Где ты

Небо над городом превратилось в полицейские мигалки, попеременно полыхая красным и синим. Дождь пока не обрушился из беременных туч, готовых вот-вот проломить крыши небоскребов и провалиться сквозь землю на горизонте. Припадки грома еще не были слышны, а ветер, казалось, умер. Все замерло, озаряясь снующими над крышами зарницами. Это ощущение приближения то ли грозы, то ли конца света выбивало почву из-под ног. Хотелось поддаться тишине и, упав навзничь на асфальт, дождаться, когда все начнется, или закончится. Но волна людей захлестнула меня, и не дала исполнить задуманное, неся в своем потоке в сторону разверзнувшейся пасти метро. Не хватило буквально нескольких шагов. Пустоту прорвал воскресший ветер. Змеи дождевых потоков впились в плечи и лицо, прожигая ледяными гвоздями до костей. Я замер. Впал в ступор. Теперь даже вереница людей, бросившаяся в спасительную нору перехода, не смогла меня сдвинуть с места. Меня задевали мачтами плеч, но я прирос сносившимися вовнутрь кроссовками к плитам. Дождь распоясался. Я подставил ему для поцелуя лицо, а он дал хлесткую пощечину. Но это только на пользу. Ясно ощущал, как в руке теряет свою форму, а заодно и значимость лист бумаги, рыдая остатками чернил. А имел ли он весомость вообще? Думаю, что только будучи в юности источником кислорода, сплетаясь кронами со своими собратьями. А после, став белоснежной рамкой формата А4, он потерял важность, ожидая вердикта от человека. И человек подарил ему геометрически просчитанные строки печатных букв, замарав мертвой краской из принтера, нарекая гордым именем — бланк. Он мог бы стать после этого спасением или молчаливым убийцей, приняв на себя вину из чернил ручки врача-психиатра. Вот только для меня так и остался ничем. Здоров. Переутомление. Валериана. И что мне делать с этим ничем? Лист сам выскользнул из продрогших пальцев, и был моментально унижен щупальцами грязи. Даже не удосужился подобрать с земли его запятнанное величество. Переставляя погруженные в мнимое болото ноги, пополз к метро, заплевываясь в стрекочущую дверь. Снова мне никто не смог помочь. Я настолько погряз в этих ощущениях, что начал терять себя… …Когда это началось? Около года назад. Сперва все спустил на собачью усталость на работе. Это было так похоже на свернувшийся клубок тревоги под ребрами. Но с каждым новорожденным днем, начал понимать, что это нельзя назвать тревогой. Сердце могло посреди улицы внезапно начать изображать тремор, ломясь в грудную клетку, а ноги предавать меня, постыдно подгибаясь. Тревожные колокола пинками выпроводили по врачам, но, не учитывая мелких сбоев, связанных с хроническим недосыпом, все одностайно признали меня здоровым. А ощущения не проходили. Они день за днем с варварским натиском оккупировали все мое тело. То играли с кожей наплывами мурашек, заполонивших спину, руки, затылок, грудь, колени, стопы. То решали проэкспериментировать с сердцем, выстраивая удары в собственный синкопированный ритм. Жар мог опрокинуть кипяток крови к паху или взорваться в груди. И томящий холодок преследовал хищным зверем. Не помогали ни одни таблетки. Не действовала медитация. Не брал алкоголь. Ощущения напоминали кардиограмму человека с брадикардией, то затихая, то поглощая в непроглядную глубь. Отчетливо помню тот день, когда пришло осознание. Тогда я спешил на работу, закидываясь мерзким кофе в картонном стакане, удушающе пахнущем бумагой. Окунулся в метро и протиснулся к эскалатору, гонимый толпой таких же невыспавшихся костюмов. Меня коснулось чье-то плечо. Я этого не видел, но отчетливо ощутил. Ощущения пронзили навылет, строго запретив дышать. Резко повернув пустоту своей головы, успел заметить лишь серый капюшон толстовки. И меня накрыло. Ворох эмоций налетел стаей летучих мышей, забиваясь в рот и глаза. Внешне я все так же смиренно ехал на гнетущей гармошке эскалатора, а внутри били набаты, в унисон с отвратительным звуком капающего на ботинки кофе. Еще секунда, и дамбы ресниц не выдержали. Губы свело в бесконечном судорожном шепоте: «Я тебя люблю!». Содрогаясь в истерическом припадке, я вмерз в эскалатор, едва осмелившись переступить порожек последней ступени. И тогда мне стало по-настоящему страшно. До конца жизни буду помнить смертельный коктейль из безусловной любви и леденящего ужаса. Мне было так страшно потерять контроль над собственным телом и разумом, что около получаса я пытался слиться лбом с колонной платформы метрополитена. Несколько дней я еще сражался с ветряными мельницами, отрицая происходящее, все списав на самовнушение. Но когда проснулся среди ночи, вынырнув из тугого липкого кокона ноющего возбуждения, моментально поселившегося паразитом между бедер, то окончательно решил обратиться к психиатру еще раз. И снова усталый доктор с потухшими глазами засвидетельствовал отсутствие психических отклонений. …И вот сейчас, провалившись в метро, обреченно покатился в вагоне в сторону дома, влипнув мокрой одеждой в дверь. Что это тогда со мной, если не болезнь? Что значит эта любовь без имени? Как же я тебя люблю. Я люблю тебя до хриплого стона, до края каждого вдоха и выдоха. До костей и еще глубже. Эта любовь в кажой моей клетке, живой и мертвой. Эта любовь пробирается в кровь и ранит, ранит меня, расцветая на груди невидимыми стигматами. Настолько больно тебя любить, что даже бабочки в животе разучились летать, и только дрожат в судорогах. До скрежета зубов эта любовь отравляет меня. Я болен. Нет, не душевно. Я болен тобой. Но кто ты? Кто ты, четр возьми?! Я не понимаю, как так могло случиться. Каким демонам заблагорассудилось принять личину любви и вгрызться мне в душу. Я не видел тебя никогда, только проклятый серый капюшон. Как же я ищу тебя в толпе замерзших от холода равнодушия людей. Как же жду встречи с твоим взглядом. Парень ты, девушка? Старый или на пороге юности? Да, я могу вот так просто безответно безусловно тебя любить, но эти чувства выворачивают меня наизнанку. Позволь увидеть тебя, хоть на миг. Я не просто люблю, я погибаю без спасительного противоядия в виде твоего присутствия. Я знаю, что ты есть. И знаю, что ты где-то рядом. Или непостижимо далеко. Или нет тебя вовсе. Господи… Колотясь в консервной банке вагона, я дошел до пика исступления, оставив на память багровые лунки на ладонях в виде полумесяца. Хватит, пожалуйста! Сжалься надо мной! Если ты не хочешь меня видеть, то вырви, выполи и сожги то, что у меня в груди. Помилуй… От переизбытка гремящих чувств и холода, меня начало трясти, едва я вышел из чрева метро. Печальный дождь не собирался прекращаться, сплетаясь пальцами в свете молчаливых фонарей. В полубессознательном состоянии, зашел в тесную клетку супермаркета, разметая на своем пути укоризненные взгляды. Купил виски и прямо на крыльце сделал спасительных два глотка. Больше не буду. Грань между блаженным теплом и вязкой слабостью нельзя переходить в таком состоянии. А дождь не отставал. Он плакал и плакал, роняя слезы и вздохи ветра. Черт, почти за моим домом на шоссе произошла авария. Жалобную морду машины немного примяло о придорожный столб. Водитель (как я понял, судя по перевязанному лбу и дрожащим рукам) что-то испуганно рассказывал полицейскому, прикрывшемуся от дождя и от человеческой боли зонтом. — Занесло на скользком асфальте. Час-два назад. А человек тот по тротуару прямо вдоль дороги шел, — благоговейно шептал кто-то в толпе зевак. — Насмерть? — кто-то другой не удержал во рту скользкое слово. — Не понятно. Медики колдуют над ним. — Не жилец, — проскрежетала старушка под блеклым зонтом. — Ботинки вон послетали. Не жилец. Меня передернуло. Как всегда, в такие моменты здравый смысл дает команду не смотреть и убираться подальше. Но какое-то муторное я заставляет глаза прикипеть к страшному зрелищу и не дает отвести взгляд ни под каким предлогом. За машиной видны были судорожные метания медиков. Окровавленная рука виднелась из-за колеса, которая скребла асфальт то ли в поисках помощи, то ли хватаясь за жизнь. Меня вырвало моментально, скрутив пополам. До конца не разгибаясь, я поплелся, завязнув в дождевых паутинах по направлению к дому, к подъезду, подальше. Замерзшие пальцы не давали возможности распутать головоломку ключей, свернувшихся в гордиев узел. Мрак подъезда пережевал меня и выплюнул в одиночество пустой квартиры. Устало стянул с ноги чавкающий кроссовок. Когда что-то оборвалось внутри. Как будто кто-то в одно мгновение подрезал все сосуды, ведущие к сердцу и оно отказалось биться. Будто молния рассекла череп и сомкнула небеса громом между ушей. И пустота. Давящая на уши пустота. Изнутри и снаружи. Как будто отодрали кусок от тебя под анестезией, и ты еще не можешь чувствовать боль, но уже собираешься занести ногу над ее порогом… …Осознал, что стою на улице у шоссе, погрязая в грязь одной босой ногой. — Кто пострадал? — пытаюсь заставить задеревеневший язык справиться со знакомыми артикуляционными позициями. На дороге пусто, лишь пару зевак расстроенно покидает место представления. — Да хз. Не понятно было. Там знатно размотало. Вроде бы парень. А может и девушка. Их же теперь хрен поймешь, — гоготнул какой-то мужчина тоном, после которого захотелось помыться. — Пострадавшего в какую больницу увезли? — хватая себя за шкирку над обрывом истерики шепчу я. — Жмура то? Да труповозка забрала, — равнодушно, как бы между прочим проронил какой-то парень, уходя. И я вдруг понял, что остался один. Не только один над размывающимися проливным дождем бурыми в полумраке пятнами. А один внутри. Это «пусто» так ошарашило меня, что задубело поперек горла и разорвало рот протяжным воем. Колени подкосились и я рухнул в лужу, со страхом осознавая, что остатки перышек чувств медленно покидают меня и взмывают в дождливое небо, противореча всем законам природы. …Как бы я не искал информацию по поводу аварии, не нашел ничего, кроме скудных фактов о самом происшествии, без лиц, дат, имен. Как будто и не было ничего. Как будто не было тебя. Знаешь, а я ведь до сих пор в толпе надеюсь тебя увидеть. Правда. До последнего верю, что вот проснусь утром, а в моей груди снова эти солнечные струны играют о тебе. И снова эти чувства к тебе поселятся во мне и заполонят тело и разум, сводя с ума, но дав ощущение того, что я живой. Я скучаю…