился я по этой сучке, если честно. Мы оба знаем, чем закончится эта прогулка, наши «прогулки» всегда кончались одним и тем же. Но я не мог отвергнуть единственного человека, который хотел моего общества, хоть и не понятно, зачем. Остальные давно уже и думать забыли обо мне, они все общались между собой, но меня никто не трогал. Кроме Беверли. Она была чем-то типа нити, которая связывала меня с реальным миром. Когда мы гуляем, Бев всегда рассказывает мне про этих чуваков. Про неудачников. Так мы назвали себя. Наш клуб, в котором мы делали то, что хотели и никто нам этого запретить не мог. Я вот говорю только про наркоту, но ведь были и хорошие моменты, нам правда было весело вместе, мы постоянно были рядом друг с другом. Я не называю их друзьями, но тогда они ими и были. Они были моими единственными близкими друзьями. Но наркота все попортила. Когда мы выросли, все неудачники решили взяться за ум. Все, кроме меня. После окончания школы, ребята начали поступать в университеты, кто-то из них даже работал попутно. Про наркотики они забыли, но тогда они ещё могли мне доверять и мы изредка все же собиралась, чтобы «вспомнить былое», покурить травку, выпить пива и просто расслабиться. Правда каждый раз после таких посиделок кто-то из них просыпался без кошелька, а меня рядом уже не было. Когда они прочухали, в чем дело, собираться мы перестали. Тогда я начал просить у них взаймы (спойлер: деньги я не отдавал). Но терпению пришёл конец. Стэн перестал общаться со мной сразу же после окончания школы, ибо он уже тогда понимал, что лучше дела со мной не иметь. Потом Билл перестал отвечать на мои звонки. И Бен с ним заодно. До последнего держался Майк, славный парень. Он как-то даже в церковь меня приглашал и договорился с кем-то, чтобы я там пожил немного (он надеялся, что служба на меня подействует, наивный). Но когда я чуть не спалил церковь, пытаясь дрожащими руками зажечь спичку, чтобы произвести некие манипуляции, ну, знаете, с ложечкой и жгутом, он хлопнул дверью перед моим лицом. Ну, ему на глаза я сам решил не попадаться. Может наркоманы и последние отморозки, но перед Майком мне правда стыдно. Пока я вспоминал все мудачества, которые сделал для «неудачников», Марш уже закончила рассказ о прекрасной жизни Билла и начала говорить о Стэне. Вот парниша поступил в университет, в который мечтал поступить, учится, радуется жизни, вроде даже не наркоманит. Круто же, почему я так не могу? Тупой вопрос конечно. Я вообще часто задаю себе этот вопрос. Почему у меня не получается начать жить нормально, почему я вечно пытаюсь умереть, а потом пытаюсь выжить, когда уже эти гонки кончатся? Но я прекрасно понимаю, что я просто рождён таким, бракованный, вот и все на этом. — Блин, ты слушаешь меня вообще? — Да, слушаю. Но мне как-то не очень интересно, да и неприятно, знаешь ли. Все такие молодцы, один я тут вот на обочине жизни. Расскажи о себе хоть, у тебя жизнь не хуже моей. — Ах, да, — Бев резко остановилась и уставилась в пол,— я об этом и хотела поговорить, для этого и искала. Зайти не хочешь? Чай? — Ну, идти мне все равно некуда. Как-то настораживает меня такое поведение подружки. Она обычно говорит о себе только поверхностно, с кем спит и за сколько, а тут так основательно. Странно. — Ну, Марш, ты все-таки затащила меня в свою нору, обманула и затащила. Давай, — я плюхнулся на диван, — тащи волшебную пыльцу. Или у нас другой сценарий? — она реально пугает, стоит, мнётся у двери. — Другой. Сегодня я правда хотела только поговорить. — О как. И о чем же? — О жизни. — Чего? — Что ты собираешься делать? Как жить будешь? — она подошла и села рядом со мной. — Нет. Нетнетнетнет. Только не это. И только не ты. — я соскочил с дивана и, покачивая головой, начал ходить по комнате. — Рич, молю, послушай. Ведь все можно изменить, мы можем… — Что? Что мы можем? Что ты мне предлагаешь, мать твою? Найти себе богатого папика, выйти за него замуж? Или, может, к Богу придти? — я без дозы уже 8 часов, я не ел, не спал, я хочу ссать, а она мне своими тупыми разговорами голову забивает. Я готов ее убить, серьезно. Лучше б в обезьяннике сидел. — А что если и так, Рич? Что, если единственный выход — придти к Богу? Давай хотя бы попробуем? А? Пож… — Марш, ты издеваешься что ли? О чем ты? Попробуем что? В церковь сходить? — Да. — на ее лице не дрогнула ни одна мышца, так серьезно и спокойно она это сказала, будто мы каждый день о Боге говорим. — Боже, ты что, уверовала что ли? В секту подалась? Теперь меня затащить пытаешься? — Рич, нам помощь нужна. Я не заставляю верить, просто сходи со мной. Один раз. — Нет. Я в церковь ни ногой. Да и что я там потерял? — Возможно, нам там помогут. — Э, как? Проповедь прочитают? Беверли, не беси. Я без дозы восьмой час, мне не проповедь нужна. — Ричи, пожалуйста… — она встала, подошла ко мне, протянула руку и тут я… я просто сейчас взорвусь к херам собачьим. Какого, блин, лешего, притащила меня к себе и втирает дрянь какую-то. — Ахах, считаешь, что ты достойна прощения? Не смей трогать меня. Думаешь, что помолишься и все грехи улетучатся? Так думаешь, да? — Рич, послушай. — Заткнись. Я долго терпел. Но ты, ты сама меня притащила к себе. Я сказал, что не в состоянии, но ты продолжила, так что слушай. Никто тебя не простит. Мы гнилые, все полностью прогнило изнутри, понимаешь? Нет ничего святого ни в тебе, ни, тем более, во мне. Господи, Беверли, ты гребанная шлюха, спишь с кем и где попало, сосешь у каждого, кто предложит хотя бы доллар. Ты думаешь, что достойна чего-то, кроме ада? Если и существует что-то, то мы точно не в раю будем и твои жалкие попытки измениться просто смешные. Ты считаешь се… — Достаточно. Убирайся. — Ха, правда больно кусается. — Убирайся, я сказала. Убирайся и больше никогда не появляйся в моей жизни. Самое ужасное, Ричи, самое страшное то, что ты отказываешься даже пытаться как-то изменить свою жизнь. Ты вечно ноешь, что все вокруг тебя кинули, что ты несчастный и что жизнь к тебе несправедлива, но ты такой огромный мудень, каких свет не видывал. Тебе даётся шанс, а ты так погряз в жалости к себе, что готов отвергнуть единственного человека, который любит тебя, ради того, чтобы просто не переставать ныть и ненавидеть всех вокруг. — Ой, простите, что задел чувства верующих. Я не… — Уходи. — Бев, я. — Иди. Иди к чёртовой матери. И не приближайся больше ко мне. Окей, больно надо было. Хлопать дверью не нужно было, но все равно. Сама виновата. Хотя, в чем она виновата, она лишь помочь хочет. А я отверг и ее, теперь у меня точно никого не осталось. Ужас.