Дом, в котором...

      Большой палец начинает неприятно щипать от безрезультатных попыток зажечь сигарету. Зажигалку давно пора выбросить, еще в прошлые три раза она работала на последнем издыхании, но я не могу заставить себя. Этой зажигалкой пользовался Волк. Обычная черная пластмассовая зажигалка со стершимся рисунком головы волка. Если не знать, что на ней нарисовано — можно и не догадаться. Но я знаю. Это единственная вещь, которая осталась, единственное напоминание о том, что Волк вообще существовал. Какой-то месяц назад.       В помещении с недостроенным бассейном холодно и сыро, а еще откуда-то тянет мочой. Но я все равно прихожу сюда, почти каждый день. Сижу, курю, иногда играю на гитаре, но никогда не пою. Исчезать на полтора-два часа в сутки стало традицией, но в Четвертой никто особо внимания на это не обращает. Все куда-то ходят.       Сегодня нам сказали, что Ральф уезжает в отпуск. Но все прекрасно понимают, что он явно не на курорт собрался. Он устал. Трудно быть умным и внимательным, но постоянно делать вид, что ни хрена не понимаешь. Мы с ним не слишком часто разговаривали, а если уж если и доводилось, то наша беседа превращалась в допрос с пристрастием. Так что мне по большому счету все равно: уходит ли он в отпуск или навсегда. Но он стал частью Дома. Это проступает в каждой морщинке, в каждой складочке, Его стены можно увидеть в глазах Его детей. И совсем не важно, сколько лет «ребенку». Не имеет значение даже твое мнение. Дом либо забирает тебя, либо нет. Наверное, Р Первый именно поэтому и уходит. Спасается, зная, что спастись нельзя. Бедняга.       Я завидую ему. Мне бежать некуда. Остается только подстроиться и смириться с тем, что живешь не в самом нормальном мире. Хотя, когда это я жила в нормальном? Перед глазами всплывает туманная картинка солнечной полянки в лесу. Моргаю, чтобы избавиться от нее. Это все первая, прошлая жизнь. Наверное, тогда меня кто-то проклял.       Зажигалка так и не соизволила поделиться огоньком. Я со злости сжимаю ее, замахиваясь, чтобы выбросить, но почти сразу же убираю в нагрудным карман рубашки, туда же отправляется выклянченная у Стервятника сигарета.       Сегодня ночью все поголовно выйдут рисовать буквы Р на стенах. Ральф вернется, хотя сам еще не подозревает об этом. Он стал нервный в последнее время, скорее всего это связано со смертью Волка, а, может, с наступающим летом. Последний год перед выпуском. Говорят, это страшное время, но я почти ничего не знаю. Только размытые слухи. Даже Шакал не поет об этом. Но его молчание красноречивее слов. По крайней мере, вопросы сразу отпадают.       Копчик начинает болеть от долгого сидения, да еще и на холодном полу. Надо бы возвращаться, только куда? В Четвертой сейчас отвратительно. Сфинкс ходит мрачнее тучи. Хотя он никогда и не был душкой, но его нынешнее состояние сродни водородной бомбе, которой осталась ровно секунда до взрыва. Я стараюсь с ним не общаться, но остальные не лучше. Они молчат о том, что случилось. Не обсуждают, даже не оплакивают. Меня это притворство бесит, хотя не думаю, что, если бы они и начали умываться слезами, я была бы рада. Я сама не знаю, как вести себя, хорошо хотя бы никто вопросов не задавал, куда я исчезла на целых два дня. Все сейчас похожи на рыб, подцепленных на крючок.       А Македонский стал еще серее и услужливее, чем обычно. Иногда он настолько незаметно выполнял желания, которые, кажется, даже сформироваться не успевали, что я по-настоящему пугалась. Читаешь себе, пьешь кофе, а потом внезапно осознаешь, что не делал его, не просил, даже захотеть не успел. Один Толстый радует своей детской непосредственностью и громким гуканьем. Кряхтя, поднимаюсь. Пойду, поиграю с ребенком, а то с вездесущим Македонским про него все забыли.       Толстый моей компании рад: мы вместе рвем мою старую записную книжку. Раньше я писала в ней, стараясь не сойти с ума, а потом сжигала все написанное. Еще одно негласное правило Белого дома: не оставляй свои мысли без присмотра. Странно, я почти забыла белые стены и улыбку с идеальными зубами. Зато теперь не могу смотреться в зеркало. Все время кажется, что у меня за спиной Волк. Хотя прекрасно понимаю, что это всего лишь отголоски чужого кошмара.       Пока я витаю в облаках, Толстый выдирает все листы и приступает к их пережевыванию. Он не глотает бумагу, так что я ему не мешаю. Пусть жует свои комочки, если ему это занятие приносит радость. Беру один уцелевший листок и под завороженным взглядом Толстого складываю самолетик. Пускаю полетать его по комнате, а Толстый радостно хлопает в ладошки и ползет за этим чудом. Немного покидав самолетик и понаблюдав, как он с шелестом врезается в пол, Толстый все же не сдерживается и сует его в рот. А потом виновато смотрит на меня. Но я улыбаюсь, показывая, что все хорошо. Делаю еще один.       В комнату заваливается Слепой и падает на кровать. Весь грязный и мокрый, ноги — сплошное разочарование.       — Ты опять со скотобойни? — говорю так, чтобы задеть. Может, хоть мыться научится. Но Слепой пьяно улыбается и ничего не говорит. Как всегда.       Я больше не бывала в Туманном Доме. Но это лишь потому, что Ему этого не надо. Интересно, а кому Ему? Я так говорю о Слепом или о Доме? Смотрю на его белые губы в штукатурке. Наверное, о них обоих сразу. Слепой, словно чувствуя, что я думаю о нем, встает и подходит к нам с Толстым. Убираю ребенка на всякий случай в манежик, но он оттуда протягивает свои ручонки и играется с волосами вожака. Сидим, наслаждаясь убаюкивающим гудением Толстого. Я тереблю пальцами обрывки листков, разрывая их на еще более мелкие кусочки.       — У тебя есть зажигалка?       Слепой молча протягивает ее. Затягиваюсь, чувствуя, как ядовитый дым проникает в легкие, заполняя собой пустоту тела. Голова тяжелеет, а горло неприятно саднит. Но я делаю еще и еще затяжки, игнорируя дрожь в руках и бешеный стук сердца. Мне нельзя курить, но жить вообще вредно.       — Какая это сигарета? — заботится вожак о своих подданных.       — Какая надо. — Зря я огрызаюсь. Он в какой-то степени прав. Потом ведь сама буду валяться в кровати и стонать от головной боли. Но если вспомнить, сколько яда прошло через мое бедное тело, никотиновый дым начинает казаться лекарством. Слепой нагло выдирает у меня сигарету и продолжает курить сам. Ну и ладно.       Толстый недовольно пыхтит, запутав пальчики в черных волосах. Я решаю помочь ему, и теперь пыхтим мы вдвоем. Волосы вожака липкие и жирные даже на концах.       — Ты бы голову что ли помыл, — ворчу я, развязывая узелки и параллельно доставая сухие листочки. Откуда он только берет все это?       — Я слепой и немощный человек, пощади. — и сам же заходится от своей глупой шутки.       Слепой неисправим. Призрак, живущий в стенах Дома, ему плевать, как он выглядит и что об этом думают остальные. Он король в этих стенах, знает каждый угол, комнату, ступеньку. В его мире нет ни боли, ни страха, ни слепоты, поэтому ему все равно, когда из его ноги торчит кусок стекла. Я боюсь его и уважаю одновременно. Он бы точно не стал долбиться головой об пол, надеясь убить себя, и давиться собственными слезами и соплями, лежа в отсыревшем недостроенном бассейне. Рядом со мной приземляется кружка с дымящимся кофе. Оказывается, я хотела его. Или захотела после того, как мне его услужливо предложили? Становится тошно от такой неопределенности. Без зазрения совести оставляю свой кофе и Толстого на попечение Слепого и иду в Кофейник. Там, по крайней мере, я стопроцентно буду уверена, что сперва захотела кофе, а уже потом выпила его.       В Кофейнике подсаживаюсь к Рыжему. Он, вроде, не против.       — Хандришь? — склабится он.       — О, да.       Рыжий ухмыляется и протягивает сигарету. Достает бутылку со стаканчиком, наливает и пододвигает ко мне розовенькую жидкость. Я, даже не принюхиваясь и не присматриваясь — выпиваю все залпом, Рыжий хлещет прямо из бутылки. На вкус пойло оказалось ужасно горьким и крепким, в носу тут же защипало. Чтобы перебить мерзкое ощущение во рту — закуриваю и уничтожаю пол кружки кофе за раз. Голова гудит и болит где-то во лбу. Рыжий тем временем подливает еще. Хочу отказаться, но вместо этого тупо смотрю в стол. Сил нет ни на что.       — Хочешь, покажу кое-что, что взбодрит? — он улыбается, размазывая слова. Я киваю. Разговаривать тоже нет сил.       Рыжий близко наклоняется к моему лицу, я могу почувствовать, как от него пахнет одеколоном и арбузной жвачкой. Он протягивает тонкие руки к очкам и снимает их. Я смотрю в глаза Ангела. Они голубые, но не так, как у обычных людей. Это цвет неба, яркий и чистый, он проникает в меня, осветляя. Тело становится невесомым, кажется, я лечу. Красивая и чистая, во мне нет ни грусти, ни тоски, ни злости, я свободна…       Рыжий опускает круглые очки на место. В зеленых линзах отражается тощий парень с бритой головой и расплывшимся зрачком. Конечно, никакого зрачка я не вижу, но сознание само достраивает полную картинку. Тлеющая сигарета обожгла пальцы. Внутри меня гуляет прохладный ветер. Такое чувство, будто я заново родилась.       — Спасибо, Рыжий, — шепчу я. — Правда, спасибо.       — О чем речь, — передо мной снова привычный пижон и извращенец, — обращайся. Он похлопал меня по плечу и снова налил розовой жидкости. Но пить или курить мне расхотелось.       — Спасибо, но не надо.       Рыжий понимающе кивает и с удовольствием выпивает сам. В Кофейнике становится шумно, я оглядываюсь и замечаю, что большинство посетителей — Псы. Они толпятся вокруг стойки, среди них присутствует и Помпей. Рослый детина, черный гребень волос собран в тугой хвостик и залачен. Рваная жилетка надета на голое тело, накаченные руки угрожающе выпирают из нее. Помпей опирается на стойку, кажется, она вот-вот схлопнется под его весом. Смотрю на Рыжего, он кивает в сторону выхода. Синхронно поднимаемся и как можно спокойней уходим. Точнее, спокойным выглядит Рыжий с засунутыми в карманы руками и развязной походкой. Я же вся сжимаюсь, стараясь слиться с обстановкой. Вожак Псов мне не нравится.       — О, Рыжий, — тянет Помпей, даже не разворачиваясь в нашу сторону, — как поживают Соломон и его компания?       Рыжий останавливается. Его улыбка становится напряженной, желваки напрягаются.       — Просто чудесно, Помпей, я обязательно передам им, что ты спрашивал.       Он делает попытку уйти, я волочусь за ним. Но Помпей буквально вырастает, преграждая дорогу. На груди у него болтается дохлая мышь. Псы растекаются по Кофейнику, оккупируя его. Мне очень и очень не нравиться, чем это пахнет. И дело не в бедной мышке.       — А я не просил ничего передавать, — промурлыкал Помпей, но я бы назвала это рычанием, — я просто поинтересовался, как у них дела.       — А я тебе ответил, — Рыжий все еще ломал комедию глупого извращенца, — а теперь, изволь, нам пора.       Помпей с похабной улыбочкой отступил, пропуская его. Но не меня.       — Приветики, — груда мышц возникла передо мной, загораживая Рыжего и пути к отступлению. Замечательно. Чего Помпею-то от меня надо? — А ты новенький, да? Как жаль, что нам не удалось познакомиться раньше.       Действительно, очень жаль. Как же я раньше-то жила без такого знакомства? Помпей отодвинул стул и сел, сложив руки на спинке, кожаные брюки скрипнули, угрожая лопнуть.       — Присаживайся, поговорим.       Я села, закинув ногу на ногу и скрестив руки, в мою спину втыкаются любопытные взгляды.       — И о чем нам с тобой говорить? — стараюсь говорить без лишнего напряжения, но даже звука собственного голоса не слышу.       — Понимаешь, какая штука, — Помпей засовывает в рот зубочистку, — мы со Слепым немного не ладим. Ну так, понимаешь, мелкие разногласия, которые решить довольно просто. — он замолкает, внимательно глядя на меня. Видимо, ждет, что я буду задавать вопросы. Но вопросов у меня нет, как и желания продолжать разговор. И почему я каждый раз оказываюсь в какой-то заднице именно из-за нашего дорого вожака?       — Что ж, я думаю, ты не глупый. — он ухмыляется, достает зубочистку изо рта, что-то разглядывая на ней. — Я думаю, ты понимаешь к чему я клоню.       — Нет.       — Нет — не понимаешь, к чему клоню? Или ты заранее отказываешься? — он открыто смеется надо мной. — Я ведь еще не предложил ничего…       — А я не хочу слушать твои предложения. — встаю, показывая, что разговор окончен. Помпей встает вслед за мной, Псы за спиной зашуршали.       — Не хочешь, так не хочешь. — он сплевывает зубочистку и хватает меня за руку, на его напудренном лице я замечаю темные дорожки пота — Скажи мне одно, коты ведь должны бояться собак?       У Помпея кривые зубы в налете. И от него ужасно воняет смесью пота, дохлой мыши и одеколона. Я вырываю руку и иду в коридор, где незамедлительно сталкиваюсь с компанией из Сфинкса и Горбача во главе с Табаки, вооруженным битой. И откуда он достает все эти вещи? Видимо, оттуда же, откуда и Слепой.       — Рыжий нам что-то говорил, что тебя спасать надо… — говорит Сфинкс, скептически поднимая бровь. В его глазах я вижу лишь плохо скрытое равнодушие, но ничего более. Наверное, это лучшее, на что я могу расчитывать.       — Пусть только волосок с твоей головы упадет! — воинственно кричит Табаки, размахивая битой, — Я им всем задницы поотрываю!       — Спокойней, друзья мои, — улыбаюсь я, — мы просто мило поболтали с Помпеем.       Лица всех троих вытягиваются и мрачнеют. Но я не планирую ничего обсуждать, пока мне в спину дышат тупоголовые Псы, а за углами коридора притаились ненасытные Логи. Причем Лэри наверняка среди них. Молча доходим до спальни. Я хочу завалиться спать, но Табаки очень настойчиво выпытывает из меня все подробности нашего разговора с Помпеем. Я отшучиваюсь, как могу:       — Табаки, поверь, ничего нового и сверх-необычного не произошло. Помпей испытывает к Слепому самые однозначные чувства, но, увы, кажется они не взаимны. Вот он и бесится.       Но Шакал неумолим и беспощаден, пока я не выкладываю начистоту все, что происходило, вплоть до запаха дохлой мыши и с чем он ассоциируется. Только после моих красочных описаний дохлятинки, он, наконец, откатывает к кровати. И подкатывает Сфинкс, настойчиво приглашающий выпить кофе. Табаки демонстративно устраивается на кровати лицом к нам, навострив свои локаторы, ошибочно принимаемые окружающими за уши.       Кажется, говорим мы впервые, после той драки с Волком.       — Ты понимаешь, что Помпей тебе угрожал? — Голос обычный. По такому тону трудно считать что либо. Обычный вопрос, обычным голосом, обычного человека. Словно он ни в чем меня не винит и не подозревает.       — Ничего, Сфинкс, расслабься. — я грею руки о теплую чашку, вдыхая аромат напитка, — Жить вообще страшно.       И тут же прикусываю свой язык, понимая, что хожу по очень тонкому и смертельно острому лезвию. Но сам Сфинкс и бровью не ведет. Лишь смотрит внимательными зелеными глазами, роясь в моей паутине и пыли. Я отвожу взгляд и дышу кофе. Не стоит ему знать всей правды. По крайней мере сейчас и от меня. Молчание сгущается, а глаза Сфинкса притягивают к себе все сильней. Ставлю нетронутый кофе на стол, бросаю взгляд на обтянутую пыльной футболкой спину и забираюсь к себе на кровать.       Однако сон этой ночью в упор меня игнорирует. Я лежу и пялюсь в темный потолок, слушая похрапывания Черного. Сейчас он единственный, не считая меня, кто находится в спальне. Почти.       Я могла бы спуститься вниз, почитать, дождаться остальных, Лорда, в конце концов, и поиграть с ним в шахматы, но это все ненужные дела, сил на которые почему-то нет. Хочется просто посидеть рядом и молча подумать общие мысли. Но мой собеседник мертв, а труп его холодный, так что даже ради бессловесных посиделок разрывать его могилу смысла нет.       Я в бездне. Вокруг меня сплошная тьма, я сама есть тьма, я падаю и падаю, и падаю. Неожиданно замечаю, что лицо мокрое. Оказывается, я плачу, если это можно так назвать. Слезы просто вытекают из глаз, не вызывая при этом никаких чувств, словно они всегда так выливались. Мое тело выполняет определенную функцию: когда грустно — плачь. Странно, потому что внутри пусто и темно, как в сырой пещере.       Я встаю и спускаюсь с кровати. На столе меня уже ждет горячий кофе, в углу — Македонский. Даже не удивляюсь. Долго смотрю на лохматые русые с рыжиной волосы, обглоданные пальцы, зажимающие края свитера… Как он это сделал? После того, как прошло некоторое время, я, конечно, начала подмечать странности за этим парнем. И огонь, вспыхнувший в его глазах во время нашей первой встречи, предстал передо мной в совершенно ином свете. Я не верю ни в какие чудеса — в Белом Доме от этого очень хорошо отучают — но сейчас даже задумалась. Насколько все серьезно?       Кофе обжигал язык и горло, но я все равно пила большими глотками. Такой своеобразный мазохизм.       Мы с Македонским играем в гляделки. И хотя его глаз видно не было — я не сомневалась, что он пристально следит за мной. Наконец, решив закончить глупую игру, Македонский отмер и сел рядом со мной. Меня обдало жаром, словно совсем близко зажгли здоровенный костер. Я пила горячий кофе и дышала горячим воздухом, исходящим от Македонского. Время неумолимо двигалось вперед, это ощущалось каждой клеточкой тела, хотя поблизости, разумеется, не было даже намека на часы.       — Это я сделал.       Внезапно, комната стала отдаляться от нас, сопение и храп растворились, оставляя после себя вакуум. Но я не пугаюсь, я уже привыкла к подобным вещам. Почти.       — Я знаю. И что?       — Ты меня ненавидишь?       И как ответить на его вопрос? Нет, не ненавижу, но презираю. За трусость, серость, скучность, за то, что мы с ним слишком похожи. Оба нелюдимые, стеснительные и загнанные в угол. Македонский — яркое отражение прошлой меня, такой, которую я предпочла бы забыть. Фея вытягивала меня из гниющего болота как могла, безжалостно разбивала скорлупу, возвращая жизнь. А ему помочь некому. И я чувствую некую вину и ответственность рядом с ним.       — Нет, не ненавижу, но мне трудно быть рядом. Мы похожи.       — Я знаю. — его голос дрожит, и я еле разбираю, что он шепчет, — Я видел твои сны. Они страшные. От них мои руки болят сильнее всего. От них и от боли Волка.       Он поднимает свои крапчатые глаза на меня, смотрит долго, словно умоляя о чем-то, раскаиваясь. Я ведь должна благодарить его. Без Македонского меня вообще здесь могло бы не быть, но… В душе только пустота.       — Ты сделал то, что сделал. Не знаю, как, но так уж случилось.       — Ты стала моим оружием.       От его слов мои внутренности подскакивают и переворачиваются. Перед газами бьется вырванное сердце. Даже сейчас я все еще могу услышать, как разбиваются о холодный пол капли крови. Вот этого я бы предпочла не знать. Неужели мои ненависть и отчаяние были настолько сильны?       — Я не хочу это слушать. Пожалуйста, Македонский, не говори больше.       Но он и не думает останавливаться. В его глазах плещется знакомое безумие вперемешку со страхом и злобой.       — И я знаю, кто ты. Я представляю для тебя угрозу, разве нет?       И тут до меня доходит, чего Македонский добивается всем этим разговором. Очень мило, теперь меня просят убить хотя бы не Слепого, прогресс. Но мне плевать на его пустые угрозы, которые он никогда не совершит, не хватит смелости, как и мне когда-то. Я не собираюсь пугаться, тем более такого же точно человека, как я сама. Хватит быть запуганной марионеткой.       Встаю и ухожу в ванную. До упора открываю кран с ледяной водой и подсовываю голову. Вместе с водой стекают и смешиваются горячие слезы. Руки до боли цепляются за раковину, размазывая подсохшую пасту. Я сильная. Много всего происходило, но я же не сдавалась, тогда почему сейчас мне так больно? Откуда вообще взялась эта дырка, заставляющая плакать и не спать по ночам? Когда уже нет сил задерживать воздух, резко поднимаю голову.       Смотрю в зеркало. На меня в ответ смотрит мокрое и жалкое существо. Я знаю, что за моей спиной стоит Волк, но, если обернусь, никого не увижу. Призрак, конечно, есть, но за спиной Зеркальной меня. Надавливаю подушечками пальцев на отражение. Что там? Что скрыто за стеклом? Я же знаю, чувствую, верю, что там живет моя вторая половинка, мое Второе Я, с которым никак не соединюсь. Волшебное Зазеркалье, притягивающее своей красотой. Отчаяние накрывает словно липкая текучая масса, проникая в уши, глаза и нос. Что я забыла?       Почему вдруг забыла? Догадка пронзает меня слишком больно. Зрачки сужаются до невыносимых размеров. Я действительно что-то забыла. Что-то важное и необходимое для воссоединения, для жизни. Всем лицом прижимаюсь к грязному стеклу, умоляя впустить, открыть тайну. Зубы от давления начинают ныть, пальцы становятся белыми, но никакого ответа нет. Только мое бешенное лицо и расплывчатый зрачок.