Мы разбиваемся

— Серябкина, ёб твою мать, ты где? — пискляво вопит Шашина в голосовое. Будто не она работает с этой самой Серябкиной уже который год, прекрасно зная, что та стабильно появляется за 15 минут до выхода. Краткое «подъезжаю» в ответ; нервный взгляд в сторону водителя, который лишь пожимает плечами, указывая подбородком на столпотворение машин впереди. Оля прикрывает глаза, стараясь отвлечься от суеты. Именно отвлечься, потому что попытки настроиться, собрать мысли в кучу перед выступлением тщетны — знает, не старается больше. Ей незачем успокоительные и лепет трясущихся девочек. Ей незачем ехать на очередной корпоратив, ведь пыльный диплом переводчика все ещё в полке. Серябкина вздрагивает, когда в голову резко ударяет пара новых строчек. Она пополняет заметки, хватаясь за мысли, ищет беглым взглядом подходящие слова в крупных дождевых каплях на тонированном окне. Бубнит под нос, не замечая, как авто паркуется у назначенного пункта. — Дай угадаю, пробки? — с саркастической улыбкой подскакивает Фаворская с костюмом в руках, но в ответ получает настолько раздражённый взгляд, что на секунду замирает. Оля молча одевается, обводит пухлые губы в собственное косметическое зеркальце и вскользь подмигивает потерянным девочкам, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. Сцена освещена слишком ярким светом, в искусственных лучах которого можно сгореть; сгореть в лучах которого Оля надеется. Но ею неожиданно овладевает дерзкий холод. Холод и страх. Пугает вовсе не пыльная сцена затхлого клуба, остатки воздуха в котором, кажется, полностью пропитались дешёвым никотином, и вовсе не то, что полупьяный смазливый паренёк, стоящий впереди, обязательно попытается найти её после концерта, дабы в нахальной манере выпросить номер. Привыкла. Ко всему привыкла. Но неизвестная до этих пор колющая пустота раздаётся эхом во все конечности. Организм Серябкиной старается заполнить эту самую пустоту строчками песен, которые коброй-болью забираются куда-то под рёбра. Кончики пальцев неприятно щиплет, когда их касается не её рука. Оля в панике. Неконтролируемая дрожь бьёт все тело так, что ладонь выскальзывает из ледяной Полининой кисти. Оле хочется прыгнуть со сцены и разбиться вдребезги. Оле не хочется петь, когда её нет рядом. Оле не хочется жить, когда её нет рядом.                                                   

***

*можешь приехать?* Может. Оля может всё, кроме краткого отказа в ответ. Дождливый понедельник нагоняет страшную тоску; Серябкина рисует на запотевшем окне такси неизвестные рисунки. Груз напряжения растёт с каждым метром, что приближает её к дому Лены. Мокрый асфальт незнакомо хрустит под ногами на знакомой территории. В окне на третьем этаже горит тёплый свет и телевизор без особой надобности транслирует какую-то передачу. Поднять взгляд выше, на голубоватый стеклопакет, нет сил. Вдруг она смотрит? А вдруг нет? В подъезде пахнет сыростью; краска со стен крошится вместе с бессмысленными рисунками чёрным маркером. Оля чувствует, как с каждым этажом пространство вокруг неё сужается, словно превращаясь в вакуум. Голова идёт кругом, — то ли от шатающегося лифта, то ли от собственного потерянного отражения в заплёванном зеркале. Нужная дверь приоткрыта, неуверенно ожидая гостя. Оле хочется броситься в лестничный пролёт, чтобы не выглядеть столь жалко, прибегая на первый зов. Ударить кулаком в небольшое окно и прыгнуть прочь. Но она шагает увереннее, — будто её там ждут, — цепляется за ручку двери и сжимает челюсти, боясь прогнать нужные слова. Проходит, осторожно щёлкая замком. Но встречает её вновь оглушающая тишина и потревоженная собака в квартире напротив. Темникова стоит в небольшой кухне у окна. На белом подоконнике дешёвая ваза с искуственными выцветшими лилиями и, кажется, давно опустевшая пачка сигарет. Лена дёргает уголком губ, пытаясь воспроизвести что-то похожее на естественную улыбку и делает глоток чая, запах которого вызывает у Оли рвотный рефлекс. Серябкина ненавидит бергамот. Ненавидит всё, что хоть как-то напоминает ей о Лене. Взгляд коньячных глаз, радужка которых пропиталась ядовитой горечью, разбивается об острые плечи Темиковой, которая выглядит чересчур воздушно, продолжая старательно вглядываться в пустеющий двор. Она ждала, что я заберусь по водосточной трубе? Она ждала? На Лене идеально белая безразмерная футболка, фарфоровая чашка в тонких пальцах и упёртый в пол взгляд. Будто Серябкиной здесь нет. Будто Оля — нелепая декорация в этой блядской комнате с оливковыми стенами. Слепое молчание появляется тогда, когда людям нечего сказать, либо — хочется сказать слишком много. Но Оля молчит от страха. На мгновение ей кажется, что она — больная сумасшедшая, выдумавшая всё, вплоть до их знакомства. Пространство давит. Горячая чашка больно обжигает кожу, но Темникова не подаёт виду, купая бирюзовый взгляд в мелких трещинках ламината. — У тебя есть кто-то? — вопрос летит в сторону Ольги вопреки всем законам физики отрицательно заряженным ядром. Неожиданно. Резко. Взрыв понесёт за собой неминуемую катастрофу; Темникова с фальшивым любопытством молниеносно поднимает глаза в сторону объекта атаки. Оля криво усмехается, с едва заметным укором глядя на Лену. Заготовленные фразы тотчас вылетают в приоткрытый рот, когда Серябкина пытается поглубже вдохнуть. Оля чувствует дикое желание бросить что-то в стену, желательно зацепив Темникову крохотным осколком и, отчаянно фыркнув, покинуть квартиру, даже не хлопая дверью. Но Лена смотрит. Смотрит пристально. Смотрит так, словно ответ на этот вопрос сейчас значит больше, чем вся её дальнейшая жизнь. — Нет, — сухо бросает Серябкина, сглотнув весь ворох грубых ответов. Лена ядовито улыбается, прерывая зрительный контакт. Оля выдыхает, выбравшись из плена больших чёрных зрачков. За окном начинает сыпать мокрый снег, играясь с суровым западным ветром, и Лена, наконец, открывает окно. Тёмные, в аккурат завитые пряди мягко слетают с плеч. Темникова зажимает в бледных губах сигарету, изящно вытянутую из помятой пачки столетней давности, делает затяжку и небрежно роняет остатки вниз. Лена не курит. Она теперь другая. Настоящая, правильная, поступающая так, как считает нужным. Непоколебимая. Ей всё играет на руку, — даже вибрация во всём Олином теле, слышная отсюда, — это не может быть неприятно. Чтобы зацепить Серябкину по-настоящему, ей когда-то понадобилось несколько недель, сейчас — одна колкая фраза, брошенная ради сладкой ответной реакции. Лена всё ещё живёт в потрёпанном сердце; и убеждаться в этом раз за разом необходимо так же, как новая доза наркоману. Темникова самовлюблённая бездушная эгоистка. Темникова — маленькая девочка, напрочь запутавшаяся в собственном «я». Сердце стучит быстрее, — предатель—, норовясь проломить хрупкие кости, когда Оля спешно сокращает дистанцию, подходя почти вплотную; робко касается кисти. Желание поджечь новую сигарету растёт с каждой секундой. Желание ногтями вцепиться в мягкую ладонь растёт ещё быстрее. Древесный запах духов сливается с нотками цветочного шампуня, и от этой смеси у Лены крышу сносит. Аромат оседает на белой футболке, светлом тюле, мебели. Присутствие п р о ш л о г о оседает на плевру лёгких, которые хочется выплюнуть. — Я не могу без тебя, — тонет в шуме клаксона. Серябкина целует не так, как раньше; робко касается сухих губ, цепляется пальцами за острые скулы, словно боится потерять гравитацию. Оля смелая, внутри неё необыкновенная сила, заставляющая идти до конца даже тогда, когда самый близкий человек стирает её грязным ластиком со всех страниц; заставляет идти к этому самому человеку. Лена же — жалкая трусиха, по ночам в сотый раз делающая вывод, что шоу-биз всё-так не её стезя. Их могут заметить люди — думает про себя Темникова, истерично перебирая чужие пальцы. Она также уговаривает себя думать, что поступит, как надо; на самом деле, всё равно поступит так, как правильно. И от этого коробящего душу понимания кожа щёк больно искусанна изнутри. Темникова божится не набирать выученный наизусть номер, избегает любых вопросов о них, ныряет с головой в новую жизнь. Лене нужна популярность и обсуждаемость. Лене нужно пробиться, зазвучать, сделать, наконец, глоток свежего воздуха, не заражённого ядовитыми наставлениями Фадеева. Но в той новой жизни, кажется, совсем нечем дышать. Кислород изъяли, вычеркнули из таблицы Менделеева. Темникова собственной рукой вычеркнула, теперь зачем-то выныривая за новым вдохом. У Оли всё по-прежнему банально просто. Ей нужна Лена, — уставшая, в аляпистых шмотках, с потёкшим макияжем и скомканными смольными волосами, — её Лена. Она кричит об этом в песнях, стихах, интервью, их общему фото в рамке. Серябкиной хочется, чтобы та называла его её именем, злилась, чувствовала хоть что-нибудь, в чём Оля смогла бы прочесть обрывки прошлых чувств.

***

— Увидимся, — бросает Серябкина, хлопая дверью собственного авто. В машине мягкий аромат из покачивающегося на зеркале пузырька с красной жидкостью; долгожданное спокойствие. Оля устало листает список входящих вызовов, в поиске номера, который можно без труда набрать на память. Она не звонила ей со дня их последней встречи, прошёл почти месяц, — надо набрать, вдруг что-то случилось, и дело вовсе не в желании услышать родной голос. Серябкина нажимает на иконку вызова, тяжело сглатывая. Длинные гудки тянутся дольше, чем обычно, после сменяясь короткими, немного резкими. Звонок обрывается. Абонент недоступен. Немая тишина в динамике намекает, что повторный вызов совсем ни к чему. Оля роняет на цветную ветровку неконтролируемый поток слёз, разгоняя машину до неприлично быстрой скорости, открывает настежь окно. Холодный ветер удушающе сковывает горло; Серябкина не пытается сделать новый вдох.