Мёртвый Джокер

С момента убийства Хисоки прошёл почти год, и что-то не давало Иллуми покоя. Он и сам не вполне уверен, что именно, но что-то стало другим с тех пор, как Хисока умер, что-то стало неправильным. Он не мог отловить, что именно. Он никогда не думал, что это будет так. Убийство — естественный порядок вещей, Иллуми отладил его, как прекрасный безупречный механизм, и с Хисокой он тоже сработал, как надо и когда надо. Иллуми не сожалел, не сомневался, не раскаивался. Ему было грустно, и грусть становилась лишь сильнее с каждым месяцем. Смешно. Первые несколько месяцев Иллуми не почувствовал даже никаких различий, они итак общались раз в несколько месяцев. После пятого стало как-то скучно, внутри головы появилось что-то едкое, юркое, что-то, что толкало на безумие, а безумию негде было выйти. Обычно Хисока предлагал какую-нибудь авантюру, или Иллуми мог ловко вплести Хисоку в свои обычные планы, и те становились немного острее, немного интереснее. Взять Хисоку на задание — всегда значило рисковать, почти что ходить по грани, ведь чёрт знает, что у Хисоки в голове, он мог передумать в любой момент и начать действовать по-своему. Иллуми был очарован этой чертой Хисоки и никогда не скрывал желания и готовности утонуть в этом омуте безумия, какой и представлял из себя Хисока. Когда Хисока перестал появляться в работе Иллуми и его жизни, и последнее сообщение с его номера было отправлено больше шести месяцев назад, Иллуми зажало тоской. Он гневался вместо грусти, ведь гнев проще выразить, с гневом проще жить. Иллуми был ходячей бочкой жестокости, взрывающейся через каждые десять шагов, но это никого не удивляло, даже Иллуми. В конце концов, для насилия не нужно никакого повода. Последней точкой ярости стала мысль о том, какое огромное значение, оказывается, Хисока имел в жизни Иллуми. Эта мысль так разозлила Иллуми, что весь дом содрогнулся от его бешеной ауры, и дед с отцом подскочили к его комнате за несколько секунд, чтобы убедиться, нужна ли Иллуми помощь. Они ничего не поняли, когда оказались перед пустой комнатой и Иллуми в центре, с волосами, торчащими во все стороны, как острые ветви дерева. Ничего не происходило, не было никакого повода быть таким злым, таким встревоженным. И дед, и отец уже почти забыли, когда видели Иллуми встревоженным в последний раз, это было далеко в детстве, и сейчас его сила, к сожалению, воплощалась не в каприз, а в мощь. Иллуми не двигался и не реагировал на посторонние взгляды, и его руки обращались смертельными когтями, его грудь застыла после глубокого вдоха. Казалось, он уничтожит первого, кто нарушит его пространство. Однако, когда мать окликнула его из-за двери, Иллуми пришёл в себя за долю секунды. Волосы упали, как им положено, на плечи, расстелились по спине, когти быстро обратились в мягкие человеческие ногти, и Иллуми спросил самым мягким своим голосом на выдохе: «Мама? Тебя что-то беспокоит?» Он плавно переводил взгляд с отца на деда, когда добавил: «Что-то не так?» Правда в том, что Иллуми выпускал контроль так редко, что увидеть его вне обычной маски спокойствия, безразличия было удивительным чудом. А чувствовать внутреннее напряжение Иллуми в его собственной ауре, взрывающей воздух, и вовсе уникальная возможность. Конечно, это взволновало родителей, и они стали чуть пристальнее наблюдать за Иллуми. На жизнь Иллуми это никак не повлияло, он не совершал одну и ту же ошибку дважды, и никогда больше не выпускал контроль дома. Он ходил по поместью со своей обычной статью и нейтральным голосом, отчитывался о работе, помогал, если нужно, советом, и ужинал вместе со всеми, чтобы посмотреть на мать в новом красивом платье. Иллуми честный человек, и это подразумевает, что он честен с собой. Даже если его злил этот факт, он признавал, что дело в Хисоке. Он чувствовал это, как обычно чувствовал всё рядом с Хисокой, на уровне инстинктов. Иллуми чувствовал разочарование и горький осадок, неприятное послевкусие, которое мешало ему жить. Он не был уверен, в чём именно кроется разочарование, и, как ни спрашивал себя, не находил ответа. Иллуми не сомневался в том, что у них с Хисокой были правильно и грамотно выстроенные отношения, он просто не ожидал чувствовать пустоту после того, как Хисоки не станет, а она была. Сильная, мрачная, полная грусти. Иллуми даже не знал, что можно так страдать, и, конечно, не говорил ни с кем об этом. В своих поисках Иллуми изменил себе пару десятков раз, но поиск был важнее, ответ был важнее. Иллуми нужно было добраться до причины. Дважды Иллуми даже пошёл в область секса, область Хисоки, область, в которой он был, наверняка, хорош. Иллуми не мог бы этого объяснить, если бы его спросили прямо, но это было поле чувств, а с чувствами Иллуми всегда был на вы. Он нырнул в чужую постель дважды, чтобы проверить свои догадки. Он думал, может, такая открытая область чувств вызовет у него дрожь или неприязнь, или что-то, какой-то слабый импульс, который даст подсказку, но нет. Иллуми не чувствовал ничего с девушкой, единственной привлекательной чертой которой были крашенные в рыжий волосы, собранные в высокий хвост. Девушка была уступчивой и мягкой, и это точно не то, чего искал Иллуми. Во второй раз Иллуми нашёл мужчину, сильного для обычного мужчины, не владеющего техниками нен, грубого ровно настолько, чтобы сломать кого-то слабого духом. Иллуми, конечно, не был слаб духом. Он смотрел на мужчину и думал, что с ним может получиться, он, наверняка, ведёт себя похоже на Хисоку в постели, и действительно: мужчина был груб, властен, и его вожделение было таким сильным, что могло бы вызвать у Иллуми отвращение, но не вызвало ничего. Иллуми не чувствовал ничего, даже боли. Он не использовал нен и старался даже усмирить инстинкты убийцы, и всё равно был пуст, как прозрачный графин. Ничего. Иллуми не пришлось долго думать, чтобы понять, что это направление поиска ошибочно, он просто выбрал его слишком поздно. Может, если бы он ещё мог сделать это с Хисокой, это открыло бы что-то интересное про их отношения, но посторонние люди, не обладающие даже толикой очарования Хисоки, никак не могли помочь. На секунду Иллуми даже подумал, что, может, он что-то упустил, но не имело смысла сожалеть. Истекло около десяти месяцев, когда Иллуми, наконец, подобрался к отгадке. В убийстве Хисоки что-то пошло не так, и это что-то — гладко сошедшиеся факты. Всё прошло слишком хорошо и слишком просто, ровно так, как Иллуми себе представлял, а он ждал подвоха. Он надеялся на подвох. Он ждал, что Хисока развлечёт его напоследок, что он не вполне серьёзно (как всегда), а он действительно задумал умереть, а не надуть всех и исчезнуть. Иллуми был зол на Хисоку, обижен на Хисоку, разочарован в Хисоке, и всё равно пустота внутри него тянула болью и грустью, и мрачными мыслями, которыми даже не с кем было поделиться. Обычно свои мрачные мысли Иллуми складывал в короткие шутовские сообщения и отправлял прямиком Хисоке, а Хисока отвечал дурацким смайликом или едким комментарием. Как это было сладко! Неожиданно Иллуми понял, что просто скучает по тому, как его жизнь выглядела, пока Хисока ещё был где-то в мире, и его аура снова взорвалась в лесу, опрокидывая деревья. Чёртов клоун сбежал, не прихватив ничего, что позволило бы Иллуми его достать. Иллуми раньше не звал Хисоку клоуном, ни разу, он соглашался на сказочное, красивое, волнующее «волшебник», как Хисока представлялся при первой встрече. Теперь Хисока был клоуном, но от этого Иллуми было не легче. Сам Хисока говорил, что его не интересуют сломанные игрушки. Иллуми знал, что это потому что Хисока не привязывался: пока весело и интересно — Хисока рядом и вовлечён, но стоит интересу пропасть или ослабнуть — Хисока оборачивался своей холодной стороной и разрывал контакт. Хисоке острые ощущения были ценнее связи, и это было понятно и близко Иллуми. Иллуми тоже думал о себе, что он не привязывается, а теперь оказывается, что он привязался. Иллуми не думал, что это будет так. Он думал, что сможет оставить Хисоку в прошлом и вспоминать о нём только как о приятном приключении. Однажды в очередном приступе грусти Иллуми пришёл к матери. Мама всегда была особенной для Иллуми, она любила и опекала его, и помогала даже сейчас, если могла это сделать. Мама честно заботилась об Иллуми и его состоянии. Она оставляла ему чашку пряного горячего напитка, когда тот поздно возвращался с миссии, и не донимала вопросами, если видела, что он не хочет делиться. Мама, может, и не всегда готова была принять Иллуми у себя, но это был такой случай. Она с улыбкой похлопала по кровати, чтобы Иллуми присел рядом, и защебетала о своём. Иллуми слушал её с рассеянными мыслями. В какой-то момент она просто взяла щётку со своего туалетного столика, поднялась с кровати и принялась расчёсывать Иллуми волосы. Пока сплетала тугую косу, мама говорила, конечно, о семье, как важна семейная связь, и о том, как сильна в семье Золдиков преданность. Иллуми включился только в конце, всё в голове Иллуми встало на свои места. Слово «преданность» больно царапнуло внутренности его грудной клетки, его желудок сжало от отвращения. Да уж, за последние несколько месяцев Иллуми узнал о своей преданности больше, чем ему бы хотелось когда-либо знать. Мама завязала косу, оставив длинный хвостик, рассмеялась от того, как вышло красиво, и отложила щётку. Она сказала: «Кажется, мы давно уже не говорили вот так!» Иллуми согласился кивком. Он был благодарен матери, но такие вещи редко выражались в их семье, и только тяжелее делал скрученный желудок. Он обещал: «Зайду попозже», но знал, что это уже не сработает. Контакт с семьёй не сработает, потому что это не про семью, и никогда не было про неё. Это про клоуна, единственного за пределами семьи, с кем получилось построить настоящую, тонкую связь. Мама дала очередной ключ-подсказку, и теперь Иллуми знал, что дело в контакте, а вернее в том, что у Иллуми не было никаких контактов. Он существовал один вне семейной системы, и никогда раньше не жалел об этом. Наверное, потерю одной близкой связи может вылечить только другая близкая связь, но Иллуми не собирался ни с кем сближаться. Иллуми знал, что семья не сработает, но всё равно попробовал. Он нашёл Киллуа, но не приближался к нему. Ему нужно было только взглянуть со стороны, присмотреться, примериться. У него не было конкретных запросов и целей, просто инстинктивно Иллуми знал, кто, кроме матери, только Киллуа может вызвать в нём сильные чувства привязанности. Это не сработало. Иллуми чувствовал, но глухо, слабо, и всё то же. Жажда контроля и власти, почти разрушительное желание ворваться в жизнь Киллуа и подчинить себе каждую его конечность, каждую его мысль. Иллуми мог бы даже разорвать Киллуа на части, если бы это его не убило, а потом собрать по-новому, под себя. Это не похоже даже крошкой на то, что Иллуми чувствовал к Хисоке, и тут, с Киллуа, был совсем другой азарт. Иллуми не стал даже пытаться иначе смотреть на Аллуку. Он ушёл так же быстро и незаметно, как появился. Внутри у него стало спокойнее от знания, что Киллуа пока справляется со своей жизнью, но в глобальном смысле Иллуми не стало лучше. В конце концов, Иллуми пришёл к Люциферу. Странное решение, Иллуми не был вполне уверен, почему, ему просто хотелось поговорить с кем-то равным, с кем-то, кто мог бы отвечать Иллуми с лёгкостью Хисоки. Люцифер сидел в тёмном здании на отшибе, ещё не разрушенном, но уже запустелом. Свет пробивался через щели и трещины в стенах, и Иллуми это казалось достаточно уютным местом. Тёмное, закрытое от мира — в нём можно было бы спрятаться, чтобы переждать внутренние бури, а потом вернуться в обычную жизнь. Люцифер не спрашивал, зачем Иллуми пришёл, он ждал, что тот начнёт и скажет всё сам. Это было справедливо, но Иллуми правда не знал, у него не было никакого повода говорить лично с Люцифером, не было никакого адекватного повода просто говорить. Иллуми обычно не приходилось искать поводы, и это оказалось затруднительным. Пауза затягивалась, и Люцифер начинал выглядеть утомлённым. Иллуми начал с обычным, ничего не выражающим лицом, обычным, ничего не выражающим голосом: — Неожиданно я обнаружил, что потеря может быть довольно… удручающей. Самый удивительный факт, конечно, в том, что потеря вообще ощущается, ничто не предвещало. Люцифер перевёл медленный взгляд на Иллуми, пока ещё ничего нельзя было прочитать в темноте его глаз. Люцифер бросил фразу, как оскорбление: — Разве вы не были женаты? Иллуми отрезал: — Почти шутка. — Он выдержал паузу, вспоминая, как, действительно, пару раз они с Хисокой обронили эту шутку перед тем, как Хисока пришёл с контрактом и сделал это реальным. — Мы были близки на другом уровне, я никогда не осознавал, насколько мы близки. — Ещё пауза, почти вынужденная. Иллуми странно было признаваться в этом. — Мне грустно сейчас. Люцифер прикрыл глаза и даже усмехнулся. Он вернул серьёзный взгляд, в котором не было сочувствия, но было что-то новое, что-то мягкое. Он сказал: — Это нормально — грустить из-за потери близкого человека. Даже если близкий человек — такой мудак, как Хисока. Вдруг Иллуми понял, почему он пришёл к Люциферу. Конечно, рассчитывать на его откровенность было наивно, и всё же вот они здесь, в полутьме заброшенного здания, говорят о потерях. Люцифер знал о потерях достаточно, чтобы поддержать такие беседы, а Иллуми был так чудовищно не просвещён, что не знал, что говорить. Он присел на ближайший обломок камня, чтобы подумать, и задал самый каверзный вопрос. — Как справиться с потерей? Если бы отвечал Хисока, то точно пошутил бы про расчленение или врача, ведь обычно люди ходят к психологу, если у них проблема в голове. Иллуми буквально слышал едко-сладкое «разве нет?» в конце предложения, видел уголок улыбки, поднявшийся выше другого. Он готов был к такому ответу, но говорил не с Хисокой. Люцифер смотрел в точку перед собой, когда отвечал: — Мы обычно мстим. Иллуми даже не дал себе секунды, чтобы обдумать. — Я не глуп. Я не собираюсь мстить за почти добровольную смерть Хисоки, и кому? Себе? Повисла недолгая пауза, Люцифер пожал плечами, и мех на его плаще заискрился в лунном свете. Он выглядел внушительно. Иллуми казалось, что он может на него положиться (как опрометчиво). — Похороны тоже могут помочь. Иллуми обдумал эту идею. Конечно, похороны не буквально, всё, что осталось от Хисоки, уже, наверное, сгнило и въелось в мокрое дерево корабля. К тому же, буквально тело Хисоки никогда не интересовало Иллуми — потому они никогда и не встречались на поле секса. Однако в голове у Иллуми был вариант. Он уточнил: — Думаешь, мне стоит выбросить его подарки? Люцифер посмотрел на Иллуми почти отрешённо. Он снова пожал плечами. — Я, правда, не спец по таким вещам. Иллуми принял это. Они сидели ещё минуту или две, пока Иллуми обдумывал новые данные, а Люцифер впитывал лунный свет на светлый мех и почти блестящую в темноте кожу. В конце Иллуми бросил «до встречи», потому что сказать «спасибо» не позволяло воспитание и привычка, и гордость убийцы. Он вернулся домой с твёрдым намерением сжечь подарки Хисоки и всё, что напоминало о нём. Попрощаться и отпустить. Иллуми взял карту и жвачки, визитку, клочок от билета в театр, карандаш, которым Хисока рисовал на своих щеках (он просто забыл его однажды в общем номере отеля, и Иллуми забрал его, как трофей). Всё это поместилось в одной руке Иллуми, и он решил не ходить далеко. Он остановился у подножья горы, собирая ветки по дороге. Конечно, всё можно было сделать проще, и просто скинуть вещи в камин, но тогда какой это был бы ритуал? Иллуми умел выживать в самых неблагоприятных условиях, но не был очень хорош в разведении костров. У него получилось с третьего раза. Первыми полетели жвачки. Очевидно, Иллуми никогда бы не стал их жевать, что за глупость, только Хисока мог брать в рот подобное. Затем клочок билета, это даже не полноценный билет. Визитка следом. После неприятно дымящегося пластика бумага горела легко и быстро. Карандаш было больно опускать в огонь, всё же это был трофей. Он дымился и давал неприятный запах, и это дало Иллуми секунду, чтобы задуматься. Он держал в руках одну только карту, может, с их первой встречи. Джокер с облупленным уголком, с двумя брызгами собственной крови Иллуми. Карта была слишком близка к Хисоке, слишком сильно напоминала о нём. Огонь просил нового, но Иллуми уже передумал расставаться с ней. Когда его окликнули со спины, Иллуми уже закончил. Маленький костёр почти догорел, забирая остатки мелких предметов, деталей жизни, которые больше не имели смысла. Иллуми поднимался к вершине горы и обдумывал, что делать с картой. Она почти горела в его внутреннем кармане, как будто бы там ей было и место. Иллуми решил заламинировать её и там и носить. Он решил, что это хороший компромисс до тех пор, пока он не найдёт свой способ справиться: Джокер у сердца — так похоже на то, как всё было.