Царапины

Эдди вообще никакого дела не должно было быть до того, как выглядит спина Тозиера. Кто он ему такой? Ну, лучший друг, конечно, не поспоришь, но категория «лучшие друзья» вроде как не включала в себя обсуждение вопросов расцарапанной спины. Или включала? Ведь всё же другие мальчишки часто говорили, что их девушка «телочка огонь», горделиво демонстрируя при этом друг другу в раздевалке перед физкультурой исполосованную припухшими красными росчерками спину и плечи, словно какой-то бесценный трофей. Эдди от подобных сцен и сопровождающих их комментариев обычно подташнивало: и потому, что царапины – это повод не для радости, а для беспокойства, и потому, что ему не нравилось, когда девчонок обсуждали исключительно с точки зрения секса. И потому, что его спину уж точно никогда никто не расцарапает, а ощущать себя вселенски далеким от того, что было частью повседневной жизни других парней, заставляло понимать, что ты вне их группы. Ну, а всем известно, что бывает с подростками, отбившимися от стаи себе подобных – рано или поздно их затравят, втопчут в грязь, пройдутся так – до конца жизни не оклемаешься. Был, конечно, призрачный шанс прибиться к группе с другой стороны – со стороны хвалителей. Со стороны тех, кто отпускает скабрезные комментарии насчет девчонок (только не о той самой, что расцарапала спину твоему товарищу – это табу) и кто смачно шлепает друга по спине, жеребец, мол, умеешь удовлетворить свою подружку. Да вот только свою спину ему тоже никто не показывал. Даже, как оказалось, лучший друг. А с чего вообще они появились-то, эти царапины на спине Ричи? Насколько Эдди знал, девушки у него не было. Да вообще никого не было, если даже допустить мысль о том, что Ричи могут нравиться парни. Эдди такой мысли не допускал. Не потому, что ему претила сама возможность того, что Тозиер может целовать и тискать в темных залах кинотеатра какого-то парня, а не девчонку, а потому, что холодным, мерзким комком в горле вставал даже намек на то, что это может оказаться не сам Эдди. Если это будет девушка – пускай, обидно, конечно, но не настолько, насколько может быть обидным, если Ричи предпочитает парней, но при этом выберет какого-то другого, а не его. Каспбрак порой ловил себя на мысли, что злится, даже когда Ричи приобнимал Билла или шутливо толкал в бок Майка. Да, они все друзья, что тут такого? Но чувство того, что Тозиер касался кого-то, кроме него, было неприятным. И еще более неприятным было чувство, что кто-то другой касался Ричи. И не просто касался – страстно расчертил его спину этими неровными загогулинами, похожими на влажные полосы на асфальте, которые оставляют, спешащие скрыться от немилостивых ботинок прохожих, дождевые черви. Точно такие же следы, только красные и припухшие. Эдди вздрогнул от внезапно пришедшего на ум гадливого сравнения. И от осознания собственного одиночества. Кажется, Тозиер заметил, что Эдди вот уже какое-то время пялится на его обнаженную спину, потому что вдруг нервно повел лопатками, а потом повернулся через плечо, все же успевая поймать взгляд Каспбрака, который поспешно отворачивался, опасаясь быть застигнутым врасплох. – Чего не переодеваешься, Эдс? – поняв, кто именно на него смотрит, Ричи тут же хмыкнул. – Футболка сама себя не провоняет. В ответ Эдди показал ему неизменный средний палец и нехотя достал из рюкзака физкультурную форму. Разговаривать не хотелось. Бегать не хотелось, кидать мяч, пинать мяч, иметь вообще какие-то отношения с мячом – тоже, но не прогуливать же урок из-за какого-то Тозиера и его расцарапанной спины. Когда играли в волейбол, Каспбрак намеренно целился мячом Ричи промеж глаз, мечтая разбить его дурацкие очки и заткнуть, наконец, фонтан насмешливых комментариев вроде: «Я не боюсь тебя, коротышка!», «Думаешь, сможешь докинуть мяч до меня своими руками-макаронинами?». К концу урока Эдди был уже на взводе – не сказать, чтобы Тозиер не сопровождал его спортивные способности колкими фразочками и раньше. Но прежде, до расцарапанной спины, они почему-то Каспбрака так не задевали. – Эдди, да что с тобой сегодня? – спросил Стэн, стоявший по его сторону сетки почти на одной линии с ним – на средней. На среднюю мяч отбивали реже всего. – Мы же не в вышибалы играем. Каспбрак не ответил, но это его немного отрезвило: он перестал делать вид, что хочет прикончить Тозиера волейбольным мячом, однако, злость его никуда не делась. Потому, когда после урока красный и потный, отчаянно пахнущий тестостероном и сладковато-вкрадчивым дезодорантом, Ричи догнал его на выходе из спортзала и, положив ладонь на плечо, миролюбиво поинтересовался: «Как ты, Эдс? Без обид?», Эдди резким движением скинул его руку и, буркнув: «Отвали!», демонстративно хлопнул перед его носом дверью раздевалки. В потное, душное, почему-то всегда тускло освещенное помещение Каспбрак старался заходить как можно позже остальных – не хотелось толкаться, пытаясь поскорее стянуть с себя форму и, наспех протеревшись влажными салфетками (общественный душ? вот уж фигушки!), втиснуться в повседневное школьное облачение. Не хотелось вдыхать спертый воздух, который был таким плотным, словно, при желании на нем можно было вывести пальцем, как на запотевшем стекле: «ЗДЕСЬ ПЕРЕОДЕВАЮТСЯ ГОРМОНАЛЬНО НЕСТАБИЛЬНЫЕ МАЛЬЧИШКИ». Именно так, большими буквами. Не хотелось, чтобы кто-то голый случайно встретился с тобой взглядом. Потому что, извините, но, по мнению Эдди, голые люди вообще не должны встречаться друг с другом взглядами, если не стоят по разные стороны одной постели. Но сегодня Эдди оказался в раздевалке одним из первых и, видит Бог, несколько раз об этом пожалел. Низкий пчелиный гул мальчишеских голосов, их обнаженные, блестящие от пота или от того, что они только что вышли из душа, тела, смешки, тычки, разбитые колени, мокрые полотенца, взъерошенные волосы – весь этот круговорот словно погрузил Каспбрака в какой-то транс. Он только и мог, что стоять, прислонившись спиной к стене в самом дальнем углу раздевалки, бывшем в опасной близости с душевой, и пялиться, растерянно хлопая глазами и приоткрыв рот. Хорошо, что все были заняты собой – никто особо-то не замечал того, в какое замешательство пришел Эдди, старавшийся прежде держаться подальше от этого урагана голых, терпко-пахнущих торсов, крепких ног и насмешливых улыбок. Плохо, что это заметил Ричи. Каспбрак не обратил внимания, когда тот зашел в душ – сейчас он уже из него выходил, прикрывая пах полотенцем, скорее ради приличия, чем действительно стыдливо. Всем известно, скажи Ричи про стыд, и он засунет тебе свой член прямо в лицо – ему подобная выходка ничего не стоила. Вначале он не заметил Эдди, стоял спиной. Опять этой чертовой широкой, загорелой, еще мальчишеской, но уже с отчетливо проступающими мышцами спиной. Наверняка, теплой, бархатной, нежной, манящей. Красной, исчерченной выпуклыми дорожками вполне еще свежих царапин. Не сложно было представить кого-то, впивающегося цепко в эту спину так, что белели пальцы. Держащегося отчаянно – нет, пожалуйста, Ричи, не выпускай меня из своих крепких, жарких объятий. Притягивающего к себе – да, пожалуйста, Ричи, сделай так еще. Страстно царапающего – о, да, Ричи, как же с тобой хорошо! Эдди заметил, как утробно зарычал, только после того, как Тозиер, замерев на секунду, как заслышавшее шорох в кустах травоядное животное, резко развернулся к нему лицом. – О, черт, Эдс, – выдохнул он с нервным смешком. – Ты меня… – конечно, Ричи не сказал «испугал», потому что он не сказал бы этого ни при каких обстоятельствах. Даже если бы перед ним из земли поднялся мертвец и напугал бы его до усрачки, он бы все равно также, как сейчас, постарался отмахнуться и сделать вид, что все в порядке. – В смысле, все еще дуешься? – Я сказал – отвали. Ричи стоял к нему лицом, но медленно моргая, за смеженными веками Эдди все равно продолжал видеть его чертову расцарапанную спину. – Блин, окей, – Тозиер хмыкнул. – Да похер вообще. Обижайся сколько влезет – не мое дело. Но по голосу было слышно – не похер. Кажется, то, как Эдди себя вел, его задевало, и от этого было немного, на самую крохотную каплю, не так обидно. Физкультура стояла сегодня последним уроком. Каспбрак переоделся, когда почти все разошлись, только Бен еще неловко пыхтел, стараясь натянуть джинсы на задницу, не слишком тщательно вытертую после душа. Он не думал, что друзья их ждут, они копались максимально долго – Эдди специально, а Бен, борясь с одеждой, всегда становящейся как будто на размер меньше, если твое тело хоть немного мокрое. Но друзья их ждали. Стояли впятером возле крыльца: Беверли щурила глаза, глядя на солнце, Билл щурил глаза, глядя на Беверли. Майк пинал камушек, Стэн, приложив руку ко лбу козырьком, наблюдал за полетом какой-то птицы. Ричи жевал жвачку и с вызовом пялился прямо на входную дверь, а сейчас – на Эдди, вышедшего из нее. Предполагалось, что они вместе пойдут на автобусную остановку – снега не было (да и откуда в Мэне взяться снегу в марте?), но было промозгло и сыро. Еще не время для велосипедов, по мнению их матерей. Эдди сохранял молчание, да его никто ни о чем и не спрашивал. Только Тозиер шагал с ним вровень и постоянно кидал нервные короткие взгляды с высоты своего роста. Эдди искренне надеялся, что рюкзак даже сквозь куртку натирает его исчерченные царапинами плечи, и причиняет неудобство. Долго идти и молчать Ричи, конечно, не мог. – Может, объяснишь, что случилось-то? – бросил он небрежно вместе с очередным взглядом. Каспбрак ожидаемо не ответил. – Просто скажи, что я опять сделал не так, и я извинюсь, – не унимался Тозиер. Да, вот такими были у них отношения: никакой демократии. Ричи извинялся всегда, абсолютно, даже когда и не был особо-то виноват. И это была одна из причин, по которым Тозиер Эдди нравился – потому что извинений от него добиваться мог только он. В принципе нравился, разумеется, не сейчас. Сейчас Каспбрак его просто ненавидел. – Блин, Эдс, ну хватит меня игнорить! – он шутливо толкнул Эдди плечом, как всегда не рассчитав силу, вынужденный потому в следующий же миг ловить его за локоть, чтобы не упал. У Ричи были крепкие руки. Такие, что могут запросто тебя удержать. С широкими ладонями, длинными пальцами, горячими, сухими, что так приятно сжимают твой локоть, внушая чувство уверенности. С такой рукой на твоей руке не страшно ничего – удержит, подхватит. Эдди вдруг вспомнилось, как его учили кататься на коньках прошлой зимой. Ну, как учили: в основном, все просто толпились вокруг, подбадривали, смеялись, а Ричи стоял за его спиной и крепко удерживал за пояс, приговаривая полушепотом: «Давай, Эдс, со мной вместе делай шаг. Хорошо. Молодец. Тебе понравится, вот увидишь! Еще шаг. Не бойся, я тебя держу». И держал. И не шутил в кои-то веки. И Эдди, пусть даже не научился тогда толком кататься самостоятельно, все же всегда вспоминал тот день с приятно-золотистой нежностью, мягко и тепло притаившейся где-то в груди. Будет ли Ричи также возиться с ним, если у него есть кто-то, кто царапает его спину? Кто-то, кого можно так же держать в руках, крепко и бережно, кому можно шептать, прижимаясь сзади обнаженным телом: «Тебе понравится, вот увидишь». Ответ был слишком уж очевиден. – Что, блять, тебе не понятно? – Эдди зло поднял глаза на враз ошалевшего от этой злобы Ричи. – ОТЪЕБИСЬ! – и ускорил шаг. Тозиер ненадолго замолк, растерявшись, а потом бросил ему в спину едкое: – У тебя ПМС, что ли? Скажи тогда, как закончится! – Не смешная шутка, – тут же одернула его Беверли, а потом догнала Каспбрака, интересуясь заботливо: – Эдди, ты в порядке? Тот согласно качнул головой, а потом вдруг решил – ни секунды больше так близко к Ричи он не продержится. – Пешком домой пойду. – Ты чего? – Беверли легко коснулась его плеча, но тут же убрала руку – трогать злого Эдди никто бы не решился всерьез (только Ричи решался, на то он и Ричи). – Холодно же. Да и далеко идти. Сядем от него подальше, чтобы не доставал тебя, – она сделала голос чуть тише, как заговорщица, кивая в сторону Тозиера. Словно она знала, в чем была проблема. Словно у них с Эдди была общая тайна, рассказанная шепотом на пижамной вечеринке, когда они заплетали друг другу косички и секретничали о мальчишках. Представить Беверли на вечеринке, сплетничающую о мальчишках, конечно, было, может, даже сложнее, чем самого Эдди, но, черт, ничего она не знала. И не имела права говорить так, словно понимала, что творится у Каспбрака на душе. – Пойду пешком, – повторил Эдди механически. И пошел. Пока он еще не отошел достаточно далеко, он мог слышать встревоженное: «К-куда это он?» – Билла. Недоуменное и немного взволнованное: «Сказал, пешком домой пойдет» – Беверли. Раздраженное: «Ну, что ты опять натворил, Тозиер?» – Стэна. Никто даже не сомневался, что Ричи что-то натворил, потому что он был из тех, кто вечно что-то вытворял и выводил других из себя. А Эдди – из тех, кто обижался на него, не совсем уж без повода, но по пустякам, вроде расцарапанной кем-то спины. Каспбрак даже не знал, что злило его больше: то, что Ричи с кем-то встречался и даже переспал или то, что не поделился этим с ним. Они ведь лучшие друзья, черт возьми. Лучшие друзья таким делятся! Когда отошел чуть подальше, голоса друзей затихли. Только: «Ну и иди! Сука!» – обиженное, звонкое, даже отчаянное какое-то – Тозиера, донеслось ему вслед. Последнее вряд ли предназначалось ему, судя по паузе после первой фразы. Наверное, кто-то пихнул Ричи локтем в бок, мол «не усугубляй, придурок». Может, этот кто-то не рассчитал силы, а, может, Тозиер просто был зол и выкрикнул это – не ему, не Эдди, нет. Но так зло, так болезненно, так… живо, что Каспбраку стало вдруг еще больнее, чем было. И, наверное, после всего этого, они с Ричи больше не друзья. Вечером Эдди хотел умереть. Не то чтобы ему хотелось прилагать какие-то усилия для этого, но ощущение внутри было таким пустым и гулким, что казалось он и так уже в шаге. Что, стоит свернуться на кровати, подтянуть колени к груди еще на какой-то миллиметр и ты превратишься в точку. А потом и вовсе исчезнешь. Мать на его состояние не обратила внимания. Или не захотела его обращать. Эдди ей был интересен с разбитыми коленками, сопливым носом, жаром, зубной болью – с чем угодно физическим, за что можно укорить, от чего можно дать таблетку, из-за чего можно хлопотать вокруг врачей, картинно закатывая глаза и заливаясь слезами. А с симптомом «гулкая пустота внутри» в больницу не обратишься. Потому Эдди, может, во стократ больше страдающий, чем от температуры или ссадины на локте, вынужден был переживать эту боль в одиночестве. Он механически поел. Механически вымыл руки – до и после. Уроки делать не стал – какие тут квадратные уравнения и времена глаголов, когда каждая строчка в тетради так и норовит покраснеть и опухнуть, словно оставленная острым ногтем. Не хотелось плакать. Что-то анализировать. Думать о том, как докатился до того, что страдает из-за парня. Ладно бы из-за нормального, так нет же, из-за Тозиера, самого большого в Дерри придурка. Хотелось, наверное, просто не быть. Ни здесь, ни сейчас. Раствориться. Или, на худой конец, перестать быть Эдди. Стать кем-то, кого не волнуют чьи-то царапины («Он их хоть обработал? Господи, заразу ведь занесет» – на самом краю сознания). Кто не страдает от безответных чувств. У кого вообще нет никаких чувств. Кому не бывает так больно, что становишься весь, как сжатый кулак – дрожащий, болезненно впивающийся в себя изнутри ногтями. Эдди ничего вокруг не слышал уже давно. С тех пор, как лег и попытался превратиться в микроскопическую точку. Ровный, мерный шум своей собственной крови в ушах, а больше – ничего. Потому и вздрогнул, когда стекло в окне тревожно звякнуло под попавшим в него камушком. А затем – еще раз. И снова. То сильнее, то тише – камушек поменьше. С перерывами в пару секунд. Это было: «Эй, Эдди, идем ко мне!» на языке камушков. Потому что азбуки Морзе Ричи не знал, сколько Эдди не пытался бы его научить. Говорить с Ричи сейчас? Когда он превратил его из человека в этот вот жалкий комок смешанных чувств, который даже плакать был не в состоянии? Нет уж. С другой стороны, как-то раз Тозиер сказал, что попросту разобьет ему окно, если Эдди не ответит на его камушковый призыв. Вроде как: «Если будешь выпендриваться и дуться, я просто оставлю в твоем окне здоровую дыру, в которую можно будет кричать» – кажется, это была дословная цитата. Каспбрак с трудом, но заставил себя подняться. Подошел к окну, помаячил в нем немного с призывом: «Прекрати кидаться, если не хочешь пробить мне башку!», а потом чуть приоткрыл створку, выглядывая наружу. На их заднем дворе всегда было темно, хоть глаз выколи. Мать экономила на электричестве. Да и считала, что освещать по ночам задний двор все равно, что вывесить призывный плакат для воров, мол «Идите к нам, у нас все самое лучшее!». Но Ричи все равно было видно благодаря очкам. В них мягко отражались отголоски света из окна Эдди, которым посчастливилось достичь земли и, если бы Каспбраку захотелось вдруг что-нибудь скинуть на голову Ричи, чтобы прибить его к чертовой матери, он бы не промахнулся. Они оба молчали какое-то время. Вечерний мартовский ветер был не очень-то ласков с теми, кто сидит на подоконнике в домашней футболке и шортах, но Эдди сейчас было все равно. Он смотрел на силуэт Ричи, растерянно покусывал нижнюю губу и ждал. Зачем-то ведь парень пришел сюда? Не для того, чтобы любоваться на него весь вечер, уж точно. И дождался. Ведь, как известно, Тозиер не из тех, кто долго молчит. – Пустишь? Эдди представил: Ричи, как и тысячу раз до этого, забирается к нему через окно, по водостоку, цепляясь за ветки росшего на заднем дворе клена, срываясь, матерясь, пока сам Каспбрак сдавленно хохочет над его неловкими попытками сохранять при этом лицо. И как потом он прячет Тозиера под своей кроватью от матери, которая пришла проведать его перед сном. Ричи мог бы зайти через дверь. Ричи мог бы попроситься у него ночевать. Это все было вполне допустимо, и от того неинтересно. А они вместе никогда не делали того, что им было неинтересно. Эдди качнул головой: – Нет. Сегодня он был не готов к веселым приключениям. Тозиер ненадолго замолчал. Судя по тому, как блеснули очки, наклонил голову на мгновение, поправил их, а потом снова вскинул лицо вверх. – Выйдешь? Глаза Эдди уже начали привыкать к темноте, и он различал Тозиера четче – взлохмаченного, прячущего руки в карманы, неловко переминающегося с ноги на ногу. Обычного такого, повседневного Ричи. Ничуть не инфернального. Вовсе не того, кто может одним своим движением расцарапанного плеча заставить страдать. – Зачем? – уточнил Эдди хмуро. – Поговорить, – отозвался Ричи таким тоном, словно это было очевидно. – И о чем же? Тозиер ненадолго замялся. – Сам знаешь о чем! О твоей, расчерченной царапинами, спине Ричи. О чем же еще? У цивилизованных людей конфликты, кажется, требовали обсуждения. Садитесь бок о бок, выслушайте друг друга и найдите совместное решение сложившейся ситуации. Тозиера к цивилизованным людям отнести было сложно. Он обычно ждал, когда конфликт разрешится сам, или дрался, усугубляя его, или извинялся, без особого сожаления в голосе, закатывая глаза, словно говоря «Я уступаю, видишь. А теперь давай забудем об этом!». И, тем не менее, он стоял под окнами Эдди. Сам пришел. Не прогонять же теперь? Да и, если уж порывать с многолетней дружбой, к чему Каспбрак морально готовился весь вечер, то нужно найти смелости сделать это лицом к лицу. – Ладно. Ричи улыбнулся. А потом зачем-то заявил: – Буду ждать тебя здесь. Эдди фыркнул: – И сколько же ты намерен ждать? Кажется, вопрос озадачил Тозиера. Он вновь переступил с ноги на ногу, а потом пожал плечами: – Пока не выйдешь. – А если я не выйду сегодня? – поинтересовался Эдди мстительно. – Значит, буду ждать до завтра. Вот так. Безапелляционно. И, можно было быть уверенным, правда ведь будет ждать хоть всю ночь, дурень. Примостится и задремлет где-нибудь на старых качелях. Не сдастся, не уйдет. Если уж захотел чего-то – добьется. И это было еще одной причиной, по которой Ричи нравился Эдди. С матерью все оказалось не так уж и сложно. Насколько вообще не сложно могло быть выйти из дома, когда твоя мать – Соня Каспбрак. Эдди оделся потеплее, спустился вниз. Заглянул в гостиную, где мать сидела перед телевизором. Объяснил, что там, на заднем дворе его ждет Ричи. Они никуда не пойдут, просто постоят там же и поговорят – разве что, переберутся на крыльцо, потому что там хотя бы светло. Она может хоть каждую секунду выглядывать в окно и проверять, что дальше пары метров от дома сын – ни ногой. Как Ричи оказался на заднем дворе? Эдди дал ему ключи. Да, он безответственный. Да, он понимает, что Тозиер – «о Боже, ты же его совсем не знаешь!» – может оказаться воришкой. Но лучше уж этот вариант, чем, если мать узнает, что Ричи каждый раз вскрывает их калитку какой-то хитрой отмычкой. Ну, или, если она узнает, что, в принципе, Ричи через их забор может запросто перелезть. И что Эдди вовсе не против всего этого. Ричи стоял в точности там, где прежде – в мутной и блеклой лужице света из окна комнаты Эдди на втором этаже. Переминался с ноги на ногу, втягивал голову в плечи вряд ли от холода – одет был тепло. Скорее, от того, что нервничал. Как на первом свидании, ей Богу. Эдди хмыкнул от этой мысли, чем и привлек внимание парня. Кажется, сегодня день такой – Каспбрак смотрит Ричи в спину, а тот то и дело дергается от его взгляда, как от подстерегающей опасности. – Привет, – Тозиер неловко улыбнулся, вытащил руки из карманов, словно вдруг хотел протянуть их Эдди, но потом снова их спрятал. – Привет. Помолчали немного, стараясь не встречаться взглядами. Каспбрак хотел было спросить мол: «И кого ты там трахаешь?» и все в том же духе, но слова пока застревали в горле, не желая выходить наружу. – Так что, скажешь, на что обиделся? – Ричи демонстративно смотрел на клен, словно это он сегодня весь день с ним ругался. – Ни на что. Забей, – ответил Эдди, раз уж на то пошло, тому же клену. – Ну, ты, типа, весь день злишься. Видимо, что-то случилось. Каспбрак отрицательно покачал головой неуверенный, что Ричи смотрит. Но он смотрел. – Из-вини, – Тозиер чуть запнулся. Это звучало искренне и неловко, но потом он вдруг не выдержал. – Да, я не знаю, за что извиняюсь, ясно? Я постоянно перед тобой за все извиняюсь, я, блин, что угодно готов сделать, чтобы ты на меня не злился, а ты даже сказать не хочешь, в чем проблема! – С кем ты встречаешься? – выпалил Эдди на одном дыхании, едва ли не одновременно с последними словами Ричи, и только потом понял, что это прокол. Потому что ему не должно быть дело до того, как выглядит спина Тозиера. Потому что они друзья (пока были, но теперь – пожалуй, все точно кончено), а друзья не спрашивают надсадно со слезами обиды: «С кем ты встречаешься?». В голосах друзей не слышно ревности. Друзья не испепеляют твою расцарапанную кем-то другим спину ненавидящим взглядом. – Чего? – Ричи захлопал своими гигантскими, увеличенными очками, глазищами. Он выглядел искренне недоуменно. – Ни с кем. В смысле: ты с чего вообще это взял? Ну, вот. Даже при вопросе в лоб говорить не хочет. Разве друзья себя так ведут? – Так это был секс на одну ночь? – поинтересовался Эдди горько. Он бы уже бежал в свою комнату и запирался в ней до конца своих дней, если бы ноги предательски не примерзли к земле. – Чего? – повторил Тозиер тупо. – Какой, блин, секс? – а потом тише и глуше. – Эдс, ты в порядке? И Эдди не выдержал. – Нет, не в порядке! О каком сраном порядке может вообще идти речь, если ты мне нравишься! Если я хочу с тобой быть, целоваться и всякое, – он запнулся, но не успокоился. – И спину твою царапать, может, тоже я хочу. А ты ей красуешься, как ни в чем не бывало! И даже мне, своему лучшему, казалось бы, другу, ни слова не говоришь о том, с кем ты спишь! И ты вообще обработал свои царапины? А презерватив вы использовали? И вот я думаю, что, мало того, что тебе на меня плевать, ты еще, может быть, скоро умрешь из-за пренебрежения безопасностью. И от этого всего просто голова кругом! Так что я НИ ХРЕНА не в порядке! Пока Эдди кричал, он не особо обращал внимание на Ричи, смотрел все на тот же клен, как на виновника бед всех влюбленных на свете, потому крайне удивился, как с последними своими словами вдруг оказался у Тозиера в объятиях. Он замолчал, часто дыша. Ричи же, оказывается, расстегнул куртку. Под курткой была футболка, какая-то чересчур Тозиеровская, яркая и с кричащей надписью – Эдди оказался вдруг прижатым к ней щекой, тогда как полы куртки сомкнулись вместе с руками Ричи за его спиной. Тозиер словно припрятал его под крыльями, как маленького, хилого птенца. Было тепло. Пахло Ричи. И хотелось плакать. – Эдс, – так горячо и мягко, как огорченному ребенку, прямо ему в макушку. – Ты чего? Если бы я начал с кем-то встречаться, я бы тебе, конечно, сказал, только вот… – Ричи вздохнул. Эдди подумал, что пусть говорит что угодно, все свои любовные похождения в красках описывает, только, пожалуйста, пусть не выпускает его из своих рук. – Только вот, я, типа, ни с кем не встречаюсь, – продолжил тем временем Тозиер, собравшись с силами. – Я бы хотел, конечно. Но только с тобой. И я не думал, что ты этого тоже хочешь. Так что… – он опять замолчал. «Только с тобой» – как строка из песни. Как то, что говорят с экранов телевизоров. Слова, которые, казалось раньше, никогда не будут адресованными тебе. Но вот, голос того, в кого ты влюблен, садится, хрипит от неловкости от этого «только с тобой», произнесенного вслух. Для тебя. И от этого угол дома с обшарпанной кладкой, старый, узловатый ствол клена, голая земля, еще скованная холодом – все это кажется киношными декорациями, в которые ты попал по чистой случайности. И вскоре тебя заметят взрослые, спросят, что же ты тут делаешь, мальчик? И выпроводят обратно – в реальный мир. Где таких слов не существует. – В смысле, – Ричи, казалось, не переносил тишины. Кто знает, почему? Любую тишину он старался перебить, перекричать, вставить на ее место свое, пусть даже неуместное, слово, – раз уж мы честно говорим, то я скажу все, окей? Ты же классный. Красивый и умный. И такой… правильный, – это у Тозиера получилось сказать с какой-то щемящей нежностью, хотя все остальные обычно бросали его в адрес Эдди пренебрежительно. «Ты такой правильный, Эдди» на языке всех людей означало «Ты тухлый, с тобой скучно и все, что ты делаешь – отстой, так что не тусуйся с нами больше». Но на языке Ричи это, оказалось, означало что-то иное, Каспбраку пока незнакомое. Было все еще тепло, а его щеке – мягко. Нос приятно щекотало запахом Тозиеровского тела. Все вокруг было нереальным и даже немного волшебным. Тем самым, что потом оседало золотистой мягкостью в груди. – Я думал, с такими, как ты, такие, как я, не встречаются. В том плане, что я не могу ведь всерьез думать о том, что ты меня поцелуешь или дашь взять себя за руку, или что я в кафешку тебя поведу. Такими, как ты, такие, как я, восхищаются со стороны. Типа… Как дорогой скульптурой в музее. Но руками не трогают. – Ты уже трогаешь, – проворчал Эдди на автомате едва слышно и тут же почувствовал, как плотные объятия Тозиера раскрываются. Нет, только не это! – Верни свои чертовы руки на место! – тут же рявкнул он, и Ричи, моментально выполнив приказ, сдавленно захохотал ему в макушку: – Это – мой Эдс. Эдди планировал прижиматься щекой к этой дебильной футболке всю жизнь. Но кое-что его все же волновало: – А что насчет царапин? Тозиер явно не сразу понял, о чем речь. Замялся сначала, потом насмешливо фыркнул. Потом протянул: «Э-э-э», снова фыркнул и, наконец, выдал: – Давай скажу, когда ты точно не будешь злиться, а то это тупо. Эдди был вынужден оторвать щеку от футболки, чему был не слишком-то рад, чтобы одарить Ричи недовольным взглядом. Вроде как, он должен был понимать, что Эдди не перестанет злиться, пока не узнает, откуда взялись царапины. – Ты психанешь, – протянул Тозиер предостерегающе. – Да кто, блин, это был?! – Каспбрак уже психанул, и дальше тянуть с ответом было себе дороже. – Да никто! – Ричи чуть отстранился, но рук не разжал. Просто смотрел теперь Эдди прямо в глаза. – В смысле – я. Ну, наверное. Я не знаю, я же не видел. Но, раз ты говоришь, что там прям царапины, то это я. – он нервно усмехнулся, явно читая во взгляде Каспбрака: «Какого хера?!». – Я же сказал, что это тупо! Я просто… О, Эдс, не вынуждай меня признаваться в этом! – жалобный скулеж и стыдливо пламенеющие щеки не помогли. Эдди смотрел на него все также грозно, так что пришлось договаривать. – Тщательно… Моюсь. Из-за тебя. Не могу же я к тебе подойти, чтобы ты такой: «Иу, Тозиер, убери от меня свое грязное, вонючее тело!». И вот. Перестарался, видимо, – Ричи полыхал уже так, что, казалось, своим красным лицом мог осветить всю улицу. Эдди не знал злиться ему, смеяться, плакать или все вместе. – Идиот, – сдавленно хохотнул он, вновь утыкаясь в футболку Ричи, только теперь уже лбом. – Я же предупреждал, – согласился Тозиер. – Да не ты! Эдди еще каких-то полчаса назад мечтал, что умрет, только потому, что увидел на плечах парня, который ему нравился царапины, которые принял за чье-то проявление страсти, а на самом деле оставленные самим же Ричи из-за излишне тщательного соблюдения гигиены. Из-за того, мать вашу, что он делал, чтобы нравиться ему, Эдди. И это было так… тупо! В духе Ричи – да. Но вообще не в духе Каспбрака. И, тем не менее, он повелся на это и страдал. И мечтал перестать чувствовать и никогда не знать Тозиера вообще. Все это вот – пафосное и трагичное. Ну, не идиот ли? – Так ты… Будешь со мной встречаться? – да, Ричи не переносил молчания, и так сильно, что готов был спросить о самом-самом страшном и волнующем, лишь бы не слушать тишину. Будет ли Эдди встречаться с ним? Ха! Откажется ли кролик от свежей морковки? Повернувшись в сторону дома и убедившись, что мать не наблюдает за ними в окно (да Эдди был уверен с самого начала, что ее ничто не способно поднять с кресла), парень привстал на носочки, чтобы потом коротко прижаться к губам Ричи с поцелуем. Как искорка от бенгальского огня – этот поцелуй. Яркая, короткая, знаешь, что не обожжет, коснувшись кожи, а все равно почему-то отдергиваешь руку. – Буду, – Эдди решил, что Ричи заслуживает большего, чем поцелуй в качестве ответа на свой вопрос. Тот просиял. Как будто аж изнутри засветился. Словно всю жизнь только и жил ради этого вот момента – счастливый, через край радость бьет. Засмеялся. – Ты же серьезно, да? – Конечно! – Каспбрак и представить не мог, что кто-то мог бы сказать такое в шутку. Внезапно совсем рядом с ними раздался стук. Оба отскочили друг от друга, как ошпаренные. Эдди округлившимися глазами воззрился на материнскую фигуру за окном. Она приоткрыла створку: – Тебе домой не пора? – поинтересовалась холодно, но без истерики. Значит, ни объятий, ни поцелуя не видела. И то хорошо! – Уже иду. И потом, когда окно закрылась, а мать снова скрылась в блещущей телевизором грязно-серой гостиной, повторил для Ричи: – Я пойду, наверное. – Ага, – Тозиер немного поник. – Провожу тебя до крыльца? И, кстати, моя спина всегда рядом, ты же знаешь. Ну, ты же понимаешь о чем я? Если тебе вдруг захочется что-нибудь исцарапать, – он поиграл бровями, а Эдди ткнул его локтем в бок. Можно же хоть о чем-то в жизни говорить без шуток? Крыльцо было преступно близко – в нескольких десятках шагов. Пока не вышли на свет и не попали в видимость очередного окна, Эдди остановился, чтобы снова поцеловать Ричи. Теперь медленнее, дольше. Глубже. Каспбрак не думал, что ему это понравится, но язык Ричи, плавно скользнувший по его языку, немедленно отдался в паху напряжением. Вкупе с лицезрением сегодня в раздевалке его голого тела – будет, о чем подумать перед сном, запустив руку под пижамные штаны. – Эдс, – Тозиер провел по его щеке большим пальцем, а потом сдавленным шепотом признался. – Не хочу тебя отпускать. – Завтра в школе увидимся, – Эдди тоже не хотел его отпускать, так что подбадривал скорее себя. – Можно будет завтра вечером забраться к тебе в комнату, – скорее предложение, чем вопрос. Каспбрак покраснел. – Посмотрим, – представил, чем они ТЕПЕРЬ могут заниматься, валяясь бок о бок в кровати, и уточнил. – Пожалуй. Ричи широко улыбнулся. Они дошли до крыльца, немного постояли, держась за руки. Да, расстаться теперь было как-то сложновато. Наконец, звучный голос Сони из-за двери вывел их из молчаливого любования друг другом. – ЭДДИ! ДОМОЙ! ЖИВО! – Она меня прибьет сейчас. Так что я побежал, – Ричи фыркнул, опуская голову, секундным поцелуем скользнул по скуле Эдди. И побежал. А Эдди смотрел ему в спину. И тот, как и прежде, оборачивался от его взгляда. Эдди все смотрел. А Ричи все оборачивался. Пока не споткнулся обо что-то, неловко покачнувшись, удерживаясь на ногах, сдавленно выругался. Эдди смотрел и смеялся. Ричи вновь обернулся и засмеялся тоже. «Поставить бы этот момент на повтор в моей голове и никогда не видеть ничего больше», – подумал Эдди, заходя в дом, но потом осекся. К черту! Он хочет увидеть больше! И увидит – он не сомневался. Спину Тозиера – снова, завтра же. Только опять без одежды. И на этот раз он сможет ее коснуться (может, даже намажет заживляющей мазью, если Ричи будет хорошо себя вести). Ведь теперь он – тот, у кого есть полное право знать, как эта спина выглядит.