Долго и счастливо

Первым, что Такасуги почувствовал при пробуждении, было удивление и глубокая, будто позабытая радость от того, что сердце гоняет по телу теплую кровь, а воздух наполняет легкие. С улицы доносился привычный шум давно проснувшегося лагеря, в комнате не менее знакомо пахло лекарствами, и даже в полусне он знал, что именно из-за них его до сих пор не разбудили. Такасуги нахмурился было, обещая напомнить подчиненным, что ещё не при смерти, на цыпочках вокруг него плясать, но настроение было слишком хорошим для разноса – давно он не чувствовал себя таким отдохнувшим! Прохладный ветер принес из-за раздвинутых сёдзи отзвуки тренировки бойцов, команды, смех, приветствия проходящих мимо – знакомых имён и голосов Такасуги не услышал. В Кихейтай так быстро сменились люди? Такасуги задумался, приводя воспоминания в порядок, и невольно вздрогнул, разом проснувшись, – лагерь за стеной не имел отношения к ополчению. Он покинул Кихейтай два месяца назад. Потом были врачи, невысыхающие ресницы жены, вереница прячущих глаза посетителей и отчаянный, напоследок, побег в Киото. Неоправданный риск, как сказал ему каждый первый. Такасуги тогда пожал плечами и решил не услышать советчиков. Знал, что с переговорами разберутся без него: он успел сделать для Тёсю и Японии главное, остальное можно было доверить соратникам и, наконец, позволить себе остановиться. Выдохнуть, дописать дзисэй, в тишине полюбоваться красотой зимней природы – и не взвыть от бесконечной череды соболезнований. А ведь приходилось их выслушивать – сочувствующие приносили не только напоминания о близкой смерти и потерянных возможностях, но и новости. И новости тревожные. Последняя идея Рёмы порой казалась слишком безумной даже ему – что говорить об опьянённых успехами союзниках? Шепотки вокруг имени друга не нравились Такасуги все сильней, но слухи оставались слухами. Отчаянно не хватало проверенной информации. Доверенные товарищи не умели видеть картину целиком, оказываясь в десяти местах одновременно, или были слишком заняты, или не хотели беспокоить больного – Такасуги не стал разбираться, с небольшим сопровождением отправившись в столицу. Клан наверняка посчитал его сумасбродом, устроившим прощальную эскападу, но Такасуги это не волновало – помешать ему не решились даже теперь. Главным было увидеть своими глазами, разобраться в обстановке, при необходимости помочь Рёме… Жаль, что он не успел. Врач предупреждал, что поездка может его убить, но это Такасуги понимал и сам. Когда его скрутил приступ и грязь под ладонями смешалась с кровью, сквозь боль пробилась только досада. Разом на все. Потом были холод, темнота и, сюрпризом, новый день. Что ж, оставалось поблагодарить судьбу и понять, какими последствиями грозил её внезапный подарок. Такасуги убрал прилипшие ко лбу волосы и, не рискнув сразу садиться, осмотрелся. Не лапшичная, возле которой упал, не комната в гостинице, не приют при храме. Конечно, ему могли помочь хорошие, небезразличные люди, но чутьё упорно било тревогу. Светлая комната не походила на тюрьму или застенок, но мысли упорно перебирали худшие варианты. И этот шум, навязчиво напоминающий Кихейтай… Это стоило обдумать, но лежавшая на полу тень шевельнулась, вырвав из воспоминаний, заставив собраться и через силу сесть на футоне. Обошлось без головокружения, задыхаться он тоже не начал – Такасуги с издёвкой поздравил себя с тем, сколь велики теперь его достижения. – Вода в кувшине. На энгаве стоял парень в не по погоде тёплом хаори. На вид немногим моложе самого Такасуги, хотя утверждать он бы не взялся. Зато с первого взгляда разобрался в другом: чахоточный румянец на ввалившихся щеках был не слишком заметен, но не узнать его Такасуги не мог. В глаза, окруженные тенями – наверняка лихорадочные или потухшие, – он посмотрел с неохотой, но те оказались на диво лучистыми и живыми. Парень улыбнулся, светло и открыто, и Такасуги охотно вернул улыбку, не опасаясь, что того смутят его потрескавшиеся, наверняка синюшные губы. – Спасибо. Такасуги сделал несколько быстрых глотков, слегка поклонился и признал, что выплевал мозги заодно с легкими – ответить с выговором Тёсю человеку родом из земель сёгуната, прежде он такого не творил. Случайно, по крайней мере, дебоши и провокации не в счет. Оставалось надеяться, что собеседник еще менее внимателен. Парень на промах не отреагировал, расслабленно кивнул и представился: – Окита Содзи. Капитан Шинсенгуми? Проклятье! Но логично: молодой самурай в столичном военном отряде вряд ли мог быть роялистом. Такасуги придушил не успевшее захлестнуть его отчаяние и не отвел взгляд. Рука не дернулась к пустоте у пояса – оговорка перестала иметь значение, но финал приключения ещё не был предрешён. Монов на его одежде не было, меч и танто не слишком примечательны – найдутся в Шинсенгуми знатоки, которые отличат работу южных кузнецов? Наверняка. И что? Тёсю не единственный южный хан, ношение револьвера не преступление, а короткая стрижка вообще монашеская традиция – ну да, по отдельности можно объяснить всё, но вместе… Только сямисэна не хватает, и хоть розыскной листок рисуй. Ещё не поздно было назваться одним из прозвищ, но по усмешке и изменившейся позе нового знакомца Такасуги понял – нет смысла, его узнали. Это многое объясняло, но облегчать Шинсенгуми жизнь добровольными признаниями он не собирался. Всерьёз усложнить, к сожалению, пока тоже не мог, так что героические глупости временно откладывались. Такасуги ещё раз, более осмысленно огляделся: жилая комната, оружия предсказуемо нет, из одежды – чужое чистое косодэ. Как-то слишком хорошо для схваченного заговорщика. Даже руки не связаны – очень любезно и почти оскорбительно… было бы совсем недавно. Мысль, что меч ему теперь сгодится только за место клюки, Такасуги запретил себе додумывать: либо ему быстро станет лучше и он выберется из этого переплёта, либо всё здесь и закончится. Времени в любом случае было мало. И не только у него: вон, капитан Шинсенгуми немногим, похоже, здоровее, хоть и на службе, будь она неладна. Вот уж ради чего глупо загонять себя в могилу! Такасуги представил, как они с Окитой должны смотреться на пару, и пожалел, что не может набросать карикатуру на знаменитых мечников, пытающихся закашлять друг друга кровью. Шорох с энгавы отогнал неуместные мысли, и Такасуги заметил, что кроме Окиты его стерегли еще двое. Уязвлено шипевшей гордости этого хватило, чтобы умолкнуть и не мешать думать. Такасуги оценил свои шансы. Варианты будущего рисовались один другого краше. Как заложник он был на редкость бесполезен, даже вреден. Клан не станет торговаться ради умирающего лидера – Такасуги сам бы запретил, – но не простит. Добиваться клятв и обещаний лично от него поздно: власть в других руках, а главное, у него заканчивается время, чтобы на что-то повлиять. С официальной казнью сёгунат тоже опоздал: как военачальник он уже не опасен, а казнить в назидание – получить в личные враги Кацуру Когоро и подарить Кихейтай лучшее из знамен для восстания. Над подобной шуткой Такасуги бы посмеялся, но даже чиновники сегуна не столь глупы. На их месте, он выбрал бы допрос и тихую казнь на задворках. И если волки Мибу догадываются, сколько ему известно... Что тогда? Искать способ умереть? Захотелось нервно, в голос рассмеяться, но Такасуги только отвернулся к стене, растирая лицо и пряча невеселую, отчаянную ухмылку. Нелепо: ему, столько раз высмеивавшему манеру самураев сбегать от проблем в смерть, придется убить себя? Сейчас, когда, наконец, стало легче дышать? Нет уж, либо его добьют пытки, либо однажды появится шанс. Какой именно, Такасуги не представлял, но это не имело значения – вопросы стоило решать по мере поступления. Их и так хватало. Один из караульных ушел почти сразу после его пробуждения, как предположил Такасуги – докладывать. Долго гадать не пришлось: вернулся тот быстро, в компании проблемы куда большего масштаба. Бойцы, поклонившись, отошли на несколько шагов – даже не притворяясь, что не собираются подслушивать, – и он познакомился с местным начальством. – Такасуги Синсаку. Вот теперь точно пора было просить бумагу и тушь. –Хидзиката Тосидзо. Заместитель командующего Шинсенгуми в представлении не нуждался – портреты «демона» водились не только у революционеров, но и у красоток из веселых кварталов, с которыми Такасуги поддерживал взаимно приятные и крайне полезные знакомства. О репутации второго человека в Шинсенгуми самураи Тёсю тоже были наслышаны. Когда Хидзиката раскрыл принесенный с собой короб, Такасуги догадывался, что может увидеть – кровавых историй ходило с избытком, – но на такое даже его воображения не хватило: – Это пить с едой, – тоном профессионального врача начал гроза патриотов. – Это – каждые два часа. К внушительной батарее склянок Такасуги оказался не готов и от неожиданности честно признал: – Не поможет. Мне поздно. – С этой мазью и режимом – последнее слово на тон громче, явно для других ушей, – действует на глазах. – Так бывает? Не сказать, что Такасуги нуждался в подобных сказках, но почему не поддержать беседу? Поводов отмолчаться у него будет предостаточно. – Сам не верю, но работает, – Хидзиката хмыкнул и снова повысил голос. – Много людей постаралось, когда некоторые перестали скрывать, что их надо лечить. При последних словах Окита Содзи, скучающе подпиравший стену, талантливо изобразил раскаяние. – Понятно, – Такасуги обозначил любезную улыбку и устроился поудобней. – А на меня зачем тратить? Не то чтобы он рассчитывал на отчет о планах противника, но вдруг? Неведение угнетало. Хидзиката ответил точной копией его усмешки и, подтверждая недобрую репутацию, молча развернулся и вышел. Такасуги оказался предоставлен самому себе, коротая время в компании лекарств, караульных и временно отстраненного от патрулей – ради надзора за особо ценным гостем, а не по болезни, конечно! – капитана первого отряда. Оставалось ждать следующего хода. Такасуги выругался про себя и без возражений согласился глотать порошки и таблетки – Окита с печальными вздохами и наглым блеском в глазах пил то же самое. Располагай ситуация к юмору, Такасуги предположил бы, что его оставили в живых с единственной целью: заставить гордость отряда выполнять предписания врача. Через несколько дней он шутил об этом с Хидзикатой безо всяких «если». Такасуги не собирался терять бдительность в подобной компании, но вопросов, требующих молчать, всё не звучало. То, что его лечат для допроса, с самого начала казалась маловероятным: серьёзные меры в любом случае убили бы слишком быстро, а к более «аккуратным» можно было приступить почти сразу. Вместо этого Хидзиката приходил по два раза на дню, и они, забыв о приличиях, часами спорили о гайдзинах, их книгах и оружии. Вернее, пытались спорить, потому что снова и снова оказывались согласны почти во всём. Даже с вежливостью – и её отсутствием – вышла сущая нелепица. Такасуги был готов к откровенным оскорблениям, что вряд ли, или подчеркнутой, преувеличенной почтительности, а вместо этого оба с ходу начали с «ты» и не увидели в этом хамства. Подобное отношение сбивало с толку, но Такасуги более чем устраивало. Ровно до тех пор, пока Хидзиката не вломился в комнату с площадной бранью, в которой пристойными были только союзы и фамилия «Сакамото». Хотя нет, последняя звучала худшим из ругательств. – Вот какого?! – подытожил излишне экспрессивную речь Хидзиката. – Я тебя не понимаю, – глядя в глаза, солгал Такасуги. Хидзикату, наконец, заинтересовали конкретные вопросы. Раньше или позже этим должно было кончиться – Такасуги даже удивился сожалению, с которым мысленно попрощался с их азартными перепалками. – А я не понимаю, какого творит ваш Сакамото. Сёгуна не может кто-то менее разыскиваемый преследовать? А это уже интересно. Представить Сакамото Рёму с ножом в зубах оказалось сложно, таким бы скорее хитокири занялись. Хотя… – Может, объяснишь нормально? Я не в курсе последних сплетен. – Да ну? Записки с ненавязчивым: «Верни власть императору!» на каждом углу, не слышал? Про парламент и флот с торговлей получше написано, но их столько – хоть оригами складывай. Такасуги сумел не усмехнуться, узнав размах Рёмы. «Восемь пунктов» для спасения страны – союзники все-таки решились? Рёма уговорил кланы или это только его авантюра? – И? Причём здесь Сакамото-сан? – Давай не будем, – Хидзиката только досадливо поморщился. – Это не допрос. – Хорошо, не будем, – покладисто согласился Такасуги. – Тогда почему это до сих пор не допрос? Быть благоразумным пленным ощутимо надоело. Если конфликт неизбежен, Такасуги предпочитал направлять бурю сам. Хидзиката в ответ смерил его нечитаемым взглядом и доброжелательно, как при первой встрече, показал в улыбке зубы. – Незачем. У нас хорошие шпионы. У клана Сацума. Пре-вос-ход-но! После таких заявления сносят голову, не сходя с места, либо провожают под руки, с поименным списком «шпионов» на устранение. В их случае оба варианта казались сомнительными, но на явную ложь слова Хидзикаты не походили – Такасуги как-то докладывали о шашнях сацумцев с выходцами из Шинсенгуми, бывшими или независимыми. Тогда его занимали совсем другие вещи, теперь же сведений критически не хватало. Досадно, с другой стороны, Хидзиката по его реакции тоже ничего полезного не узнает. – Ты мог сказать, что среди самих Сацума. – И напомнить, как сильно вы друг друга ненавидите? Такасуги не понравилось, сколь схоже они мыслят. Понимать противника – отличный фокус, но в их случае работает в обе стороны, а пустить полученную информацию в дело сейчас может только Хидзиката. – А если я скажу, что мы не хотим вас стравить? О подобном Такасуги не задумывался. Возможность разрушить опаснейший для режима союз… Ненадолго, зато на своих условиях притушить угли, готовые разгореться пламенем гражданской войны… Хидзиката от этого отказывается? Цепной волк сёгуната только услало потер лоб: – Командир мятежной армии посреди улицы умереть пытается. Сакамото-главный-смертник-года без охраны по Киото носится, сёгуну едва не на ухо реформы диктует. А нам что делать, когда вы сдохнете? – Радоваться? – Недели две, пока провинции под ружьё не встанут? Сообщать, что большинству роялистов давно не нужен повод, Такасуги не стал – Шинсенгуми без того разбирались в обстановке угрожающе хорошо. – Про твой Кихейтай пол-Японии говорит, – Хидзиката коротко склонил голову, признавая успех, но вместо гордости Такасуги ощутил горечь потери: ополчение уже не было «его». – Вашим примером сёгунат, наконец, на западное оружие расщедрился. Хидзиката достал из-за пазухи револьвер Такасуги. – Подскажешь, где к такому патроны достать? Захотелось коротко и зло послать его подальше, но Такасуги только пожал плечами: – Не ориентируюсь в Киото. Хидзиката не стал настаивать. Разговор скомкано и быстро завершился, и замком Шинсенгуми пропал на долгих два дня. Это могло означать проблемы, но Такасуги не стал беспокоиться о том, на что было не повлиять, сосредоточившись на непосредственном окружении. Время работало на него: вопреки всему, он был жив, его успешно лечили враги и, несомненно, искали друзья. Возможность для побега могла появиться в любой момент, а если нет – её следовало создать. Кроме Хидзикаты с Такасуги общались только капитан первого отряда, предложивший от нечего делать играть в сёги, и Мацумото-сенсей – доверенный врач дайме Айдзу, визиты которого исключали самодеятельность Шинсенгуми за спинами покровителей. Не лучший расклад, но уже много больше, чем он рассчитывал поначалу. Такасуги не знал, помогали ему лекарства или бешенство, которое разожгла последняя беседа с Хидзикатой, но разум и тело требовали действий. Решив начать с малого, он взялся за упражнения, игнорируя взгляды караульных – о прежнем уровне не стоило мечтать, но годами отработанных ката хватило, чтобы приставленные к нему бойцы вспомнили о бдительности. Такасуги отметил, что сменяющиеся двойки перестали беспечно подпирать стены, но его планам это не мешало. Он запоминал имена, лица и распорядок жизни лагеря. Шутил и улыбался. Попросил и получил сямисэн, обеспечив себе восторженную аудиторию и новые знакомства, а Шинсенгуми – занятную тему для разговоров, которой не стыдно блеснуть за пределами казарм. Такасуги как раз думал о следующем шаге, когда в комнату принесли его вещи, и не поверил глазам, увидев кроме одежды сверток с оружием. Загнанный в угол боец Шинсенгуми отговорился приказом заместителя командующего и сбежал. А оружие осталось. Это могла быть очень глупая ловушка, ещё более бездарная попытка организовать побег или… На «или» он решил пока не рассчитывать – подобная идея могла прийти в голову только сумасшедшему. Или гению. Последних Такасуги встречал на редкость часто, но не среди преданных сторонников сёгуната. Оставалось дождаться Хидзикату и спросить прямо. Тот явился ожидаемо быстро и, вопреки опасениям, в одиночку. Отпустил караульных, оглядел уверенно стоявшего на ногах Такасуги и без вступлений сообщил: – Ваши знают, что ты у нас. Такасуги поймал тёмный, тяжелый взгляд и поверил. Кивнул, приняв информацию к сведению. Новость была бы отменной, не знай о ней Шинсенгуми, а так… Так ему грозила смена места заключения, а Хидзикате – налёт на казармы или организованные беспорядки перед воротами. –Как узнали? – Слышали, как наши патрули музыку обсуждают. Или видели у меня твой револьвер. Если ты о своих. Такасуги больше интересовали методы чужой разведки, но Хидзиката и так рассказывал лишнее. А ещё был напряжен, но не похож на человека, готовящегося отражать внезапное нападение. У замкома Шинсенгуми стальные нервы, или всё это – план сёгунских ищеек? Его могли использовать как наживку? Легко. Но до кого они хотят добраться? Сам Такасуги уже в их руках. Ради рядовых патриотов и сочувствующих подобные многоходовки не затевают. Если только… в город не вернулся Когоро. С него и Рёмы станется вмешаться лично, и тогда… Хидзиката протянул рукоятью вперед револьвер. Если до этого Такасуги ещё что-то понимал, то теперь перестал. Впрочем, оружие он взял. Взвесил в руке, откинул и прокрутил пустой барабан, защёлкнул – на коже остались масленые следы. Скептично посмотрел на Хидзикату: – Ты же собирался за патронами? – Выбрал себе другую модель, – он сунул руку за отворот одежды, но достал не оружие, а сложенный лист бумаги. – Мацумото-сенсей просил передать. Бумага была исписана убористым почерком, перечислявшим рецепты традиционных, гайдзинских и откровенно непонятных составов, которые врач настоятельно советовал принимать. Что ещё более странно, Мацумото-сенсей не постеснялся поставить свою печать, словно каждый день вытаскивал с того света признанных мятежников. Что это, если не почти официальный жест от клана Айдзу? Рёма в пляс пустится, если от них предложение переговоров получит, но лояльность дайме и всего Айдзу правительству Токугава никогда не была вопросом. Если только в ставке сёгуна, наконец, не задумались о переменах. Если… – Извини, что выгоняю, но в моих планах на вечер нет бойни. Так что исчезни. Такасуги не заметил, в какой момент пропали часовые, но сейчас это было не важно. – Так просто? – Тебе надо сложно? Лучшие пожелания Сакамото-сану. Пусть чаще оглядывается. Охота на него – наш любимый вид досуга. Мы привыкли его преследовать, но в последнее время конкурентов развелось… многовато. А это уже не только жест. Лучшие исполнители сёгуната саботируют приказ? – А вдруг я начну на каждом углу громко рассказывать, где поправлял здоровье? Ничего подобного Такасуги творить не собирался, но ответ был искренне любопытен. Хидзиката пожал плечами: – Мы лишь не прошли мимо человека в беде. Или заподозрили его в связях с заговорщиками, но поняли, что обознались. В худшем случае, полетит только одна голова – приказы отдавал я. Если у тебя есть претензии – Хидзиката приглашающее развел руки, но Такасуги предложения не оценил. Как минимум потому, что сводить счёты предпочитал лично, а мстить – тем более чужими руками – ему сейчас было попросту не за что. Зато вот оставить за собой последнее слово хотелось: – Обсудим в другой раз. Такасуги повернулся спиной к Хидзикате и, наконец, усмехнулся. Если ему сейчас не снесут голову, их обоих ждёт много работы. Основные исторические сдвиги: Зимой 67 Такасуги вряд ли мог путешествовать. Наброски 8 корабельных пунктов Рёма закончил после его смерти. Очень опережающее развитие медицины.