Дом, в котором...

      Зима прошла быстро и почти незаметно. Было очень холодно, тучи почти не сходили с неба, но вместо снега постоянно шел дождь. На улицу никто не выходил, всеобщим центром общественной жизни стали коридоры и спальни. Все ходили друг к другу в гости, в коридорах расстилались палатки, ни один день не проходил без всеобщих попоек и драк. Но все они были мелкими и повседневными. Жизнь, кажется, застыла. Не происходило ничего. Вот народ и веселил себя, чем мог. Один день совершенно незаметно сменял другой, кто-то дрался, кто-то напивался, а кто-то влюблялся. Наверное, самая шумная новость из всех — это роман (если сюда вообще применимо это слово) Бабочки и Ангела. Бедняга Белобрюх нашел их в «специальном» спальном мешке Крыс.       Кстати, о Крысах. Еще одна громкая новость: Соломон, Фитиль и Дон теперь во второй группе. Но их официально перевели еще до праздников. На этом сенсации закончились.       Лэри, вожак Логов, для которого новинки были так же необходимы, как воздух утопающему, впал в тяжелую форму депрессии. Он перестал выходить в коридоры. И если еще в самом начале всеобщего помешательства он рыскал по Дому, доставая свежие подробности драк, носился, как угорелый, рассказывая все и про всех и изрядно выматывая нас своими криками и «горячими новостями», то потом даже это надоело ему. Теперь Лэри либо лежал овощем в кровати, либо бродил злой по коридорам, избивая ни в чем неповинных Фазанов, или сам оказывался регулярно избит. Взбодрился, правда, когда в Дом новенького привели, но его определили к «этим мерзким соплякам-Фазанам». И тогда набеги увеличились, стали жестче, но облегчения не принесли.       У никогда неунывающего Табаки тоже поехала крыша и теперь он либо тихо сидел в каком-нибудь углу, закрывшись от мира наушниками и выплетая различные браслеты из всякого старья, либо напивался до невменяемого состояния. И если в первом случае он ужасно пугал тишиной, которая, казалось, исходила из него самого, то пьяный он пугал своей непредсказуемостью. Мог душераздирающую песню затянуть, а мог наброситься на кого-нибудь и начать пить кровь. Не в прямом смысле, конечно, но все уже начинали мечтать хотя бы об этом.       Я же от скуки не страдала. Раньше меня могли на неделю запереть в Белой комнате, совершенно одну, без еды и воды. Только мягкие стены и мысли, которые впитываются в белый поролон. После такого оказаться в обществе — уже праздник.       Я неожиданно сблизилась со Стервятником на почве (и в прямом и в переносном смысле) кактусов. Свой милый кактус я назвала Злючкой-Колючкой, а еще одно растение, суккулент, который Папа Птица любезно подарил мне, я назвала Мелиссой. Я стала часто бывать в Третьей, помогая ухаживать за растениями и выводить в ванной грибы. Если верить Стервятнику, то это всего лишь Бледная Поганка, из которой получается прекрасная настойка, лечащая все известные недуги. Верю ему на слово.       Синяки на шее сошли, ребро тоже зажило, странных снов я больше не видела. Но куриный глаз так и не нашелся. Я рассказала об этом Табаки, конечно, замалчивая некоторые подробности, но он просто назвал меня растяпой. И никаких духов, которые могли стащить мой оберег. Это было даже странно. Но я убеждала себя, что это действительно был очень реалистичный сон, а синяки могли появиться от того, что я же сама себя и душила, такое уже случалось, но… что-то все равно не давало мне покоя. Теперь я постоянно таскала на шее «проклятую» монету Стервятника. Просто так, на всякий случай. И в глубине души понимала, если вновь окажусь Там постараюсь проверить реальность этого места. Под подушкой я хранила столовый нож.       Тяжелые плиты всеобщей хандры сдвинулись, когда настало время Медицинского осмотра. С самого утра в Доме царила атмосфера предстоящей ядерной войны. Табаки надел сразу три своих любимых жилетки, пришпилил к каждой с десяток косточек, скорлупок и бусинок на булавках. Волосы он завязал в два неаккуратных хвоста и замотал старой банданой, которую когда-то окунули в банку с синей краской. Чтобы в конец доконать Пауков, Шакал нарисовал на лбу третий глаз, который скорее напоминал кляксу, и кучу разноцветных узоров на щеках. Все вместе это выглядело ужасно. Табаки был крайне доволен.       Предстоящий осмотр взбодрил и Лэри. С самого утра он пропадал где-то в коридорах, очевидно, подстерегая неосторожных Фазанов. Ближе к вечеру он вместе с остальными Логами разбил целый военный лагерь у дверей Могильника. Там варилось кофе, резались бутерброды и пелись песни, разумеется, о смерти и войне. Все суетились и нервничали, но очередь двигалась страшно медленно. За последние три часа истеричные Крысята успели устроить одну крупную потасовку, а двое особенно несчастных порезались. Рыжий же, вожак всего этого безумия, выделялся своим цветущим и приподнятым настроем.       Я же решила впасть в апатию и старалась игнорировать безумие и хаос вокруг меня. Мне и без этого было не по себе. В Доме было три категории людей. Те, кому осмотр требовался раз в неделю, те, кто посещал Могильник раз в месяц и особая, привилегированная группа людей — те, кого осматривали каждый день. Такие обитали исключительно у Фазанов. Но была и еще одна группка. В нее входила только я. Меня, по особой договоренности, осматривали раз в полгода. Вообще-то, за эти полгода Фея должна была что-то придумать. Или не Фея, а ее доверенное лицо, но мне никто ничего не передавал. Поэтому в Могильник я иду, как на эшафот. И со слабой надеждой на помилование. Табаки, видя мой расстроенный вид, предлагает разрисовать и мое лицо, «для поднятия духа». Но я тактично отказываюсь, не желая привлекать к себе внимание Пауков.       Волк тоже не выглядит счастливым. Вообще, медицинские осмотры никого счастливым сделать не могут, но если все остальные спасаются истеричным смехом и драками, то мы с Волком хандрим. Он не любит Могильник. Еще с детства, когда вынужден был просиживать в нем месяцами. Судя по его рассказам, Могильник — далекое продолжение Белого дома. Стерильная чистота, белый цвет и дотошные врачи. Веселее мне, понятное дело, не становится. С завистью поглядываю на счастливые лица людей, успешно прошедших осмотр. Очередь движется с черепашьей скоростью, но мне кажется, что неумолимо быстро. Вот было двадцать человек до меня, теперь десять, а вот всего три! Ноги подкашиваются.       — Эй, Кот, не кисни, — старается подбодрить меня Волк, но у него такой вид, будто скис он сам, причем давно.       Три человека исчезают за считанные секунды. И вот я переступаю порог кабинета. Белый цвет обрушивается на меня со всех сторон. В глазах рябит от солнечного цвета, сочащегося через белые занавески, и белых халатов врачей.       Меня бесцеремонно лапают, заглядывают в рот, нос, светят в глаза. Задирают футболку и слушают дыхание, измеряют давление и пульс, бьют по коленкам. Заставляют читать бессмысленные буквы с одним закрытым глазом. Задают дежурные вопросы, интересуются, не причиняет ли беспокойств мой расплывшийся зрачок, и отпускают. Выхожу из кабинета словно замороженная. Осмотра венеролога (хотя для меня бы понадобился гинеколог) не было. Всю дорогу до спальни я ничего и никого не вижу, смотрю в пол и безумно улыбаюсь.       В комнате меня встречает радостный и розовощекий Табаки. Рисунки на лице смыли, но, судя по его настроению коварного и хитрого злодея, они оказали нужное влияние на Пауков. Не успеваю я порадоваться концу своих мучений, как Табаки вручает мне какую-то бумажку.       — Дорогуша, я сегодня щедрый, так что — бери! Дарю от всего своего огромного сердца!       Я неуверенно говорю спасибо и разворачиваю листок. Живот скручивает. Жизнь научила меня неплохо разбираться во врачебных письменах. И это направление в изолятор. На сутки. Первой моей мыслью было разорвать этот жуткий листок и забыть, как страшный сон. Потом я думаю убить Шакала. Отметаю обе мысли, так как исход будет один — я умру. В обоих случаях от руки Табаки.       Поролоновая комната была самым худшим наказанием в Белом доме. Многие с виду нормальные люди превращались за каких-то пару дней одиночества там в монстров. Мой персональный рекорд — восемь с половиной дней. Без воды и, тем более, еды, потому что одиночество сводит с ума, подсказывая самые невероятные орудия самоубийства. И я не хочу снова оказаться там. Одна. Среди поролона и собственного безумия.       — Табаки, что ты ему дал? — спрашивает Горбач. — На нем лица нет.       — Самый лучший и прекрасный подарок! — захлебывается Шакал от гордости за себя любимого, — Направление в Клетку! Специально вымаливал для ходячих!       Я готова почти умереть. Но мне не дают. Вредный Табаки усадил меня к себе на кровать, показывая специальную «клеточную» куртку, для «отправляемых туда». Обычная джинсовая куртка, с обычной подкладкой. И миллионом кармашков, в которых лежат зажигалки, сигареты, даже несколько книг, чей-то ежедневник и куча другого барахла, но я не сильно всматриваюсь. Меня трясет и тянет блевать. Немного прихожу в себя, когда на меня натягивают эту чудо-куртку, потому что надо следить, чтобы она не перевесила меня. Волк веселится и фотографирует меня. Как же он не понимает, что я сейчас чувствую? Он же единственный знает.       Провожают меня всей стаей. Молча и с почетом.       Дверь захлопнулась, и я осталась в комнате одна. Губчатые стены были синего цвета. Справа стоял старенький унитаз, слева в самом верху — вентиляционное отверстие. И все. Я глубоко вздохнула, успокаивая нервы. Стены не белые, прекрасно. Я аккуратно стянула с себя куртку и расстелила на полу. Наверное, даже хорошо, что я пропустила большую часть Шакалиных объяснений, как пользоваться курткой. Зато сейчас есть чем заняться.       В замкнутом пространстве главное — чем-то себя занять. Не монотонным делом, которое быстро приедается и дает свободу мысли, но чем-то конкретным, основательным. Можно, например, закрыть глаза, взять воображаемую ручку и начать писать. Главное, структурно направить свои мысли, не давать им разбежаться. Подробно представлять, как рука выводит каждую букву. Долго, но очень эффективно. Отрезвляет ум, не дает окончательно сойти с ума. Таким образом можно рисовать, играть на музыкальном инструменте или в шахматы, но делать это здесь и сейчас. Ни в коем случае нельзя представлять, что ты находишься в каком-нибудь другом месте. Я так делала, пока однажды…       Обрываю мысль и сажусь разбирать куртку, нарочито вглядываясь в каждый предмет. Что было, то было. Сейчас я обычный здоровый подросток. С трудом справившись с бесчисленным количеством змеек и пуговиц, я все-таки смогла отцепить главную куртку от подкладки. В толстых плечах — две жестянки с сигаретами, в локтевых кармашках были спрятаны коробочки с таблетками, в каждой коробочке — инструкция. Вникать в содержимое инструкций я не стала. В полах куртки обнаружились зажигалки и целых две пепельницы. Все это было мне не нужно, так что я распихала все обратно, кое-как пристегнула подкладку на место и принялась изучать ее.       Откладываю плеер и несколько кассет. Нахожу чей-то блокнот со стихами, вчитавшись, понимаю, что это Шакалиное творчество, тоже откладываю. В одном кармашке нахожу растаявшую и заново замерзшую шоколадку и раскрошенные орешки. Аккуратно заворачиваю это добро в фольгу и убираю обратно. Надо будет не забыть вытащить этот ужас, когда вернусь. Помимо прочего бесчисленного барахла, я нашла для себя еще несколько полезных вещей: маленький фонарик и запасные батарейки к нему, шахматный набор и учебник игры в шашки.       Я сворачиваю куртку, раскладываю шахматы и врубаю музыку. Все идет хорошо. Ничего страшного не случится, пока я здесь одна. Буду просто сидеть и играть в шахматы. Музыка веселая. Мне показалось, что-то зашуршало. Сдергиваю наушники и прислушиваюсь. В Клетке тихо. На всякий случай я выключаю музыку, прохожусь по комнате, заглядываю в унитаз и вентиляцию. Все как обычно. Дышу. Раз. Два. Вдох. Выдох. Медленно сажусь на свое место, продолжаю играть в шахматы, но наушники и плеер откладываю. Посижу в тишине, это не так уж и тяжело.       Черные шахматы выигрывают белые, но они еще не знают о тайной подленькой атаке в углу доски. Вода в унитазе булькнула и зажурчала. Что-то прогремело в вентиляции. Я смахнула шахматы и сжала уши. Но так казалось, что звуков еще больше, они исходят с разных сторон. Если закрыть глаза, то ничего нет. Ничего нет. Странные скрипы и шепотки повсюду! Откуда они взялись?! Я кричу. Громко и долго. Когда заканчиваю, в Клетке тихо. Нет даже эхо от моего крика. Поролон поглощает все. Закрываю глаза и громко дышу, чтобы слышать единственный логичный звук. Меня трясет, по телу бегают мурашки. Внезапно замечаю, что в Клетке стало как-то холодно. Вздрагиваю, открываю глаза и вижу туман. Он сочится через запертую дверь, вентиляцию и ползет прямо ко мне.       — Пожалуйста… — шепчу я онемевшими губами, — пожалуйста, не трогай меня. Я же ничего тебе не сделала.       Слезы текут по щекам. Я зажимаюсь в угол и закрываюсь курткой. Становится холоднее, туман уплотняется и подползает ближе. Зажмуриваюсь и прячу голову в руках. Это нереально. Все это мои галлюцинации, я ведь псих, ненормальная. Ногти впиваются в ладони, глаза болят из-за перенапряжения. Если я смогу осознать, убедить свое сознание, что это выдумки, что никакого тумана не существует — все исчезнет. Надо просто хорошенько сосредоточиться.       — Я сейчас нахожусь в комнате с синими мягкими стенами, — бормочу, давясь слезами и соплями, — слева от меня старенький унитаз, обтянутый такой же синей тканью, справа, наверху, вентиляция. Я сейчас… — что-то коснулось моей ноги, я всхлипнула и подтянула ее еще ближе. — Я сейчас в синей комнате, тут мягкие стены, потолок и пол! Слева от меня синий унитаз! — холод обволакивает меня, как будто обнимая. — Справа наверху вентиляция!       Распахиваю глаза. Молочно-белый туман повсюду. Исчезли стены, даже куртка. Я одна в пустоте. Панически касаюсь «проклятой» монеты. Она на мне. С усмешкой вспоминаю свой глупый план: оставить какую-нибудь вещь Здесь и проверить, где окажется она в реальности. Хороший план, только мне почему-то кажется, что Существо, обитающее в этом месте, не такое глупое. Вдалеке виднеется какое-то длинное продолговатое пятно. Оно дрожит и выглядит размытым. А еще увеличивается.       Теперь я ясно могу разглядеть человека. Я не вижу лица, но ясно различаю медленно переступающие ноги и руки, болтающиеся вдоль тела. Сердце гремит, отдаваясь в каждой клеточке тела. Я стараюсь ровно дышать, сосредотачиваю все свое внимание на дыхании. Не паниковать. Это мои галлюцинации, самый опасный враг — я сама. Главное. Успокоиться. Ко мне из тумана тянется тонкая рука. Я зажмуриваюсь и сворачиваюсь в клубочек. Надо сохранять спокойствие. Что-то невесомое касается моей головы, как будто поглаживая ее. Тебя здесь никто не обидит — шепот звучит везде и нигде одновременно, он проникает в мою голову, обволакивая, как туман. Резко выпрямляюсь. Вокруг синие стены, синий пол, синий потолок. Все в поролоне. Слева синий унитаз, справа, наверху — вентиляция. За спиной «клеточная» куртка. А у меня на шее висит «проклятая» монета и потерянный оберег.       За мной пришли довольно быстро. Оказывается, сутки прошли. В спальне меня приветствуют как героя, всей стаей, только Слепого опять нет. Табаки с очень довольным видом подкатывает ко мне и интересуется, как я отдохнула. Смотрю в его распахнутые шоколадные глаза. Долго. В мыслях покрываю его самыми непристойными словами, кажется, я таких раньше даже не знала. Он это чувствует, улыбка медленно сползает с его лица.       — Шакал, — начинаю я. Все затихают, потому что раньше я к Табаки так и таким тоном не обращалась. Хочется наорать на него, побить, но сил нет, да и совесть не позволяет. Потому что никто не виноват, что я ненормальный параноик с манией преследования, или как это еще назвать. Выдыхаю и забираюсь к себе, игнорируя вопросы Горбача о самочувствии и гневные восклицания Шакала о «неблагодарных новичках». Едва коснувшись головой подушки, забываюсь в беспокойном темном сне, в котором меня невидимка снова гладит по голове.