Распятая необходимостью

Череда деревьев за окном сливается в одно сплошное пятно, бессмысленный узор, изредка разбавляемый ниспадающими тяжёлыми еловыми ветвями, ветхими избами застарелых деревень и мелькающими тут и там лицами, полными страха или восхищения — так они глядят вслед чёрному кортежу, порой сплёвывая на влажную и протоптанную колёсами землю. Проклиная на удачу. Как бы Алина хотела, что бы хоть одно из этих проклятий сбылось. Как бы Алина хотела закричать во всю глотку, разбить окно, изрезать пальцы — почувствовать боль, яркую, будто взметнувшееся в небо пламя. Она бы на драгоценную секунду перекрыла внутреннюю агонию, лишившую её сна и покоя. Иван не шибко её здравием обеспокоен, но Алина знает: он ей ту немногую снедь, коей довольствуется отряд Дарклинга, в глотку впихнёт, если его хозяин недовольно дёрнет углом губ, завидев измождённость своей ручной заклинательницы Солнца. Алина предпочтёт откусить Ивану руку, нежели позволит к себе так близко подобраться. — Хочешь, чтобы он сам тебя с ложечки покормил? — Иван цедит сквозь зубы. Его желание выдавить ей глаза так очевидно, так осязаемо, что Алине хочется нервно посмеяться над собственной глупой мыслью: неужто цепной пёс так рычит, потому что рука хозяина давно по холке не трепала? Во рту собирается горечь: все они во власти этой тьмы, этого обледенелого веками могущества. — Можешь так ему и передать. Если ему не дороги пальцы, — Алина с вызовом смотрит, понимая, что гордость её похожа на трепыхания утопающей. Иван крепче сжимает челюсти и, видят святые, у него на лице написано желание её ударить. Глупую девчонку, подставляющую его голову под гильотину. Глупую девчонку, сбежавшую от Дарклинга и думавшую, что сможет спрятаться. Думавшую, что способна тягаться с вечностью. Хлопает дверца. Алина не вздрагивает, провожая Ивана взглядом — вытянувшегося струной, стоит ему вылезти из остановившегося экипажа. Тошно от собственной жажды, с коей она пытается разглядеть в этих кратковременных остановках Мала. Живого, невредимого — или совершенно наоборот, ибо Дарклинг не знает пощады к предателям. Дарклинг не ведает милосердия. Порой это вызывает почти восхищение, пока на шее не смыкается окова ошейника, напоминая. Но. Сердце нелепо подпрыгивает к горлу от осознания, что с тем же рвением в поисках Мала, Алина неустанно ищет глазами черного всадника.

***

Дверца кареты хлопает едва, и царящий внутри свет почти гаснет, внезапно спрятанный под колпак. Алина напрягается каждым нервом, ощущая остроту собственных костей. Ей хотелось бы распороть Дарклингу лицо одним движением плеча. Он устраивается напротив, с должной вальяжностью хозяина положения. Алина замечает, как он хищно втягивает воздух. Полумрак кареты заостряет его черты лица, а серость глаз и не разглядишь вовсе — до того они черны. Или то расширившиеся зрачки, вытопившие и без того аспидную радужку? Он постукивает по крыше, и спустя мгновение экипаж трогается с места, мягко покачиваясь. — Что, хочешь откусить мне пальцы? Сила разливается в его голосе утробным урчанием древнего зверя, поймавшего в свои когти глупую мышь. Провоцирующе. — А ты хочешь рискнуть? — Алина на вызов вызовом отвечает, задиристее вздёргивая подбородок, и подсознательно чувствует, что лёд под ногами надсадно трещит. Угол губ Дарклинга дёргается в подобие улыбки. Почти одобряющей. — Мы оба знаем, что ты переоцениваешь свою ненависть. Переоценивает? Ей бы знать, кого из них двоих она сильнее ненавидит. Алина не хочет смотреть, Алина хочет отвернуться и не видеть его, не видеть больше никогда, чтобы не любоваться втайне от самой себя острыми, вырезанными тьмой чертами — этой его идеальностью, только подчёркнутую бледными, рваными полосами шрамов. Она себя ненавидит люто за темноту всех своих желаний, в коих не признаётся даже себе, как в чём-то постыдном. Как в чём-то столь сокровенном, что никому не смогла бы доверить. Как ту, самую первую тайну. «Дарклинг меня поцеловал» ...чтобы использовать и растоптать, подмять под себя и превратить в послушную куклу, подвесить за ниточки и дёргать за них, заставляя послушно танцевать под угодную ему мелодию. Это должно трезвить. Должно. Но Алина смотрит на его шрамы, и ей сводит пальцы от судороги, необходимости прикоснуться к ним, сверху вниз, ощутить на основании ладони горячий выдох. Мысли неправильные, режущие с изнанки кожи до прошибающего озноба. Сталь стекает по спине до желания содрогнуться всем телом, податься вперёд, будто бы между ними давеча натянулась нить, упорно стягивающая их друг к другу, вопреки одностороннему сопротивлению. Алине должно его ненавидеть, разливаться шипящей морской пеной — лютейшим презрением, чёрным, как тьма Каньона. Под веками печёт предательскими воспоминаниями, и Алина бы лучше расплакалась, лучше бы молотила кулаками и кричала, чем помнила, как плавилась в силе этих рук, в огниве поцелуев, словно бы её обожгло взмахом крыльев жар-птицы. Фантомность давно прошедшего, но не забытого, не стёртого пылкостью Мала да нежными чувствами самой Алины, отступает перед прикосновением — прошибающим яркой злостью, вспышкой света. Дарклинг тянется рукой и заправляет ей прядь волос за ухо. Спутанную, грязную, но в его движении не сквозит брезгливости и осторожности. Он прикасается к ней так, будто Алина Старкова, заклинательница Солнца, девочка-картограф ему со всеми потрохами, со всеми слезами и своим бьющим из вен светом принадлежит. Дыхание не сбивается от пронзающей дрожи — ярости или того, что делает слабыми их обоих, когда Алина говорит: — Не прикасайся ко мне. И шипит, отодвигается с нарочитой брезгливостью — практически натурально вжимаясь лопатками в спинку сидения. Алина сама себе практически (не) верит, пока взгляд Дарклинга просачивается ей под кожу. Тёмный, как глубокие воды бездн, пробивающий всей мощью разреза — так вгрызается острыми зубами волькра, выискивая внутри то, что Алина так тщательно прячет от гришей, от проницательного взгляда Багры, от самого Дарклинга, от Мала и, тем более, самой себя. Она слишком хорошо помнит его прикосновения. — Ты врёшь нам обоим. — Не тебе говорить о лжи. И не вздрагивает в каком-то гулком предвкушении, совершенно нет, когда Дарклинг подаётся вперёд, оказываясь слишком близко — на расстоянии выдоха, оседающего на её губах. — Я не лгал тебе. Ты не задавала верных вопросов, — он говорит, делясь с ней своим жаром, столь тщательно укрытым тотальным контролем. Алина заставляет себя не вдыхать, не чувствовать — не разбирать жадно каждую ноту его запаха. Она представляет лицо Мала, улыбку Мала, его объятия и поцелуи — осторожные или пылкие, нежные, страстные; его утреннюю растрёпанность, серьёзность или хмурость сведённых бровей. Алина знает его от и до, каждую чёрточку, и сглатывает сухо, ощущая, как дерёт горло, потому что картинка рассыпается из раза в раз. В глазах Дарклинга собирается вся тьма миров — голодная, опаляющая Алине ресницы. — Ты мой ключ ко всему. С губ рвётся всхлип, жалкий и позорный, стоит ему коснуться пальцами щеки, обвести нижнюю губу. Она чувствует его желание всей кожей, будто обнажившись перед ним до костей. Алина хочет верить, что в нём только мрак и гнетущий голод — слепая жажда власти и уничтожения, где нет места чему-то столь низменно-человечному. Алина хочет верить, что за этой истиной не скрывается ничего боле — никакой постыдной правды, разбивающей её на тысячи, миллионы осколков — той, где цельной она себя ощущает только в руках Дарклинга. Алина хочет верить, но внутри с треском ломаются последние блокады. Она не может. Не может ему сопротивляться, не может его оттолкнуть, вскидывая руки, чтобы притянуть за плечи и застонать ему в рот. Голодно, ненасытно. — Я ненавижу тебя, — она шепчет сквозь поцелуй, сквозь лихорадку, топящую её в нахлынувшем жаре. — Ненавижу, слышишь? Дарклинг почти рычит и дёргает на себя, тянет так близко, что Алина глотает позорное аханье, оказываясь на его коленях. — Ненавидь, — он клеймит её жалящими поцелуями, ярко-вспыхивающими укусами, следы от которых точно останутся, — ненавидь, если тебе от этого легче. Его ладони проходятся по её бёдрам волной мурашек — обещанием, которое Алина хочет сорвать с его губ. Стоном, выдохом — потерей контроля. Прирученной тьмой, льнущей к её ладоням. Она покачивается на его коленях, безо всякой грации и мягкости, вжимаясь на чистых инстинктах собственного вожделения — концентрированного в их лихорадке, вытеснившей весь мир за пределами движущейся кареты. «Оно делает нас слабыми» Одержимыми. — Беги от меня на край света, — Дарклинг касается с той уверенностью, от которой у Алины точно бы подогнулись колени, — беги и прячься, моя милая Алина. В каждом поцелуе ей чудятся те самые клятвы — нерушимые и тёмные, древнее всех миров, вырывающие гулкие стоны от касания губ, от дразняще смыкающихся зубов и осознания того, что он, Дарклинг, Чёрный Еретик, король теней — прекраснейший осколок чернейшего из зеркал от неё зависим. «Я найду тебя и раз за разом присвою себе, отвоюю у всех миров, уничтожу любую преграду и всякого, кто попробует тебя отнять» Он не говорит, а резонирует в каждой клетке, в каждом выдохе — изничтожая сопротивление, делая их связь крепче, яростнее и нерушимее, чем сталь гришей, чем все мифические оковы. Чем ткань мироздания, из коей они оба сотворены. Алина пожалеет о своей слабости и её же устыдится, как величайшего порока — червоточины в своём сердце, растущей день ото дня. От прикосновения к прикосновению, наполненного яростью, горечью. Дробящей кости необходимостью. — Беги так далеко, как сможешь, — Дарклинг ей улыбается всеми прожитыми вечностями и скрывает аспидные бездны за опущенными ресницами и тонкими веками. У Алины останавливается сердце в желании его удавить, спасти, присвоить и разделить с ним следующий выдох. — Беги до тех пор, пока не поймёшь, что все дороги ведут тебя ко мне, мой свет.