Little big secret

      У красавицы красные щеки, сильные смуглые ноги, обтянутые мягкой тканью вороных кружевных чулок, и невероятно красивое утончённое лицо — не сильно узкий разрез смольных глаз, подчеркнутых острыми стрелками, пухлые губы, легко подведенные чёрной помадой и пахнущие ежевикой, и, словно вишенка на сладком торте, острые скулы.       Она постоянно бегала смольными глазами по огромному банкетному залу, словно искала кого-то, постоянно пряталась в углах, будто бы боясь показываться на глаза каждому встречному, и вечно подтягивала чулки, неловко скребла их ноготком. Цунаёши Савада — прозвище которого, на секундочку, девственник в десятом поколении — находит это невероятно возбуждающим и сексуальным. Особенно то, как она вечно кусала пухлые губы и проводила по ним юрким горячим язычком в попытке стереть матовую помаду.       Хранители его восхищения неизвестной гостьей, почему-то, не разделяли: вечно ухохатывались, старались незаметно сделать фото на телефон и постоянно отвешивали красотке комплименты, на которые та только что-то шипела, оголяя ровный рядок белоснежных зубов, и постоянно тянулась к чулкам, где, скорее всего, было припрятано лезвие или пистолет. Любимая женская штучка — Цуна даже и не знал бы, не раскрой ему этот секрет Хару, которая любила проносить с собой оружие на такие банкеты и эффектно сносить голову какому-нибудь извращенцу, решившему зажать девушку в тёмном коридоре.        — Чего они? — мужчина кивнул на резвящихся, словно детей вокруг рождественской ёлки, Хранителей и снизу-вверх посмотрел на весёлого Кёю — высокого мужчину с чёрным ёжиком жёстких волос и узкими глазами цвета расплавленного олова, спокойно попивающего игристое шампанское, пузырьки которого радостно плескались на дне, из хрустального фужера. Цуна удивлялся тому, что у Хибари есть желание хоть что-то пить: самого его буквально воротило от вида алкоголя после вчерашней… ну, назвать их небольшой сабантуй пьянкой будет слишком грубо, поэтому пусть будет мероприятием. А отметить было что: самому младшему из их компании исполнилось восемнадцать, и за это можно было выпить. Теперь уже официально, ведь по европейским меркам Ламбо Бовино — бегающий за каждой женской юбкой парнишка с пышной кудрявой шевелюрой — был официально совершеннолетним.       Цунаёши эта идея уже не казалась такой хорошей, как вчера вечером: голова раскалывалась ужасно, и он искренне удивлялся тому, что Хранители ещё способны веселиться.       Хибари, на голову его выше, только закатил глаза и насмешливо фыркнул в бокал, стараясь сохранить спокойное и серьёзное выражение лица.        — Просто кто-то не умеет играть в карты, — с легкой улыбкой, чуть склоняя голову к левому плечу, совсем по-птичьи, отвечает мужчина. Цунаёши даже вскинул брови — Хибари редко демонстрировал эмоции на каких-нибудь мероприятиях. Значит, у него действительно хорошее настроение. И не красотка в чёрном ли является этому причиной?        — А…       Цуна тут же заткнул себя: ну, не его дело, значит, не его.        — Пойди, познакомься с этой красоткой, Цунаёши-кун, — насмешливо пропел второй мужчина, стоящий рядом, и отхлебнул минералки из стакана, кривясь на сладковатый запах шампанского. Вот уж кто Цуну точно понимал: у Рокудо Мукуро, как туманника, восприимчивость к алкоголю была даже выше, чем у самого Савады, и утром тому пришлось явно несладко. Это Десятому грело душу: хоть кому-то плохо больше, чем ему самому.        — Думаешь? — молодой мужчина задумчиво растрепал волосы на макушке привычным действием и пожевал губами, чуть щурясь, будто думая: идти или вспомнить о том, что у него есть совесть?       Но тут же сорвался с места и довольно, едва ли не вприпрыжку, направился к неизвестной даме, угрожающе шипящей что-то старому Дону Карбоне, который кокетливо накручивал усы на палец и что-то лукаво вещал недовольной женщине.        — Цуна…        — Тихо, Хибари-кун, дай нашему любимому боссу наладить личную жизнь, — Туман фыркающе расхохотался, тут же кривясь от разрывающей боли в висках, и вновь звучно отхлебнул минеральной воды из бокала.       Хибари смерил его долгим и тяжелым взглядом, которым раньше своих подчинённых буквально к полу придавливал, и душераздирающе вздохнул, мол, пусть делает то, что хочет.        — Да я, будучи бабой, красивее вас всех тут получаюсь вместе взятых, — бесновалась женщина, заставляя еле сдерживающих смех мужчин буквально хохотать друг другу в предплечья, пытаясь скрыть гогот — во-первых, это было неприлично, во-вторых: всё-таки, злить такую… особу не особо сильно хотелось. — Ещё звук — и я вам глотки собственными руками вскрою!       Цуне было приятно: женщина оказалась не бесхарактерной пустышкой.        — Здравствуйте, — он почтительно склонил голову перед разозлённой особой, тут же осторожно схватил её протянутую ладонь, которой неизвестная гостья хотела отмахнуться от очередного назойливого «ухажера», и нежно прикоснулся горячими губами к не менее горячей коже, скрытой тканью чёрных тонких перчаток. — Кажется, мы незнакомы? Позвольте представиться: Десятый Вонгола, Савада Цунаёши. А…       Женщина удивлённо моргнула пышными ресницами, после чего насмешливо закатила глаза и скрестила руки на уровне грудной клетки, заставляя пышную грудь мерно качнуться и приковать к себе взгляды парочки Донов и их охранников, стоящих рядом.        — Издеваешься?..       Голос у неё был звонкими и грубоватым — и звучал гораздо красивее, чем сладкие поросячьи визги пассий, предложенных ему Девятым. Только начавшую что-то говорить женщину прервал чей-то звонкий визг: кто-то шумно болтнул о том, что под столом что-то подозрительно звонко пиликает и тикает, будто старинные антикварные часы, и звук подозрительно сильно напоминал… бомбу.       Бомба действительно была: самодельная, почти и не бомба, больше так, пукалка, сделанная только для того, чтобы испугать — Гокудера в этом толк знал, однако какой-никакой, но опасности подвергать своего босса не хотелось. Кто знал, может, дело намного серьёзнее и самая настоящая бомба спрятана за личиной простой «дымовушки», которыми так любили баловаться дети во дворе?        — Уведите Десятого! — кричит Гокудера и рычит, отталкивая любопытного охранника, глуповатого на вид, решившего проверить, действительно ли это было опасно или Хранитель Десятого Вонголы — на секундочку, лучший подрывник в своём деле — решил пошутить.       Смотрел Хаято на серьёзную женщину и, судя по решительному взгляду изумрудных глаз, доверял ей так, словно вместе с ней в детстве куличи лепил в одной песочнице.       Они знакомы?..        — Хм… Как насчёт того, чтобы сделать отсюда ноги? — тут же насмешливо бросила хмыкнувшая незнакомка, хватая его за запястье, и дёрнула в сторону запасного выхода ничего не понимающего Саваду, тут же заталкивая его в потайной проход и спешно протискиваясь в него самолично. — Не люблю шум.        — Стой, там мои Хранители! — возмущённо вопит Цунаёши, отходя от удивления и, наконец, понимая, что тут происходит — однако «дверь», замаскированная под невзрачную статую, тут же захлопывается прямо перед его носом.        — Не помрут, — отрезала она. И, словно вспоминая о том, как мужчины надоедали ей, добавляет: — А зря, конечно…       Звучит взрыв.       …И громкие маты: оказавшийся в вонючей яркой краске Гокудера не стеснялся высказывать своё мнение о шутнике и о том, где он вертел его, всю его семью и его шуточки. Почему-то ему почудился знакомый смешок и шапка в форме яблока, мелькнувшая под столом, и Хаято тут же пообещал себе попробовать закуску из лягушачьих лапок. Спокойный банкет испорчен.       Ах, да… Где Десятый?

***

       — Слушай, а ты не торопишь события?       Женщина надавила руками на его плечи и буквально вжала его в кровать, усаживаясь на чужих бедрах — и Цуна подавил желание вцепиться пальцами в тонкие запястья и притянуть нахалку к себе поближе, потому что ей, вроде как, и на нём неплохо сиделось.       По крайней мере, Саваде абсолютно всё нравилось.        — Ладно, не торопишь… Могу я хотя бы узнать, как вас зовут, прекрасная леди? А то вдруг вы, совершенно случайно, окажетесь киллером, нанятой для моего убийства?       Женщина тонко улыбнулась пухлыми губами, щедро намазанными черной помадой, и стрельнула в сторону молодого мужчины кокетливым взглядом прищуренных черных глаз, в которых буквально можно было утонуть — Цуна так точно давно утоп в этой изящной красоте.       Обычно было в точности наоборот — женщины вешались на него, словно непросушенное бельё. Однако Хранители старательно отгоняли любую особу женского пола, ссылаясь на то, что их босс ещё слишком «невинен». Простите, дорогие, этот невинный дрочил на взрослого Реборна и его обнажённую фотографию (ну, простите, что Кёко ему своих не скидывала — приходилось довольствоваться тем, что есть! Но всё это, скорее всего, в прошлом — на своего учителя, как на мужчину, Десятый смотрел в последний раз лет в семнадцать… или девятнадцать, а, может быть, и в двадцать) каждый раз, когда тот уходил в душ, и если был девственником — то только по анальной части. Звучит, конечно, смешно — но это было чистой правдой, и у Савады не было ни единого партнёра-мужчины. А, на самом деле, хотелось. Да и чего скрываться: его давно перестали возбуждать пышногрудые девушки с широкими бёдрами, потому что… Потому что? Возможно, в этом частично виноваты его друзья, которые ограничили его женский круг общения до Хроме (было бы странно, не общайся он со своей же Хранительницей, не считаете?) и девочек из школы, которым он сам в плане сексуального партнёрства был не интересен. Наверное, именно из-за того, что Хранители так старательно отпугивали от него всех женщин, у него появился такой интерес к мужскому полу.       Прекрасно, можно в социальной сети поставить в статус «гетеросексуальность похоронена теми, кому доверял».       Но он тут же противоречил сам себе, говоря о том, что особи женского пола его не привлекают. Прямо сейчас на его бедрах сидело исключение — невероятно красивое, приковывавшее к себе взгляд и заставляющее ткань боксеров предательски натянуться под гнётом эрекции — и, кажется, было совсем не против того, каким жадным взглядом Савада разглядывает её собственное тело. И Цуну привлекала даже не женственность неизвестной гостьи, а… Что-то знакомое? Не менее жадный взгляд иссиня-чёрных глаз, чуть кисловатый запах лимона с сахаром и пороха, знакомые горячие прикосновения… Она кого-то ему напоминала: и это было совсем неощутимо, словно эфемерное чувство жалости перед нищим на улице, которое исчезало сразу же, как он исчезал из поля зрения.       — Рената, — выдохнула красавица, отстукивая ноготками по его лбу — ногти у неё были твердыми и крепкими. Женщина насмешливо улыбнулась, словно ожидая какого-то представления: — А для друзей Реборн.       Голос незнакомки подозрительно сильно изменился и стал… мужским. Грубоватым, но бархатистым, словно мягкий кусочек дорогущего полотна, и ласкающим уши — таким бы петь.       Цуна улыбнулся, не понимая до конца сказанных ею слов, но после его улыбка медленно превратилась в неуверенную и вовсе сползла с лица. Чего…       Мужчина в образе женщины захохотал — так, как умеет именно Реборн, задорно и в то же время до обиды издевательски, насмешливо и словно снисходительно.        — Слезь с меня, — потребовал Цуна, поджимая бледные губы и пытаясь самостоятельно скинуть развеселившегося учителя с себя, однако Реборн только вскинул недоверчиво тонкие брови и улыбнулся краешком рта, оголяя острый белоснежный клык.       Савада хлопнул себя ладонями по лицу и оставил их там же, скрывая предательский яркий румянец, в мгновении ока перекинувшийся на шею и уши — словно какая-нибудь дико заразная болезнь, которая быстро распространяется по всему телу.        — А что не так, Десятый Вонгола, Савада Цунаёши? Дон, Вы ведь сами затащили меня в постель, — мужчина сверкнул весёлыми глазами и тут же томно возвёл очи к потолку, облизывая верхнюю губу, щедро смазанную матовой помадой. — Как я объясню матушке, что совративший меня мужчина не взял меня в жёны? — «мастер перевоплощений», так он себя называл? Он явно брал парочку уроков актёрского мастерства у Хару — та как раз была чудесным учителем в актёрской игре и за все женские повадки могла объясниться по сто раз на дню.        — Да ты прикалываешься… Реборн, слезь! Тебе самому не противно, как мой стояк тебе в зад упирается? — Цуна в свою очередь упёрся узкими ладошками в чужую грудь, ощущая мягкость под своими ладонями, и невольно сжал реалистичную поделку, словно проверяя на прочность. Иллюзия или силикон? На ощупь вполне настоящая.       Реборн довольно хмыкнул, довольный тем, что его старания окупились — Савада явно был заинтересован в этих силиконовых накладках. А окупаться было чему — всё-таки, мужчина целый день проходил в узком лифе и с толстым слоем женской штукатурки… макияжа.        — А почему мне должно быть неприятно? — мужчина перехватил чужие ладони, которые Цуна только что отдёрнул, словно от огня, и вновь прижал их к груди, заставляя чужие пальцы судорожно сжаться на силиконе. После чего резко безболезненно заломил их за голову и сжал чужие запястья, заставляя Саваду оказаться в максимально безобидном положении — руки скрещены в изголовье кровати, а ноги обездвижены самим же Реборном. — Тебе ведь тоже всё нравится? — а Саваде нравилось — об этом буквально кричал упиравшийся в оголённую кожу твёрдый стояк, который наверняка неприятно стянула ткань боксеров и классических штанов. Под его же платьем кожа была горячей и едва ли не липкой — всё-таки, Реборн пол вечера проходил в этом наряде и готов был раздеться буквально по первому щелчку. Мужчина наклонился к чужому лицу, опаляя щёки горячим дыханием со вкусом мяты и вина, и шепнул на покрасневшее ухо: — Или тебе нужна была женщина на моём месте? Кажется, ты такими вопросами не задавался, когда на меня дрочил.       Савада побледнел, потом покраснел и болезненно посинел, мигом потеряв свою браваду — словно он резко решил заменить собой сломавшийся светофор на соседней улице. Уши у него пылали от стыда, а щёки чесались — давно ему настолько стыдно не было, что аж начали напоминать о себе старые, еще школьные, привычки.        — Ты… знал?        — Никчёмность, — Реборн настолько долго не применял это прозвище к ученику, что сначала Цуну даже током пробило от обиды, но потом он вспомнил, что это обычное дело — всё-таки, его называли «Никчёмным» и «Тупым Цуной» всю его сознательную школьную жизнь. До приезда Реборна. Мужчина закатил глаза. — В отличие от тебя, у меня есть мозги. И уши. И имя своё я, извини, всё ещё помню, а когда его произносят по сорок раз и ещё в перерывах между «ах» да «м-м-м» — подавно.       Молодой мужчина сверкнул потемневшими карими глазами, которые накапливали в себе нездоровую тяжесть грубого медного оттенка, и упёрся ладонями в постель.        — Ладно, да, прекрасно! — Цуна подскочил на кровати с такой силой, что даже Реборн на его бёдрах удивлённо и невольно подпрыгнул, и уткнулся пальцем в упругую накладную грудь, сильно выпирающую из-под ткани чёрного платья. — Я дрочил, дрочу и буду дрочить на тебя! Ясно? Доволен?        — Ещё бы, — удовлетворённо мурчит мужчина, словно дождался того, на что рассчитывал — и вжимается бёдрами в чужой пах, вырывая у удивлённого молодого Дона звонкий стон. Реборн довольно щурит чёрные, словно воронье крыло, глаза и целует чужой быстро вздымающийся кадык. — Дон Вонгола, — шепчет он, и Цуна готов таять — мурашки предательски бегут по хребту от яркости ощущений. Ласкало слух это «Дон Вонгола», сказанное мужчиной шелестящим шёпотом — словно бывший учитель признавал его небольшую власть над ним, — беги в душ, пока нас не хватились. Не задерживайся, — и, напоследок прикусив клыком кончик алеющего уха Цуны, после чего тихо прикоснувшись губами к месту укуса — словно извиняясь — и подтолкнул Десятого в сторону ванной.        — Да-да…       В душ… Погодите. Если Реборн отправил его в душ, не значит ли это, что в его планах было отнюдь не просто подразнить нерадивого ученика?       Савада уткнулся лбом в холодную мраморную плитку на стене, пытаясь хоть немного остудить горящее огнём лицо, и мысленно завопил, надеясь, что его тяжелое дыхание и сумасшедшее сердцебиение за пределами ванной комнаты не так слышно, как внутри неё.       Он… влип.

***

      Передумать он успел раз сто. И столько же оценить все плюсы такого предложения — всё-таки, стать его партнёром ему предлагал не какой-нибудь там проходимец с соседней улицы, а сам Реборн, бывший буквально ходячей секс-машиной, которому стоит только подмигнуть — и у его ног свалится несколько тысяч местных красоток. И красавцев, куда же без этого.       На самом деле… У Цуны возникало много вопросов именно из-за этого: ну вот что его бывший учитель нашёл в нем? Выпирающие кости, обтянутые бледной кожей — сейчас, кстати, чуть поддавшейся горячему итальянскому солнцу и принявшей хоть немного тёмный оттенок загара, — растрёпанный ёжик волос и обычные карие глаза, которые на солнце превращаются в медовый бассейн? И… мог ли Реборн над ним просто подшутить? Это ведь по его части: унижать всех глупыми шутками и у всех на глазах выставлять людей курам на смех.        — Может, сбежать через окно?..       Цуна шумно стукнулся затылком об белоснежный бортик ванной и душераздирающе вздохнул, даже не покривившись от боли — не до этого было.       Решено. Реборн ведь не будет ждать вечно, верно? Цуна и так сидит в уже остывшей воде около сорока минут (зато появлялся предлог: после принятого душа он был просто обязан понежиться в горячей воде и отсрочить, простите его за тафталогию, срок), может, мужчина уже ушёл? А, если и не ушёл, так уйдёт рано или поздно — он был не из тех, кто будет дожидаться и терпеть к себе настолько наплевательское отношение.        — Верно, — Савада ладонью зачёсал мокрые волосы назад и прикрыл глаза, чуть сползая вниз и позволяя воде охладить разгорячённую кожу лица. — Он просто издевается. Такое ведь уже было… С Кёко, конечно, а не с Реборном — но это тоже считается.       Похожая ситуация и вправду происходила: учитель сказал ему, мол, Сасагава ждёт тебя на пустыре в семь вечера и хочет ему что-то сказать. На пустыре его ждал сам Реборн — недовольный почему-то, зато бил в тот вечер резво и больнее обычного, сославшись на то, что это была проверка на чрезмерную доверчивость, и Цуна её не прошёл. Точнее, прошёл, но не в свою пользу выиграл.       Хорошо, сейчас ему остаётся одно: ждать, пока гордость репетитора взвоет белугой и решит, что хозяина таким образом оскорбляют. А пока он может дать волю чувствам и успокоить бешеное сердцебиение, а так же ноющую в груди боль — словно иглами ядовитыми кололи и изнутри прокручивали. Воздержание, что ли? Конечно, шутки шутками, но вы в курсе, что отсутствие секса у взрослого мужчины может здорово повлиять на его эмоциональный фон и психологическое состояние? Вот, в этом и вся вина. Главное — в это поверить…        — Никчёмный Цуна, — Цуна резко распахнул глаза, едва не захлебнувшись от неожиданности, и подскочил на месте — тут же его лоб звонко соприкоснулся со лбом и без того недовольного Реборна, который сейчас был готов буквально метать молнии своими чёрными глазами, которые выглядели ещё темнее, чем обычно. — Либо ты решил почувствовать себя русалкой… — Савада смущённо вспыхнул. — Либо мои слова для тебя — шутка. Объяснишься, глупый Цуна?        — Нет, это не так, просто… — Десятый, спрятав лицо в ладонях, беспомощно нахмурился. — Я думал, ты уже ушёл…        — Ты не хочешь, — сделал вывод скривившийся — от обиды или злобы? — мужчина и резко выпрямился, словно уже готов был убежать на край света.        — Я хочу, хочу! Очень хочу, но, — Цуна запищал и спешно схватился за шёлковое полотенце, повисшее на смуглых бёдрах — и, в порыве неловкости от своих же действий… дёрнул. Белоснежная ткань тут же красиво спикировала на пол, оголяя… всё.       Реборн замер на своём месте статуей — идеальной статуей — и вскинул чёрные брови, словно спрашивая: «серьёзно?». Тут же он нагло усмехнулся, стоило смыслу чужих слов дойти до него — Савада отчаянно смущался, но не торопился убегать и смиренно ждал, робко сведя колени и спрятав ладони где-то в воде.       Что ж…        — Подвинься, — строго кинул он, словно не сам буквально час назад был замаскирован под женщину — очень, скажем так, профессионально замаскирован — и, дождавшись, пока Цуна спешно прижмёт к себе колени и чуть отодвинется к краю ванны, заставляя воду и пену красивого зелёного оттенка и оглушительно пахнущую елью весело качнуться, а после и вообще ручейком стекать на мраморный кафель, не выдерживая в себе сразу двух человек. Мужчина поморщился от холода и тут же взглянул на дрожащего от холода Саваду, после чего зачесал едва мокрые волосы — они оглушительно пахли лаком, и этот запах хотелось смыть. Вообще, он буквально весь был похож на какой-нибудь манекен в салоне красоты на центральной улице: поры лица были забиты пудрой и щедро смазаны тональным кремом, остатки помады на губах пахли смородиной или ежевикой, а тушь на ресницах вызывала желание расчесать глаза в кровь. Ноги, причем, наголо выбритые (позор! позор для мужчины! Реборн готов был отказаться от этой идеи даже не из-за того, что ему придётся отыгрывать барышню весь вечер, а из-за боязни потерять всё то, что он бережно растил около пятидесяти лет. Точнее, около тридцати — всё-таки, в теле ребёнка он пробыл долгое время), тоже дико сводило от зуда. — Иди сюда, — он мягко поманил к себе ученика, который от таких действий готов был буквально сквозь землю провалиться от смущения и… интимности момента?       Посиневшими губами молодой мужчина едва выдал улыбку и, чуть осмелев, развернулся к Реборну спиной и откинулся на его горячую грудь, жмурясь от наслаждения и резкого перепада температуры — из-за холодной воды бывший Аркобалено казался просто обжигающе горячим и к нему хотелось прижаться ещё поближе. Что он и сделал — сел между чужих разведённых ног и откинул голову назад, на плечо учителя, после чего замер на месте. Сзади — точнее, снизу — что-то упиралось. Твёрдое, до безумства горячее и огромное — действительно, огромное.       «Ноль-пяшка Саппоро по размеру и то меньше», — и тут же со стыдом прижал ладони к загоревшимся румянцем щекам, пытаясь остановить себя от подобных мыслей и не скривиться от эфемерного чувства горьковатого пива на губах.       Для мужчины это словно послужило триггером — Реборн скользнул рукой вниз и сжал чужие ягодицы, чуть разводя их в стороны и тут же отпуская, словно проверяя на реальность. Что-то замычавшего Саваду он тут же грубо прервал — схватил пальцами за подбородок, повернув его лицо к себе, впился в мягкие губы влажным поцелуем и прикусил нижнюю губу, заставляя мужчину слабо охнуть от неожиданности. Когда чужой язык проник к нему в рот, Цуна еле остановил себя от того, чтобы не застонать — Реборн целовался умело, словно пытаясь таким образом соблазнить, вёл горячим языком по ребристому нёбу, касался кончиком клычков, после чего переходил на чувствительные дёсны, и возвращался к губам. С пошлым — слишком пошлым — хлюпом он отстранился от чужих губ и проследил за тонкой ниточкой горячей слюны, которая, чуть протянувшись, разорвалась, будто хрупкая паутинка на ветру.       Развернув Цуну к себе одним грубым движением, он усадил молодого мужчину к себе на колени — Савада тут же рефлекторно обвил ногами разгорячённое тело и прижался поближе, чтобы не упасть. И тут же звонко застонал, стоило ему почувствовать, как чужой затвердевший стояк соприкасается с его членом. Реборн зашипел — не от боли явно, потому что в его мутных глазах горело лишь желание и что-то, что заставляло сердце делать кульбит, а низ живота болезненно, но сладко ныть — и впился зубами в выпирающую ключицу, вырывая у ученика вскрик. После чего тут же, словно извиняясь, мягко прикоснулся всё ещё пахнущими ежевикой губами к месту укуса и провёл горячим языком по красному пятнышку, оставляя влажный след, который кристальными бусинками блестел на свету.       Цуна чувствовал, как внизу живота всё скручивалось в крепкий узел, а грудь предательски кололо, словно в предвкушении. Словно почувствовав его настрой, Реборн впился пальцами в чужие волосы и едва ощутимо дёрнул вверх, заставляя оголить беззащитную шею и выпирающий кадык, после чего вонзился в него зубами — Савада всхлипнул от болезненного наслаждения и впился побледневшими от напряжения пальцами в его спину, вонзая ногти и до крови расцарапывая кожу в попытке зацепиться за что-либо.       Реборн вцепился клыками в его шею, словно в отместку, оставляя буроватый засос, после чего прошёлся влажным языком по бешено пульсирующей сонной артерии.       Звонкий стон, который Савада постарался сдержать, уткнувшись лицом в чужое плечо, словно сорвал с мужчины последние цепи — он тут же подхватил Цуну и усадил на бортик, опуская ладони на его бёдра и смотря на Саваду, до которого всё ещё не дошло, что именно он собирается делать. Когда Цуне, наконец, удается хоть что-то разглядеть — кроме хитрой ухмылки и затянутого поволокой взгляда — было уже поздно. Реборн с пошлым хлюпом обхватил губами головку, на конце которой собралось немного смазки, и, не давая буквально задохнувшемуся от новых ощущений Цуне оклематься, резко опустил голову.       Цуна звонко застонал, тут же прижимая ладони ко рту, и всхлипнул.        — Реборн, ты не… — молодой мужчина тут же впился бледными от напряжения пальцами в чужие плечи и всхлипнул, когда острые клыки нежно прикусили чувствительную бледную кожицу. Ками-сама, да где он успел научиться отсасывать?.. наблюдал со стороны и конспектировал?! Несмотря на комичность собственных мыслей, Цуна готов был, закусывая ладонь и оставляя там бурые следы от собственных зубов, и тут же вновь до крови прикусывая губу, — ах! Серьёзно…       Мужчина прищурился, тут же провёл языком по головке, пошло вбирая в себя нежную тонкую кожу, и ухмыльнулся.        — Ты, кстати, горчишь. Пей меньше алкоголя.       Цуна почувствовал, как буквально всё его тело вспыхнуло огнём смущения:        — Реборн!..        — Ещё раз попытаешься сдержать стон, и я тебя из окна выброшу, — пообещал мужчина и чуть отстранился от поджавшего пальцы на ногах Савады, которого била мелкая дрожь. Хорошо, ладно, по сравнению с Реборном — Цуна действительно девственник в десятом поколении…       Киллер целует выпирающий кадык, который буквально ходуном под кожей ходил, как и бешено стучащее о стенки грудной клетки сердце, и Савада едва заставляет себя сдержать стон разочарования, когда понимает, чему или, точнее, кому обязан появившемуся чувству холода. Он же почти… Его раздирали противоречивые чувства — самому довести себя до разрядки или посмотреть, что именно заставило бывшего Аркобалено отвлечься.       Когда его ануса касаются горячие пальцы, смазанные пахнущим какой-то сладкой ягодой гелем для душа, он не понимает, не подпрыгивает и не пытается отстраниться — только моргает, пытаясь избавиться от мутной поволоки в глазах, и откидывает голову назад, проводя языком по губам, однако это не помогает. Во рту — сухо, буквально Сахара, и он бы хоть что отдал за глоток воды. Сердце колотится где-то в глотке и не желает сбавлять бешеный темп, грозясь вот-вот выскочить из его тела.       Цуна звонко вскрикивает, когда его снизу заполняют сразу три пальца, и прикусывает губу, жмурясь — на глазах выступают предательские и непрошенные слёзы. Это… так больно! Почему на форумах постоянно писали о том, что анальный секс — лучшее, что с ними происходило? Может, об этом рассуждали те, кто был только сверху?..        — Потерпи, — грубо требует Реборн, стоило Цуне попытаться чуть отстраниться и встать, избавляясь от боли внутри. — Цуна! — может, от раздражения, может, случайно, но рука мужчины соскальзывает и все три пальца входят в него с невероятной скоростью и сразу до конца. Савада издаёт протяжный жалобный стон, в котором смешиваются и боль, и наслаждение — и, честно сказать, он сам не знает, какое чувство преобладало.        — Реборн, — стонет Цуна и тянется за поцелуем — мужчина, словно этого и ждал, впивается в чужие губы до того жадно и грубо, что Савада понимает: мужчина сам едва сдерживается.       Боль никуда не отступала, зато горячее чувство заполненности и чего-то, что буквально искрами разрывало сознание, явно стало сильнее, терпким, словно сладкий запах мёда, когда ты подносишь лицо к пустующему улью и вдыхаешь полной грудью. Цуна разочарованно мычит, когда появляется чувство пустоты, но тут же облизывает губы и словно разучивается дышать: что-то горячее и твёрдое — явно получше пальцев в импровизированной смазке — упирается в его зад, и Савада готов буквально самостоятельно насадиться и продолжить.       Ками-сама, как же ему будет стыдно…        — Будет больно, — предупреждает мужчина, тяжело дыша, но Цуна буквально отмахивается от его слов, заставляя мокрые пряди хлестнуть себя по лицу, и опускается. И тут же жалеет о том, что не послушался — слёзы с новой силой начинают скатываться по его щекам, и Савада едва сдерживается от того, чтобы не вскрикнуть звонко от боли.       В голове взрывается фейерверк — болезненно, ярко и с непонятным доныне чувством, от которого кончики пальцев кололо, а где-то в глотке сердце буйной птицей колотится и не хочет успокаиваться.        — Кровь, — тяжело вздыхает Реборн, когда тонкая струйка стекает по бедру Цуны, и прижимается лбом к выпирающим лопаткам, словно извиняясь. — Мышцы порвал…       Цуна проигнорировал его слова, резко подался назад, заставляя член с прошлым хлюпом войти быстро и резко, до упора, и молодой мужчина всхлипнул — больше даже от возбуждения и горячего чувства внутри себя, чем от боли. Реборн от неожиданности зашипел и вцепился пальцами в чужие мокрые волосы, сжимая рыжеватые пряди в кулак и дергая назад.       Послышались хлопки — влажная кожа терлась об кожу, а Цуна царапал ногтями бортик ванной, надеясь не обломать все ногти, потому что осознавать, что он творит, явно был не в силах. Да и не хотел особо, честно признаться. Тяжёлое дыхание Реборна сверху, бешеный стук его сердца, пошлые хлопки, стремительно набирающие скорость…       Сердце прямо в глотке бешено колотится, ноги сводит мелкой судорогой и дыхание сбитое совсем не хочет восстанавливаться в привычный ритм. Хочется большего, хочется ближе и быстрее, глубже, грубее…       Савада сжался, когда почувствовал разряд тока, пробивший все его тело — от кончиков пальцев до самой макушки — и звонко застонал, вжимаясь задом в чужой пах. Реборн зарычал и притянул его за бедра ещё ближе, после чего впился зубами в чужое бледное плечо, мыча что-то неразборчивое. Цуну хватило только на громкий вздох — тут же что-то горячее обожгло его изнутри и струйками протекло по ногам, будто раскалённая магма.        — Реборн, — шепнул Савада и выгнулся в спине, совсем по-кошачьи, и поднял голову, встречаясь взглядом с мутными черными глазами.        — Иди сюда, — мужчина притянул его к себе и по-детски легко чмокнул в губы, после чего прижался лбом к его щеке. — Дон, чёрт тебя дери, Вонгола. Что там по времени?        — Время сходить в душ и бежать на банкет. А, он уже закончился, — Цуна, еле дотянувшись пальцами до лежащего на столе телефона — триста сорок восемь пропущенных звонков от Гокудеры и веселое «повеселись ;)» от Ямамото в сообщениях — и тут же сполз обратно в остывшую воду. — Вот тебе и Рената. Дама с небольшим сюрпризом, — передразнил Савада мужчину, после чего смущённо спрятал вспыхнувшее румянцем лицо в ладонях. — …хорошо, с большим.        — Огро-омным сюрпризом, — добавил Реборн насмешливо и хитро, заставляя Цуну зажмуриться от стыда и смущения.       Но он тут же расставил пальцы в стороны и выглянул из-за ладоней, неуверенно отводя взгляд:        — Мы теперь… ну, встречаемся?.. Как пара?       Реборн хмыкнул и щёлкнул ученика, смущённо смотрящим своими огромными ланьими глазами прямо на него, по покрасневшему носу, и расслабился, зачесывая мокрые волосы, стоящие торчком, назад.        — Не забыл, что ты меня совратил? — мужчина щёлкнул Десятого уже по лбу и улыбнулся краешком губ. — Придётся жениться.       Цуна возмущённо моргнул, но после закатил глаза, избавившись от смущения, и, на удивление Реборна (а, может, и некое счастье), лукаво кивнул.