Неизбежность

— Позвольте представить вам нового преподавателя истории, — холодно произнёс он, кивнув в её сторону, — Романову Анастасию Сергеевну. Она стоит у окна в этой чересчур облегающей чёрной юбке, которая доходит ровно до её колен, что не даёт ему возможности сделать какое-либо замечание. Всё по регламенту, но, чёрт подери, в гробу видал он такой регламент. А лаковые чёрные лодочки, делающие её гораздо выше, чем она есть на самом деле? Помнится, раньше она не вылазила из кед и кроссовок, а тот единственный раз, когда он видел её на каблуках, был, собственно, во время её выпускного. Волосы, ранее не поддающиеся никакой укладке, сейчас лежат аккуратными волнами на плечах. Она значительно укоротила их длину и наконец смыла тот ужасный рыжеватый оттенок. Казалось бы, изменилась только в лучшую сторону, но… Но что-то не давало ему покоя. Скромно улыбаясь бывшим учителям, которые только и рады видеть их «самую лучшую ученицу» в стенах школы, она совсем — абсолютно (!) — не обращала на него внимания. Словно его нет. Словно она действительно забыла всё то, что связывало их. Лучшую ученицу и… её учителя истории.

***

— Ваш новый преподаватель, Чернов Дмитрий Викторович, — директор коротко улыбнулся, чуть нервно поправил съехавший галстук и вышел с кабинета, тихо пожелав удачи. Ему было около двадцати пяти. Высокий, темноволосый и кареглазый. Совершенно обычный, но было в нём что-то такое, что заставило сердца сидящих учениц на миг пропустить удар. То ли дело было в дьявольской улыбке, то ли в блеске тёмно-карих глаз, напоминающих горький шоколад. Никто не мог дать точного ответа, но все сразу же поняли, что скучно им больше на уроках истории не будет. — Староста кто? — хрипловатым голосом спросил он, бросив журнал на стол. — Я, — тихо отозвалась ученица с первой парты. — Кто я? — хмыкнул историк. — Пугачёва, Бейонсе, Клеопатра? — Всего лишь Романова Анастасия, — прозвучало в ответ всё тем же тихим голосом, в котором отчётливо слышалось лёгкое раздражение. — Романова? Неужели та самая? — в фальшивом изумлении прошептал Чернов, приложив руки к щекам. — Такие шутки уже давно неактуальны, Дмитрий Викторович, — спокойно ответила Анастасия. — Хотите выделиться, придумайте что-то новенькое, — и улыбнулась.

***

— Анастасия Сергеевна, вы думаете, что это смешно? — резким голосом спросил он, еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. Ну же, где твой страх, мышка? Ты же всегда боялась, когда он поднимал на тебя голос, сжималась, словно в ожидании удара. Но при этом никогда не стеснялась спорить с ним по мелочам, из-за каких-то неточностей, звучавших во время рассказа новой темы. Спорила долго, до хрипоты, пока звонок не прерывал или кто-то из твоих одноклассников не умолял продолжать дальше, не зацикливаясь на этом моменте. Ты замолкала, но никогда не считала себя неправой. Но всегда, мышка, всегда ты боялась, когда он кричал, так почему сейчас он не видит страха в твоих глазах? — Нет, — но он видит, что она еле сдерживается, чтобы не засмеяться, — я обязательно узнаю, кто это сделал, и вам доложу, Дмитрий Викторович, — пытается серьёзно произнести, но уголки губ подрагивают и тем самым выдают её с потрохами. Она идёт к двери, снова в лодочках, но уже красных. Он молча смотрит ей вслед и думает о том, что всё-таки она изменилась. Но улыбка та же. Детская. Как будто ей всё ещё семнадцать, и она доказывает ему после уроков, кто виноват в распаде Советского Союза. — Дмитрий Викторович, — зовёт она, уже приоткрыв дверь в приёмную, — не надо так злиться, нервные клетки не восстанавливаются, да и годы у вас уже не те, — и нагло улыбнувшись, закрыла за собой дверь. И с едва слышным щелчком приходит осознание, что она всё-таки повзрослела.

***

— Так, Романова, задержись. Она остановилась. Посмотрела на него устало, с ожиданием. На деле, он и сам не знал, зачем попросил её остаться. Просто взгляд у неё сегодня был какой-то не такой, потухший, безжизненный. Она даже не отреагировала на его очередную шутку про свою фамилию, а это уже очень важный показатель того, что что-то случилось. Конечно, не то, чтобы его прям волновали её проблемы, у него и своих навалом, но всё-таки этот пустой взгляд ему не нравился. И улыбка её слабая не нравилась. И одежда вся чёрная тоже. — Рассказывай, в чём дело, — требовательно сказал он, закрыв дверь на ключ в кабинет и решительно открывая окно. Она молчала, показывая всем видом, что ничего говорить не будет. Было бы кому! Этому… просто этому, который не стеснялся курить при ней, пошло шутил на уроках, требовал называть его «Господином» и каждый понедельник во время их уроков отправлял одноклассников за кофе? Она не ненавидела его, отнюдь. Но и симпатии никакой не было. Абсолютно. Он всего лишь учитель. Её учитель истории. — Вы часто курите в классе? — недовольно спросила она, когда он подкурил. — Бывает, — коротко ответил. — Когда впереди пятый класс надо сразу расслабляться, иначе не сдержусь и наору на них. — Да уж, — хмыкнула она, — орать вы умеете. Неловкая пауза. — Так… я могу идти? — тихо спросила она, неловким движением поправляя прядь рыжеватых волос. — Ты реально рыжая или красишься? — невпопад задал вопрос историк. — Крашусь. — Не надо больше. Ей так хотелось сказать что-то в духе: «У вас забыла спросить», но вместо этого она дождалась пока он докурит и, уже открывая дверь, замерла на пороге с задумчивым видом. — Бабушка у меня умерла, — вдруг и к его, и к её удивлению призналась она и закрыла за собой дверь. Его тихое «Соболезную» осталось неуслышанным.

***

В кабинете директора свет выключен. Она заходит и неловко останавливается сразу на пороге. Пиджак валяется на диване, галстук где-то под столом, окно открыто нараспашку, а он сидит на подоконнике и курит. Она сама не знает, зачем вообще пришла, но ей казалось, что это правильно. Казалось… ровно до тех пор, пока она не увидела открытую бутылку коньяка и стакан, наполненный наполовину дорогим алкоголем. В том, что бутылка стоит явно больше её месячной зарплаты, она не сомневается ни на секунду. Он никогда в жизни не стал бы пить дешевку, и это правило касается всей его жизни. Касается её самой. — Пьёшь на рабочем месте? — тихо спрашивает, прикрывая за собой дверь. Субординация? Не здесь и не с ним. Она знает про него слишком много, чтобы величать на «Вы», когда они наедине. Да и он не в том состоянии, чтобы что-то ей предъявлять. — Видишь, как низко я пал, — ухмыляется директор и устраивается поудобнее на подоконнике. — Присаживайся, а то эти туфли кажутся чертовски неудобными. Опять эти чёрные лаковые лодочки, сводящие его с ума. — Я привыкла, — пожимая плечами, она опускается на стул и скидывает поднадоевшие за день туфли. С тихим стоном откидывается на спинку стула, чувствуя, как ноют стопы. Что ж, это был сложный день, а сейчас ей предстоит не менее сложный диалог с человеком из прошлого. Точнее, он был им ровно до тех пор, пока она не узнала, кто новый руководитель её бывшего учебного заведения. Карма? Судьба? Что это? Почему везде он? — Зачем ты позвал меня? — спрашивает она. — Поговорить, — коротко отвечает историк. — О том, что было и что будет. — Я не собираюсь ворошить прошлое. Резко, непримиримо. Она только смогла забыть о нём, только научилась делать вид, что он её не волнует, только начала жить новой жизнью, в которой не было и не будет места для Чернова Дмитрия. А он снова врывается в неё. Снова рушит все границы и баррикады, что она выстроила. Зачем? Этот же вопрос она задаёт вслух. — Меня бесит, что ты делаешь вид будто меня не существует, — честно признаётся он, а она еле сдерживается, чтобы не запустить в него чем-нибудь тяжёлым. — Ну и сволочь же ты, — поражённо выдыхает, не зная, как реагировать на маленькое признание. — Грёбаный эгоист! Ты сломал меня, придурок, ты! Ни родители, ни кто-либо ещё, а ты собственноручно лишил всего, что было мне дорого, а потом исчез, оставив маленькую записку напоследок, — она правда не хотела кричать, правда, но истерика случилась сама по себе. Она смеётся и плачет одновременно, вскакивая со своего места. — Ты влез в мою жизнь, ты изменил её, но Я не просила тебя об этом! — Настя, — зовёт он тихо, осторожно, как маленького зверька. — Настя, не плачь, слышишь? Пожалуйста, мне… мне всё ещё больно видеть твои слёзы, — глухо признаётся он, медленно подходя ближе. — А мне больно видеть тебя! — кричит она. — Я пыталась найти тебе оправдание, честно пыталась, но теперь понимаю, что его нет, — чем ближе он подходит, тем дальше она отходит. — Ты просто урод, который поигрался мной и бросил. И ты ещё хочешь поговорить о том, что будет? — она тихо смеётся. — Хочешь знать, что будет? Завтра же у тебя на столе будет лежать моё заявление об увольнении, и только попробуй, только попробуй, Чернов, его не подписать! — Настя, давай поговорим, как взрослые люди, — морщась, просит он. Её спина упирается в стену, а он нависает над ней, как неизбежность. Без своих каблуков она ниже на десять сантиметров, так что её макушка упирается в его подбородок. С красными глазами, потёкшей тушью и взъерошенными волосами она выглядит на пару лет младше, прям как его Настя Романова, учащаяся 11 «А». Девушка, когда-то приворожившая его своими совершенно обычными карими глазами, которые на солнце становились похожими на расплавленное золото. Девушка, чей смех побуждал смеяться в ответ, а улыбка делала любой его день лучше. Девушка, на которой он планировал жениться, как только она окончила бы школу. Но… всегда есть чёртово «но»! — Отпусти меня, — шепчет она, чувствуя себя бесконечно уставшей. — Если у тебя осталась хоть капля уважения ко мне, то отпусти меня. — Я не могу, Настя, — протягивает он, опираясь на локти. — Я. Не. Могу. Тебя. Отпустить. — Можешь, — уверенно бормочет она. — Ты сделал это однажды, сделаешь снова. — Я отпустил тебя однажды и жалел об этом каждый проклятый день! Она молча выскальзывает из своеобразной ловушки и идет к выходу. Она не обернётся, не остановится. Она придёт в свою маленькую квартирку, откроет бутылку вина и будет в сотый раз пересматривать «Гарри Поттера», потому что только так она сможет успокоиться. Только так сможет настроиться на новый школьный день. Потому что она не может подать заявление. Она больше не слабая девочка, которой можно крутить как угодно, нет. Она выросла. И она не сбежит, поджав хвост. Она не он. — Я тебе не верю. И дверь закрылась.

***

— Ты избегаешь меня, — не вопрос. Констатация грёбаного факта. Легче от этого? Нисколько. — Как вы догадались? — язвительно, с издевкой, чтоб отстал. Но разве до него дойдёт? — Настя, это из-за того случая? — с намёком произнёс историк, опираясь своей пятой точкой на учительский стол. — Какого случая? — Анастасия косила под дурочку, потому что иначе она не могла. Не в той ситуации. — Не понимаю, о чем вы, Дмитрий Викторович. — Я думал, ты умнее, — покачал головой он, разочарованно глядя на неё. Умнее? Нет, она дура. Маленькая дурочка, которая так неосмотрительно попала в руки этого… паука. — Всем нам свойственно ошибаться, — философски выдала Анастасия, медленно отступая к выходу. Бежать. Интуиция вопила об этом, и она очень хотела её послушать, но… — Я не буду извиняться за то, что поцеловал тебя. ...но вашу же мать, Дмитрий Викторович! Все, аут, занавес, выносите. — И не надо, — кивнула она, глядя на него так, как смотрят на умалишённых. — Просто забудьте, Дмитрий Викторович, за-будь-те, — по слогам, авось дойдёт. — И не буду скрывать, что хочу сделать это снова, — с каменным лицом дополнил он. — Не-а, не выйдет, — хмыкнула она. — Одного раза было предостаточно. — Настя… — Семнадцать лет уже как! — слегка истерично выдохнула она. — А вы, так, между прочим, на секундочку, мой учитель, так что дальше преподавайте свою историю, и не лезьте ко мне со всякими пошлостями. — Х-хорошо, — разозлился историк и отошёл к окну, на ходу доставая сигареты. — Ну, я пошла, — наигранно беспечно произнесла Анастасия, вылетая из кабинета подобно пуле. Ближайшие два урока истории она, конечно, пропустит, чтоб его отпустило, а потом вернётся и будет вести себя как ни в чём не бывало. Хватит с Романовой Анастасии таких приключений! Она на них не подписывалась и о них не просила. Поцелуй ей, конечно, понравился, но вот ему она об этом точно не скажет. Это будет её маленький секрет.

***

— Домашнее задание на доске, — напоминает Анастасия Сергеевна, заполняя журнал. Как только дверь закрывается за неусидчивыми пятиклассниками, она расслабленно выдыхает и достаёт с сумки заранее спрятанную шоколадку. У неё есть пятнадцать минут на то, чтобы выпить чаю и дать передохнуть горлу перед уроком с десятым классом. Ну и в сотый раз прокрутить в голове диалог недельной давности. Каждое сказанное слово. «Я не могу тебя отпустить» «Один раз я отпустил тебя и жалел об этом каждый проклятый день» Правда ли это? Действительно ли он жалел, что тогда бросил её? Может ли вообще такой человек, как Чернов Дмитрий, о чем-то сожалеть? — Сомневаюсь, — качает головой она и идёт ставить чайник. Вода в нём начинает тихонько бурлить, нагреваясь. Ей бы тоже не мешало как-то согреться. Даже с включенными батареями в школе довольно-таки прохладно, даже удивительно, что она не замечала этого раньше. Как назло, именно в этот день она оставила дома вязаный кардиган и теперь мёрзнет, сидя в своём кабинете на третьем этаже. Заваривая пакетик крепкого чёрного чая, она услышала, как дверь в кабинет открылась и кто-то вошел. — Журнал на столе, — громко говорит она, не оборачиваясь. И это стало её ошибкой. Неожиданно на плечи опускается что-то тяжёлое, и она тут же чувствует знакомый до дрожи в коленях запах. Резко обернувшись, она утыкается носом прямо в чью-то шею и невольно вдыхает тот-самый-аромат, который так и не поменялся за прошедшие годы. — Чтоб ты не мёрзла, — спокойно оповещает директор, отходя от неё на пару шагов. — Чтоб я не мёрзла, — ошеломленно повторяет она, глядя, как он молча выходит с кабинета. — И как это понимать вообще? — растерянно спрашивает у пустоты, укутываясь в пиджак, который больше её в раза два, как в тёплый плед. Со звонком она не снимает его, а продевает руки в рукава и делает вид, что это абсолютно нормально, когда десятиклассники посмеиваются над её внешним видом. Что это? Импровизированная забота? Попытка извиниться? В любом случае, это сработало.

***

Дрожащими руками она набрала его номер. Гудок. Ещё один. — Алло, — услышала она сонный голос на том проводе. — Кто это? — Дмитрий Викторович, это Романова, — всхлипывая, прошептала она. — Настя? — переспросил историк, зевая. — Ты чего звонишь так поздно… Постой, ты что, плачешь? — голос тут же сменился, став встревоженным. — Мои родители, — едва слышно произнесла она. — Мы поругались и-из-за мелочи, н-но они… они… заберите меня, пожалуйста, — попросила она. — Мне не к кому больше обратиться… — Буду через двадцать минут, — и отключился. Тишина давила на уши. Темнота вынуждала сознание рисовать жуткие образы. Она сидела на полу в собственной комнате, глотая солёные слёзы и еле сдерживаясь, чтобы не зарыдать вслух. Нельзя чтобы родители проснулись, нельзя злить их ещё больше. Она и так уже получила, так что щека до сих пор горела от оставленной тяжёлой папиной рукой пощёчины. Он ударил собственную дочь! Поднял на неё руку, в то время как мама и братья молча смотрели на всё это со стороны. Кто более жалкий? Она, случайно разбившая тарелку из сервиза, подаренного папе его другом, отец, поднявший руку на собственную дочь из-за такой ерунды, или мать, промолчавшая и не пожелавшая вступиться? Ведь он бы её послушал. Но она молчала. «Я у подъезда» Тихонько поднявшись, она накинула лежавшую в комнате куртку и открыла дверь. Всюду свет был выключен, так что она без проблем добралась до двери, которую также аккуратно открыла и выскользнула в подъезд. Она не знала, зачем позвонила собственному историку с просьбой забрать её. Но была ему безмерно благодарна, когда увидела его машину и её хозяина, курившего снаружи. — Запрыгивай, — просто сказал он. И она, не задумываясь, села на переднее сидение, лишь один раз обернувшись и взглянув на темные окна своей комнаты. Почему-то с чужим по сути человеком ей было в разы спокойнее, чем с собственной семьёй. — Можешь не рассказывать, что случилось, — произнёс Дмитрий Викторович, выезжая с её двора. — Хотя не буду скрывать, что мне безумно интересно, какого хрена у тебя на щеке приличный синяк, — не скрывая злости, дополнил он. — Я разбила тарелку из подарочного сервиза, — тихо призналась она спустя некоторое время. — И всё? — недоумённо спросил он. — Ну… да. — Твоим родителям надо к психиатру, — выдал он, и больше они не разговаривали вплоть до приезда. Они остановились у одной из многоэтажек в достаточно дорогом районе. В неловком молчании поднялись на восьмой этаж, где зашли в одну из квартир. Включив свет в коридоре, Дмитрий Викторович гостеприимно развёл руками: — Добро пожаловать в мои скромные хоромы. Сегодня ты будешь спать здесь. — Спасибо, — она слабо улыбнулась.

***

— Анастасия Сергеевна, — тихо зовёт её ученица, — мы можем поговорить? Настя отрывается от написания темы на доске и оборачивается к одиннадцатикласснице, неловко теребившей пуговицу на рубашке. Она вытирает по привычке руку о брюки, оставляя на них меловой след, и уверенно кивает, тут же поправляя вылезшую из высокого хвоста прядь. Когда за последним учеником дверь закрывается, они подходят к учительскому столу и на несколько мгновений воцаряется тишина. Настя терпеливо ждёт, пока Диана, именно так и зовут ученицу, сможет собраться и выдать то, о чем хотела поговорить. — Анастасия Сергеевна, — наконец произносит Диана, — я хотела бы попросить вас об одной вещи. — Конечно, — Настя слегка улыбается в знак поддержки. — Что-то случилось? — Нет, то есть да, но… — растерянно бормочет одиннадцатиклассница, сжимая ладони в кулаки. — В общем, не могли бы вы отстать от Дмитрия Викторовича? — выпивает девчонка как на духу, несмело глядя на преподавателя. А Анастасия Сергеевна от шока не может сказать и слова. Она просто смотрит на ученицу, пытаясь понять, что только что услышала. — Прости… что? — хрипло переспрашивает, надеясь, что ей послышалось. — Я понимаю, как это звучит, — начинает бормотать девчонка, — и тем не менее. Все только и говорят о том, что вы неровно дышите по отношению к директору и не даёте ему прохода. И что он вроде как отвечает вам взаимностью, — она поджимает раздраженно губы. — А я безумно его люблю. Он невероятный, умный, сильный, справедливый, — её глаза мечтательно закатились. — И мне почти удалось договориться о дополнительных занятиях с ним, но он сказал идти к вам с этим, ибо вы у нас еще один историк. Я прошу, нет, умоляю вас отойти в сторону, Анастасия Сергеевна, — выдав эту тираду, Диана смиренно опустила глаза в пол, ожидая ответа. «Умоляю вас отойти в сторону» «Безумно его люблю» Боже. Неужели и она, Настя, когда-то была такой? Неужели она бы также унижалась перед кем-то, если бы тогда еще обычный историк, её историк, взглянул на другую девушку? Нет, определённо, нет. Она отступила бы. Отошла бы в тень, чтобы он был счастлив. Но сделала бы она так сейчас?.. Когда он даже не её? Когда они не пара? — А с чего ты взяла, что нравишься ему хоть чуть-чуть? — тихо спрашивает Анастасия, скрестив руки на груди. Сейчас его пиджак бы очень не помешал. — Я знаю, что у него уже был когда-то роман с ученицей, — предельно честно отвечает Диана, разглядывая потолок и не видя, как моментально побледнела её преподавательница. — Откуда… — пробует спросить она, но голос её не слушается. — Откуда ты знаешь про это? — Услышала случайно, как об этом говорили химичка с физицей в столовой, — пожимает плечами Диана. — И тогда я поняла, что у меня все-таки есть шанс, раз однажды у какой-то одиннадцатиклассницы получилось. Настя молчит. Значит, все были в курсе, что молодой историк закрутил роман с ученицей. Но видимо они не знали, с кем именно. Не знали, что именно с их любимицей, отличницей, медалисткой. Со скромной тихой девочкой, которая никогда не грубила учителям. С Настей Романовой, которая была лучшей по всем предметам. Но почему его не уволили? Почему он, более того, стал директором? Из-за того, что бывший директор так и не понял, кто именно встречался с историком? Или потому что наоборот знал? — Диана, я… — она откашливается, пытаясь убрать чёртов ком из горла, — я не могу тебе этого пообещать. — Но… но почему? — зло вскрикивает девчонка. — Потому что я была той ученицей, — честно признается Настя. Она слегка улыбается, замечая искреннее удивление на лице ученицы. Та явно не ожидала, что её преподаватель так спокойно скажет об этом. Собираясь с мыслями, Диана обернулась в сторону двери и замерла, изумленно вскрикнув. — Что тако… Настя оборачивается, чтобы увидеть его, стоящего в двери. — Ко мне в кабинет, — коротко приказывает директор, не глядя на ученицу, зато в упор на бледную Анастасию, и уходит. Вот… чёрт.

***

— Что? — едва слышно выдохнула она, потрясенно глядя на него. — Прости, — слабо улыбнулся историк, неловко взъерошив волосы. — Но так будет лучше. — Для кого? — прошептала Анастасия, отвернувшись к окну. Вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа. Там, во дворе школы, её одноклассники репетировали выпускной вальс, они ждали и её, но, сославшись на плохое самочувствие, она сделала вид, что ушла домой, на деле поднявшись в ставший родным кабинет истории. Но лучше бы она осталась танцевать этот проклятый вальс со своим до ужаса неуклюжим одноклассником, чем… чем услышала эти ударившие сильнее любой отцовской пощечины слова. Мы должны расстаться. Я не люблю тебя. Так будет лучше. — То есть всё это было зря? — Получается, что да. Больно. Безумно больно. Ей так хотелось сбежать, покинуть этот чёртов кабинет, ставший за одно мгновение таким холодным и чужим. Но вместо этого она стояла, отрешенно глядя на вальсирующих ребят. Постепенно где-то на месте разбитого сердца начала расти злость. На него, на себя. Поверила. Влюбилась. Вновь осталась одна. Так будет лучше. — Это из-за моего отца? — раздраженно спросила она, резко обернувшись. — Он обожает повторять эту фразу, когда в очередной раз рушит мою жизнь. — Нет, — но она видела, как он отвел взгляд в сторону. — Я сам так решил. Ты ведь просто… школьница. — Просто школьница? — едко хмыкнула она. — Когда ты целовал меня, говорил, что любишь, тоже я была просто школьницей? Тогда поздравляю вас, Дмитрий Викторович, вы стопроцентный педофил. Одарив его полным презрения взглядом, она выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что вероятно где-то посыпалась штукатурка. Тем временем он остался абсолютно один, чувствуя невероятное желание вернуть, никуда не отпускать, пока не выслушает, рассказать всю правду. Но он просто закурил. Руки тряслись, из-за чего не получалось поджечь сигарету. Наконец первая затяжка. Выдох. Легкое расслабление. Так будет лучше. Её отец был прав.

***

В его кабинете холодно. Но именно от пронзительного взгляда его хозяина у неё по коже пробежались сотни мурашек. Тишина, установившаяся, как только они вошли, давила на неё, вынуждая от напряженности нервно кутаться в никак не согревающий безразмерный вязаный свитер. Он стоит у окна и курит. Выдыхает дым и наблюдает, как он исчезает. А затем одним движением тушит недокуренную сигарету в пепельнице и резко оборачивается, заставив её вздрогнуть. Два шага вперед. — Вот. На стол опускается небольшая черная бархатная коробочка. — Что это? — непонимающе спрашивает Настя, удивленно её разглядывая. — Открой, — просто говорит он, внимательно глядя на бывшую ученицу. Дрожащими руками она медленно открывает коробочку и, удивленно приоткрыв рот, застывает. В её глазах столько непонимания, что он криво усмехается, закатывая рукава белоснежной рубашки до локтей. — Это кольцо, — начинает рассказывать директор, — я купил за месяц до твоего выпускного. — Она недоверчиво поднимает на него взгляд, отставляя коробочку с ее содержимым в сторону. — Хотел сделать тебе предложение сразу после официальной части, тебе ведь уже было бы восемнадцать. Но за неделю до начала экзаменов ко мне пришел поверенный твоего отца и сказал, что Романов Сергей Степанович очень хотел бы встретиться со мной. — Настя снова вздрогнула, услышав имя своего родителя. — Когда я приехал к нему, у нас состоялся крайне неприятный разговор. Пересказывать не буду, но он настойчиво требовал, чтобы я оставил тебя в покое, иначе он подаст на меня в суд за растление несовершеннолетних. — Он мог, — вымученно признается она. — Твой отец постоянно повторял фразу, что так будет лучше. Для тебя в первую очередь, — со слабой улыбкой хмыкает Дмитрий Викторович. Настя молча качает головой. Её отец никогда не знал, чего на самом деле хотела его дочь. Так что когда Анастасия Романова назло всем поступила в педагогический, оставив мечты отца о юридической карьере дочери исключительно мечтами, у него чуть не случился сердечный приступ. Настя до сих пор с ужасом вспоминает, как он орал на нее, махая документами, свидетельствовавшими о поступлении, перед ее лицом, как выгнал ее из дома, дав небольшую сумму для начала новой жизни, как мать со слезами на глазах умоляла его передумать, ведь она, Настя, его родная дочь. Но ему было плевать. — Он та еще мразь, — шепчет она, чувствуя соленые дорожки слез на щеках. — И всё же он хотел для тебя самого лучшего, — напоминает Дмитрий Викторович. — Он по-своему тебя любил, и ты это знаешь. — Легче, знаешь ли, не становится, — огрызается она. — Я закончу, — спокойно говорит историк и, после ее неуверенного кивка, продолжает: — Сперва я не хотел вестись на его слова. Я понимал, что отказаться от тебя равносильно самоубийству. Но постепенно в моей голове начали появляться сомнения по поводу того, что тебе действительно было бы лучше без меня. Да и на почту мне стали приходить письма с угрозами. Я испугался, Настя, — прямо говорит он. — Испугался, но не за свою шкуру, а за тебя. Я безумно боялся, что твой отец увезет тебя куда-нибудь далеко, на другой конец страны или вообще за границу, где у меня не будет даже мало-мальской возможности пересечься с тобой. — Я бы сбежала, — тихо произносит она, растирая заледеневшие от волнения руки. — И всё же я не мог так рисковать, — качает головой он. — Я специально наговорил тебе всего в тот день, соврал, что не люблю и никогда не любил, а когда ты ушла… больше всего мне хотелось побежать за тобой, чтобы вернуть. — Так почему… — Потому что я, как ты успела мне сказать, гребаный эгоист, — с невеселой улыбкой отвечает руководитель учебного заведения, — и я решил, что без меня тебе действительно будет лучше. Поэтому отпустил. Она молчит, пытаясь переварить полученную информацию, которая просто не укладывается в голове. «Я соврал, что не люблю тебя» «Потому что я гребаный эгоист» — Зачем ты всё это мне рассказал? — обессиленно спрашивает она, медленно поднимаясь со своего кресла. — Потому что больше не могу и не хочу смотреть на тебя со стороны без возможности прикоснуться. Ты моя неизбежность, Романова. Я поступил, как последний мудак, как трус, но в этот раз я доведу дело до конца, — от его решительного тона у нее подкашиваются колени, и она вынуждена снова присесть. Дмитрий обходит стол, захватив с собой коробочку с аккуратным обручальным кольцом. Она чувствует, как бешено бьется ее сердце, как в кабинете остается неожиданно слишком мало воздуха. Он ведь не сделает этого, не встанет на колено, чтобы… чтобы… нет, он не сделает этого. — Анастасия Романова, ты выйдешь за меня? Он все-таки сделал это.