Бери — не хочу

— Ты животное. Мерзкое и бескультурное животное. Говорит одно, а поступает по-другому. Ненавидя каждой клеточкой тела, Зеницу покорно прогибается, скулит и хнычет, когда Иноске грубо вдавливает его в матрас. Рычание и укусы, синяки и кровоподтёки, восторг и пренебрежние. Солёная влага по всему телу и сладкие пряные губы. Прогибаться под Иноске выходит так же естественно, как дышать, и забываться в его жарких и напористых объятиях, больше похожих на удушение, нравится до безумия, до отключки и пламенеющей эйфории, разливающейся по телу горячим плавким железом. Руки в лихорадке тянутся к несправедливо прекрасному лицу, обрамлённому сальными тёмно-синими прядями. Не прикасаться к точеным скулам не получается. Зеницу хочет видеть и ощущать Иноске. Хочет много, всё и сразу, больше, чем может только получить. Чтобы «бери — не хочу!» и крышесносное чувство вперемешку с цветными кругами под веками. Касайся. Рви зубами. Бей. Подавляй. Люби. И потом плачет поутру, потому что мало ему сумбурных ночей в гремучем коктейле желаний-инстинктов, потому что Иноске не меняется с рассветом, как был животным, так и остался. Зеницу правда не понимает, что не так. Почему его откровенно оглушает такое жестокое на грани душевного надлома отношение ночью, доводя до эйфории, и почему днём оно же столь сильно и неотвратимо вводит в пучины безысходной надежды. Что его не устраивает? Чего он ожидает? Это Иноске. Всегда одинаковый, без фальши и двуличности, простой как две копейки. Зверски грубый и безотказный в любое время. И отчего-то всё равно хочется, чтобы хоть раз, один, блять, единственный раз, тот положил ему аккуратно ладонь на плечо, нежно прижал к себе, сказал что-то несвойственно ласковое. Не плачь. Всё будет хорошо. Я тебя люблю. Зеницу не дурак, знает, что не было и нет никакой красивой романтичной обертки, изначально предложили лишь секс и вечную пикировку под соусом из полушутливых побоев, потому как Иноске просто иначе не умеет. Не заложено природой и воспитанием быть хорошим и внимательным, поэтому терпи и кушай то, что дают. Агацума терпит, упивается, чуть ли не захлебываясь, давится-давится-давится до рвоты в попытках обрести иммунитет и хотя бы какое-то подобие безразличности. По итогу, сколько бы он не хорохорился и не воздвигал между ними стены напускного равнодушия, мол, и так нормально, так сойдёт, заебись вообще, сердце у него воет и убивается об острые осколки ребёр и бесчувственность. Иноске похер, Зеницу — нет. В простынях путается, прилипает к ним телом, душой прикипает непозволительно к тому, к кому вообще не стоит. Зеницу задыхается, загибается, сгорает в страсти и жаждет чего-то человеческого и обычного. Отношений, например. Слов. Клятв. То, чего голодное и бездумное животное дать ему не в силах. Иноске простодушно пихает ему всего себя, буквально на раскрытой ладони преподносит, пока сам же берёт себе по праву короля причитающееся, ни разу не ласково кусая, хватая, сжимая. Иноске словно говорит: «Возьми, на! Всё твоё! Бери — не хочу!» А Зеницу и правда не хочет.