Dump

Укрываясь в старый плащ, который он стащил с трупа неудачного Охотника, Нортзот бесцельно брёл по растрескавшейся дороге в глубины ЕДЗ. Под серым небом моросил мелкий холодный дождь, с треском сталкивающийся с его дрожащим телом. Было слишком холодно чтобы идти дальше, но и останавливаться ему было негде. Не было и огня, чтобы разжечь костер. Ему нужно было идти дальше, чтобы не умереть. Сжав промокшую ткань между пальцев, он поднял взгляд с земли, чтобы оглядеться. Дальше расстилалась болотистая низина, щедро одаренная частоколами сбитых деревьев, полупогруженных в землю человеческих машин, каркасов неудачливых Эликсни, свернувшихся, словно жуки, и ведущая к ним уходящая под воду дорога. Увязнуть тут в грязи и утонуть было бы ужасной смертью. В обход? Лезть на каменные вершины не вариант, он слишком слаб для этого, и промок до ниточки. Нортзот сщурился и медленно побрел к краю каменного склона, по которому проходила дорога. Туман простилался вплоть до горизонта, и где-то вдалеке виднелась темная полоса хвойного леса. Если постарается, он может поймать местной животины, может быть найдет среди деревьев укрытие, старую берлогу, пещеру; огня нет, придётся есть все сырым, жить в дикости, главное, что жить. Хочет ли он жить? Нортзот посмотрел под ноги. 50 метров вниз, может больше, пологого холма. Либо он сломает себе шею сразу же, либо умрёт от увечий и потери крови только через несколько часов. Стоит брать во внимание, что он может быть просто не сможет встать, и умрёт от голода. От изнеможения? Может быть. Он медленно побрел назад, едва переставляя ноги. Пересекая потрескавшиеся асфальт, он оказался по ту сторону от старой дороги, коснулся спиной холодного мокрого камня и устало поднял голову вверх. Он увидел, как размытый диск скрытого за облаками солнца исчезает за тенью скиффа. Патруль территории. Эта болотистая дыра никому не сдалась, и даже если его увидят, им будет все равно. Его ноги подкосились, и он медленно осел по камню на землю. Здесь он и умрёт, он мог это сказать сразу. Сил вставать и идти дальше не было, он дрожал, голодный, одинокий, промокший, без цели, без дома, без пути вперёд или назад. Вокруг были только болота и туманы. Сюда он себя сам загнал. Он улыбнулся своей глупости. Солнце вернулось обратно, Нортзот опустил взгляд своего единственного глаза вниз и медленно покачал головой. Ему некуда идти. Он осторожно переставил свои ноги в другое положение, прижал их к телу, обнял и зажмурился, уткнувшись в них лицом. Почему-то умирать было даже не страшно. Спокойно. Когда его отряд разгромили, когда его нарочно оставили последним выжившим, без провизии, без транспорта, в глуши, он знал, что не выживет. Когда приедет заменный отряд, чтобы подобрать трупы, почтить имена и оповестить семьи убитых, они, может, и застанут его умирающим. Спасут, может быть. Но Нортзот не был героем, и как героя его не почтут. Не вспомнят. Казнят. Он спрятался, когда другие сражались, и потому он заслужил самую медленную и мучительную смерть. А пока он будет терпеливо ждать её прихода. Ему было так холодно. Он так устал. Он давно уже не чувствовал пальцев, и колени едва гнулись. Он знал, что потом конечности онемеют полностью. А потом он их потеряет. Затем ему станет тяжело думать. Он, конечно, продолжит - такова натура любого псиона. Он решил, что будет думать о тепле родных солнц, о цветах Торобатла, о когтях боевых псов, силе своих друзей и чести своих врагов. Тепло горячих боёв и кипящей крови растечется изнутри, и в конце поглотит его тело. Он будет рад перестать чувствовать холод и одиночество. Когда ему станет жарко, тогда он и умрёт. Но пока он не чувствует ничего. Сколько времени он сидит? Несколько часов. Сколько? Крики? Он не должен их слышать. Огонь коснулся его плеча, и Нортзот почти улыбнулся. Сладкий покой, теплые объятия смерти. Почему этот огонь чувствуется таким чужим? Не важно. Уже все равно. Уже все равно. Тьма и тепло. Да не будут его чтить его собратья, и да не будут рады видеть его мертвые предки среди своих рядов. Ему снились сны. Цветы Торобатла, ткани бедной одежды матери, дорогой брат. Мертвым сны не снятся. Почему он ещё жив? Он не должен ничего понимать. Он не должен думать. Что его не пустило на тот свет? Таково его наказание, бесконечное Лимбо? Он мог поклясться, что слышал человеческое наречие. Он не чувствовал своего тела, но знал, что лежал. Он попробовал сжать пальцы на ладони, но не понял, удалось ли ему. Нортзот решил не пытаться открыть глаза, и тьма нахлынула волной. Одинокий экзо вздохнул над его телом, встал со стула и вышел из комнаты.