Collision of your kiss

У Джерарда есть вкус. В музыке, сигаретах, комиксах, искусстве. С ним интересно говорить, а это редкая особенность в кругах вечно пьяных панк-рокеров. Нет, Фрэнк обожает своих друзей, с которыми приятно напиться, смеяться, орать, дебоширить и не думать ни о чём. Но с Джерардом это по-особенному. Братья Уэй вообще уникальные. Кажется, что Майки более закрытый — с этим его ненавидящим-весь-мир видом, полным отсутствием эмоциональности и спокойной иронией в голосе, но Фрэнк знает, что это не сравнить с неуловимой закрытостью Джерарда. Он мог казаться простым, незамысловатым любителем задротской херни с хорошим голосом, но Фрэнк знал, что он глубже. Это было видно по коротким ухмылкам, задумчивому взгляду, редко проскользавшей ядовитости в случайных фразах. Джерард не показывал больше, чем хотел показать — и это было чертовски интересно. И Фрэнк честно не замечает, когда его интерес к разгадыванию чужих загадок превращается в дружбу. Не замечает, когда на смену подглядываний и коротких бесед при встречах приходит совместное зависание в отдельной комнате в чьём-то доме на вечеринке, когда Фрэнк и Джерард до утра обсуждают британскую музыку, пафосную школу искусств, где учился Джерард, и как Фрэнк пришел к музыке; все их общие знакомые наверняка думают, что они трахаются. Все привыкли к беспорядочной бисексуальности Фрэнка и его привычке засасываться с кем-то по пьяне, и Джерарда быстро вписывают в список жертв. Но Джерард другой. Он не вызывает у Фрэнка желания зарыться ладонью в длинные волосы и кусать обветренные губы, а после насмехаться над потерянной гетеросексуальностью, которую 90% парней отстаивают до последнего. Его хочется слушать. С ним хочется говорить, спорить, обсуждать, и Фрэнк неизбежно становится заложником его идей. Нет, серьёзно — невозможно было не проникнуться энтузиазмом Джерарда, когда слушаешь, как он говорит о вещах, которые любит. Поэтому нет ничего удивительного, что когда Джерард спрашивает его: — Будешь играть с нами? — Фрэнк лишь коротко пожимает плечами и незамысловато отвечает: — Ага. Не то чтобы душа тянула его сейчас на сольное творчество, а его группа распалась — и без музыки он не мог. И если ему было предложено продолжить заниматься музыкой с Джерардом, значит так и надо. Ладно, он лукавил. Собрать группу, если ты крутишься в тех кругах, в которых крутился Фрэнк — как пальцы обоссать. Но он не хотел этого, он хотел другого. В тот момент Фрэнк и осознает, насколько его догадки были верны. В качестве лидера группы Джерард раскрывается на 10000%. Невозможно устоять перед очарованием Джерарда Уэя, он зажигает всех вокруг как спички, и даже если Майки нравится изображать, что на него выходки старшего брата не действуют, это не отменяет того, что он тоже играл вместе с ними и тоже ловил кайф от каждой репетиции, от каждой записи. Они стояли и курили. Вечерело. Чертовски жаркий день, абсолютное отсутствие ветра и дым, клубившийся в воздухе. Джерард о чем-то думал, ковыряя носком асфальт, а Фрэнк наслаждался моментом и планировал зайти в маркет перед домом, купить пива и провести остаток дня в блаженном одиночестве. И именно в этот момент, когда Фрэнк обрисовывает у себя в голове идеальный в своей ничтожности вечер, Джерард спрашивает: — Как ты понял, что тебе нравятся парни? На секунду этот вопрос заставляет Фрэнка выпасть. Чтобы было понятно, это совсем не то, о чем они обычно говорили. И под взглядом Джерарда — пытливым, тёмным — он каменеет. — Я это не понимал, — он пожимает плечами, щелчком отправляя окурок в полёт (мимо мусорки). — Просто знал всегда. Если бы его мамушка тоже слышала это сейчас, её бы хватил сердечный удар. К счастью или сожалению, она никогда не была посвящена в подробности его жизни — и сексуальной в том числе. Джерард непривычно буравил его взглядом, и Фрэнк погибал от неловкости. Это почему-то было сложно. — Но у тебя была девушка? — очень аккуратно и с сомнением спрашивает Джерард. Да. Кажется, они встречались на какой-то из вечеринок. — И есть. Технически. У нас что-то вроде свободных отношений, — ладно, когда Джерард возвращается к изучению своих ботинок, говорить становится проще. — Я знаю, что Джамия мой человек, и что с ней мне лучше, чем с кем-либо ещё, но мы никогда не считали это причиной ограничивать друг друга в выборе. — Ага, — всё так же задумчиво говорит Джерард, крутя в пальцах давно потухшую сигарету. — И вместе с этим тебе нравятся парни? — А. Ты об этом. Да, мне нравятся и парни, и девушки, это, типа, не такая уж и проблема. Он улыбается, и Джерард улыбается ему в ответ. Тогда вся неловкость между ними сразу же испаряется, а разговоры снова переходят к ленивому обсуждению записанного материала. Фрэнк не так много участвует в записи альбома, но с Джерардом говорит об этом постоянно.

***

В следующий раз, когда они напиваются, Джерард целует его. Вот они шутят, говорят, смеются, а вот он жмётся к его рту, и прежде чем пьяный мозг Фрэнка успевает понять, что происходит, Джерард уже отстраняется. — Мне просто нужно было понять. Всё, что он может — кивнуть.

***

Майки ревнует его к Джерарду, внезапно осознает Фрэнк в один момент. Наверное, это тот момент, когда он уговаривает Джерарда позавтракать нормально, а не только выпить кофе, и Джерард даже особо не спорит, и тогда Фрэнк случайно пересекается взглядом с Майки. Майки выглядит так, словно готов убивать. Это выражение на его лице держится всё то время, пока Джерард ест свой Цезарь, а Фрэнк нагло выедает оттуда помидоры. Конечно, это было фактом, что они с Джерардом сблизились. Теперь практически все вечера они проводили в бесцельных шляниях по улице вдвоём, разговаривая о какой-то херне. Или не о херне. Как получалось. Разница в возрасте между ними почти не чувствовалась, поэтому Фрэнк тоже привык воспринимать Майки лишь как мелкого, лишь как младшего брата Джерарда. Неизвестно, что бесило Майки больше. — Я возьму твои сигареты? — неожиданно спрашивает он Джерарда и, дождавшись кивка, выходит из закусочной на улицу. Фрэнк сидит на месте ещё с минуту, перекидываясь рассеянными шутками с Реем, а потом тоже встаёт покурить. Он чувствует какую-то необъяснимую потребность поговорить с Майки, даже если всё, что он делает — лишь пожирает его взглядом, как главного врага всей четы Уэев. Майки курит быстро, хоть и кашляет после затяжек — с сигаретой Фрэнк его видел только пьяным. Траурное выражение не сходит с его лица, и это даже забавно. И как бы Фрэнк и не хотел поговорить, он не будет начинать разговор, ведь проблемы здесь не у него, поэтому он просто спокойно достаёт сигареты, закуривает и щурит глаза на полуденное солнце. — Слушай, — Майки всё-таки говорит. — Я к тебе очень хорошо отношусь, но… Фрэнк вскидывает бровь, хмыкая. Майки в лице не меняется, но враждебности в его голосе всё же становится меньше. — Но Джерард мой брат. И я хорошо знаю Джерарда. И он часто увлекается чем-то настолько, что это сносит ему крышу. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Фрэнк, зажав сигарету зубами. — Ну, знаешь, это может быть DnD. Комиксы Марвел. Творчество группы Queen. Или не самая популярная, но и не самая забитая девочка из старшей школы. Когда он чем-то увлекается, он начинает уделять этому всё своё время. Но потом это проходит, а Джерард находит себе новую гиперфиксацию, которой хочет посвятить жизнь. — И как это относится ко мне? — со странным волнением спрашивает Фрэнк, стараясь, чтобы это никак не отразилось на его голосе. На самом деле, он понимает, куда Майки клонит. Просто ему хочется, чтобы он это озвучил. — Ну, — Майки трёт ребром ладони переносицу. Очки он оставил внутри, — просто не жди, что Джерард всегда будет таким. — Я не думаю, что это повлияет на нашу дружбу, — резко обрывает его Фрэнк. Настроение было неизбежно испорчено на весь день, и он сомневался, что этот разговор был ему нужен. На самом деле, он лишь подтвердил внутренние переживания Фрэнка. Да, он замечал, как у Джерарда горели глаза, когда он чем-то был увлечён. И это было невероятно приятно, когда он смотрел так на него.

***

Слова Майки он вспоминает, когда в жизни Фрэнка Айеро случается 2004, тур с The Used и Берт, блять, Маккрэкен. Нет, Фрэнк обожал, когда Джерард был чем-то увлечён, и вполне мог пережить, если он увлечётся чем-то — кем-то — другим, но… Но не наркотой и Бертом Маккрэкеном. Изначально, Джерард кажется… Ну, освободившимся от ежедневного темного самоуничтожения, с которым существовал всегда. От беспричинных загонов и ощущения того, что всё, что он делает — бессмысленно. От стыда и полной творческой пропасти. Фрэнк знает, что это всегда было с ним, потому что они постоянно об этом говорили. И вот, Джерард кажется счастливым, свободным, лёгким на подъем, но так лишь кажется. Фрэнк втаскивает его в номер за шкирку, как провинившегося пса — даже не так, грубее, без капли ласки. Тянет за помятый чёрный воротник помятой чёрной рубашки, не слушает, что Джерард бормочет, слабо пытаясь сопротивляться, подставляет его голову под кран, включает ледяную воду. Джерард фырчит и отплевывается, Фрэнк держит его так же крепко. Вода смывает с лица и волос засохшую рвоту, запах алкоголя, грязь с щеки. Обычно он не позволял себе так срываться. Нет, он никогда не позволял себе так срываться. Изначально он был очень мягок к Джерарду. Джерард переживает тяжёлый период. У Джерарда, возможно, снова депрессия. Джерарду нелегко. Джерарду нужно понимание. Джерарду нужны друзья. Терпение у Фрэнка заканчивается тогда, когда Джерард снова — в который раз — посылает Майки, который просто старается быть рядом, нахуй и пропадает вместе с Бертом на неопределенное количество времени. Они с Майки просто молча выкуривают половину пачки меньше, чем за час, когда понимают, что не могут его найти, а потом Майки тихо, практически жалобно просит его: — Поговори с ним ты, пожалуйста. И вот. Ванная в мотеле. Блудный Джерард. И очень злой Фрэнк. — Отпусти, отпусти, Фрэнк… — практически неслышно за шумом воды просит Джерард, между словами ею захлебываясь. — Что вообще случилось?.. — Что случилось? — ледяным голосом переспрашивает Фрэнк, наконец-то отпуская Джерарда. Он бессильно оседает на кафельный пол, оперевшись о ванную. — Джи, ты и твой Берт Макдональдс… — Маккрэкен, — сразу же поправляет его Джерард, и Фрэнк снова закипает. — Мне не нравится Берт, понятно? — ядовито выплёвывает Фрэнк, выключив воду. — И мне не нравится то, чем ты становишься. Серьёзно, Джерард, что с тобой не так? Майки с ума сходит, когда видит тебя, ты хоть представляешь, насколько ему тяжело, ты же его старший брат? Когда ты в последний раз вообще писал что-то? — Я только сейчас и начал писать, — огрызается Джерард. — Впервые за очень долгое время. Фрэнк, пожалуйста… — Ты прожигаешь себя, ты прожигаешь свою жизнь, и, блять, Джерард, я был бы очень счастлив за тебя, если бы тебе было хорошо с Бертом, но это не называется хорошо. Ты растрачиваешь себя на кокс и виски, и я не знаю, как ты до сих пор способен на связную речь, потому что я знал ребят, которые погружались в это так же, как ты, и все они заканчивали плохо. Джерард убирает мокрые волосы с лица, и Фрэнк замечает, что он чуть не плачет. Брови насуплены, складка у рта очерчена сильнее, глаза неестественно, стеклянно блестят. Он расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке, цепляется пальцами за сидушку унитаза и блюёт туда. Опять. Выцветающие чёрные пряди падают ему на лицо, и Фрэнку приходится держать его за волосы, чтобы он снова их не запачкал. В какой-то момент между судорожными рвотными позывами Джерарда начинает особенно сильно трясти. Фрэнк может чувствовать его дрожь даже просто находясь рядом, Джерард снова что-то тихо-тихо бормочет, и к его бормотанию добавляется истерический смех и неестественные всхлипы. Ему хуёво, и Фрэнк это понимает. Ему хуёво, и внезапно Фрэнк злится уже не так, как раньше. Он честно пытается возродить в себе злость, прокручивая в голове все моменты, которые выводили его из себя в последнее время. Как Джерард целовался с Бертом на публике. Как Джерард постоянно язвил и хамил им, его друзьям. Как пропадал. Как засыпал лицом в собственной блевоте. Несильно помогает, на самом деле. Джерард затихает минут через пять. Сидит, лбом прижавшись к унитазу. Жалко. Жалкий. Это так было не похоже на Джерарда, с которым был раньше знаком Фрэнк. Фрэнк стоит рядом, Фрэнк смотрит, а затем Фрэнк отпускается вниз-вниз-вниз. Садится рядом, и в крошечной ванной комнате становится тесно. Его колени соприкасаются с боком Джерарда. Они сидят так непонятно сколько, никто из них не сидит за временем. Фрэнк всё ещё не сводит глаз с Джерарда. Джерард не отрубился, но не двигается и не встаёт — лишь видно, как судорожно блуждают зрачки из-за полуприкрытых век. Но потом он всё-таки шатко поднимается, едва удерживаясь на ногах. Идёт к выходу, задерживаясь в дверном проёме. Его голос звучит умоляюще: — Фрэнки, не уходи. Фрэнк смотрит. Темная фигура Джерарда кажется чужой и недоброй. Сгорбленная, уставшая, ломкая. Слабая. — Не уйду. Он ложится к Джерарду через пять-семь минут. Он тратит это время на то, чтобы сполоснуть лицо водой — несколько раз, — чтобы прийти в себя, и на то, что очень долго смотрит на себя в зеркало. Он не понимает, что с ним происходит. И, если честно, даже не хочет понимать. Джерард тихо дышит, но вряд ли спит. Он даже не снял ботинки перед тем, как лечь, и Фрэнк забивает на свои, когда подходит к постели. Он просто выключает свет, забирается под покрывало и ложится рядом с ним, и тогда дыхание Джерарда успокаивается окончательно. Фрэнк думает, что он похож на верную собаку, которую даже не надо держать на привязи — никуда не убежит. Фрэнк думает, что ему плевать, насколько грязные у него волосы и как сильно от него несёт потом и рвотой — даже так он остаётся красивым. Фрэнк думает, что он вляпался в это болото с головой. Медленно, но они засыпают.

***

Фрэнк просыпается от того, что Джерард кладёт руку ему на щёку. Джерард тянет его футболку вверх, заставляя Фрэнка приподняться на локтях. Обводит пальцами татуировку у сердца. — Джамия, — шепчет он. В полумраке невозможно различить эмоции на лице, поэтому Фрэнк думает, что ему кажется, что Джерард улыбается как-то грустно. — Я помню, ты говорил о ней. Фрэнк молчит. — Покажешь мне свои татуировки? Я давно хотел попросить. — Конечно. Фрэнк теряется. Он не понимает, что это было — реально случившееся событие или плод его сновидений, уже давно зацикленных на Джерарде. — Вот примерно таким был Джерард в старшей школе, — говорит Майки следующим утром, пока Джерард берёт кофе. Он переоделся в чистое и нацепил тёмные очки, что, наверное, уже хорошо. — Только без всей этой хуйни с наркотой. Фрэнк слушает его вполуха. — Ему правда сейчас тяжело, — у Майки редко бывают моменты, когда его прорывает. Но он заебался. Ему плохо. Фрэнк это тоже понимает. — Но я просто не знаю, что делать. У меня руки опускаются, — продолжает Майки, и голос его неестественно дрожит. Как заевшая пластинка. — Просто надеемся, что он возьмётся за голову, — сухо отвечает ему Фрэнк, делая глоток кофе. Он обжигает глотку и язык. После вчерашнего ему кажется, что Джерард правда может справиться. — Хэй, чего такие хмурые? — солнечно интересуется Джерард, возвращаясь к ним со своим кофе.

***

Елена умирает. Джерард снова пропадает, а Фрэнк позволяет абсолютно разбитому Майки выплакаться в себя. Он говорит, что любил её не так, как Джерард, но она всё равно была его бабушкой. И да, в первую очередь Майки переживает не из-за неё, а из-за Джерарда.

***

«привет ребята это Фрэнк из группы my chemical romance. Это сообщение очень важно, но я приболел, так что скажу быстро. у нас есть ещё несколько песен, чтобы записать, и Джерард сказал, что мы начнем запись так быстро, как это возможно, но он ушёл два дня назад…»

***

Они всё-таки записывают этот альбом, и это стоит Фрэнку всей нервной системы, состояния, спущенного на пиво, и стабильных дружеских взаимоотношений с Джерардом. Черные очки он теперь не снимает, держится с каким-то придурковатым высокомерием, всё ещё тусуется с Бертом, а с Фрэнком обычно перекидывается лишь парой фраз. Один раз его, правда, прорывает на откровенные разговоры, но заканчивается это быстро — Джерард начинает говорить, что чувствует себя депрессивным дерьмом, не способным ни на что, и прежде чем Фрэнк успевает хоть что-то ему ответить, затихает, закрывается и не даёт с собой поговорить. Зато Фрэнк реально начинает общаться с Майки и Реем. Да, Фрэнк всё ещё влюблен в то, что Джерард пишет, потому что — честно — эти песни, выстраданные между алкогольными и наркотическими забвениями великолепны, он влюблен в текста, ему нравится концепция альбома, он счастлив принимать в этом участие и даже не думает о том, чтобы уйти из группы. Хотя, Майки, наверное уверен, что он хочет свалить поскорее — он не единожды заводит с ним разговор, основная мысль которого сводится к «да, я знаю, что сейчас слишком много дерьма происходит, но потом точно станет лучше». Фрэнк лишь отшучивается от таких тем. Они заканчивают, Джерард улыбается, Майки говорит с Брайаном, Фрэнк чувствует себя опустошенным. Он всегда был эмоциональным. Он всегда был злым. Он всегда был честным. И это то, что люди ценили в нём, то, что уважали, то, что он сам в себе уважал. По крайней мере, он всегда был честен с собой — в том, что он чувствовал, в том, что он говорил, в том, что он делал, но теперь от его честности не осталось ничего. Фрэнк не понимал, что с ним происходило, не понимал, стоит ли ему злиться на Джерарда или пожалеть его, не понимал, почему до сих пор это терпел. Ведь, на самом деле, они уже не были друзьями. Отнюдь. Ему до сих пор было… неприятно вспоминать те слова Майки и понимать, насколько он был прав. Конечно, надо отпраздновать то, что они закончили. Джерарду же не хватает поводов напиться и нанюхаться. Но Фрэнк ворчит только у себя в голове — ему стыдно высказывать своё недовольство Майки, а Джерард… А Джерарду было похуй. К тому же, Фрэнк неожиданно — нет — ловит себя на бешенном желание напиться в сопли, так что в нём пробуждается какой-то тёмный энтузиазм. И снова чужой дом. И снова алкоголь. И снова 18-19-20. Только почему-то Фрэнку нервно, а не весело. Он не может расслабиться, цедит своё пиво сто лет, развлекает себя наблюдением за какими-то незнакомыми ему людьми. Где-то спустя полтора часа бесцельного блуждания из комнаты в комнату он решает пойти на задний двор покурить. Там, на покрашенный в белоснежный деревянных ступеньках — не дом, а американская мечта, — уже уместилась какая-то девушка маргинальной внешности, методично скручивавшая косяк. Фрэнк садится рядом с ней, но держит дистанцию. Спрашивает очень вежливо: — У тебя есть ещё? И добавляет сразу же: — Я заплачу, если что. Я просто сейчас не вывезу без двух-трех грамм. Девушка улыбается криво, но при этом достаточно дружелюбно. Насмешка в её взгляде совсем не обидная. Она молчит, пока делает первую затяжку, а потом спрашивает: — Что, тяжёлая неделя? — и протягивает ему косяк. Фрэнк благодарно кивает, позволяя сладкому дыму заполнить лёгкие. — Тяжёлый год. — О, тогда тебе к тем чувакам, которые нюхают, — смеётся она, принимая из его рук самокрутку. Фрэнк кривится как от зубной боли. — Не, спасибо, травы будет достаточно. Они скуривают ещё несколько косяков каждый, перекидываясь ленивыми фразами в бессмысленных разговорах. Фрэнку хорошо. Он любил траву. Она проходилась по сознанию пылесосом, собирая всякий мусор и все пустые переживания. Он больше не злился, он улыбался, он не ждал, когда это всё закончится, а жил в моменте, он не думал постоянно о Джерарде и о том, в относительном порядке ли он или снова стоит бить тревогу. В конце концов, тут был и Майки — мог же он хоть один вечер справиться без него? — Я пойду внутрь, — говорит Фрэнк через какое-то время. Он совершенно не понимал, сколько уже сидел на этих ступеньках, но внезапно стало неприятно холодно — ветер кусал его через прорези джинс. Девушка пожимает плечами, бросает на него хитрый взгляд и говорит: — Может, ещё свидимся сегодня. Оу. Она хочет с ним переспать, внезапно осознаёт Фрэнк. В некотором смысле, это было логично. — Окей, — хотя он не знает, хочет ли её. Он просто соглашается. И это хо-ро-шо. Фрэнк открывает дверь в дом и переступает порог в шум, визг и пьяную атмосферу. В итоге, он оказывается на втором этаже, в единственной комнате, которую ещё не заняли возбужденные и пьяные люди. Лежит на застеленной кровати и смотрит в потолок, думая о чем-то совершенно далёком. Кажется, о космосе. Или о пиратах. Или о космических пиратах. Мысли в его голове тянутся как патока, сплетаются стеблями, обрываются резко и перескакивают. Он хочет включить музыку, но ему лень что-либо для этого делать. Чёрт, он и правда накурился. Ручка двери дважды опасно клацает, и Фрэнку приходится приподнять голову. Он не хочет никого сейчас видеть и ни с кем говорить, даже если это та миловидная девочка с заднего двора. Клацает в третий раз, и дверь наконец-то открывается. И в комнату входит Джерард. Что ж, первое, что автоматически занимает мысли Фрэнка — он пытается понять по виду Джерарда, насколько ему плохо. А потом ментально сам даёт себе по лицу, откидывается обратно на подушки и притворяется, что не заметил. Хотя, на самом деле, он не злился. Трава — это хорошо. — Фрэнки, а я тебя искал, — странным голосом говорит Джерард, закрывая дверь. Наверное, он под кайфом. Точнее, вероятнее всего, он под кайфом. Фрэнк вскидывает бровь: — Да? Что-то случилось? — как же лениво говорить. Как же лениво думать. — Да так. Ничего. Джерард подходит к кровати. Садится на край, горбится, снимая ботинки. Фрэнк наблюдает за этим сонным взглядом. — Я скучал, — и снова этот странный голос. Фрэнк научился различать интонации Джерарда, напускное высокомерие, злость, недовольство, у-меня-сейчас-будет-нервный-срыв, но сейчас его детектор не работает. Он просто смотрит, и в груди странно тянет от его слов. Джерард забирается на кровать, и они встречаются глазами. Фрэнк смотрит, и его в хлам накуренному мозгу кажется, что он тонет в этом взгляде. — И знаешь что? — М? — Я понял. Фрэнк упускает тот момент, когда поцелуй начинается. Он просто обнаруживает себя целующимся с Джерардом, хоть им обоим неудобно делать это так — лёжа, не поднимая головы, — и губы постоянно соскальзывают. Он медленный, как мёд стекающий с ложки, он мягкий, хоть явно рассеянный, смазанный, поверхностный. Фрэнк думает, что он накурен, а Джерард скорее всего под кокаином, поэтому ему нужно выступить голосом разума. Фрэнк думает-думает-думает об этом, но так ничего не говорит. Позволяет себе забраться на бёдра Джерарда, позволяет ладоням пролезть под футболку. Джерард фыркает, потому что у Фрэнка холодные руки. У Фрэнка всегда холодные руки. Они целуются снова, и это нескончаемо и хорошо. Все тревоги растворяются в Джерарде и в дыме. Это кажется правильным — целовать его. Это кажется классным — прикасаться к нему. И Фрэнк не помнит ни про Берта, ни про бывший холод между ними, ни про девочку, которая хотела снять его и делилась травой. Фрэнк живёт в моменте. В том моменте, когда его член жмётся к бёдрам Джерарда, а Джерард запрокидывает голову, обнажая красивую шею. В тот моменте, когда его рука делает последние движения, и Джерард под ним вздрагивает. Похоже на цветок, думает Фрэнк, без сожаления вытирая руку о чужую кровать.

***

Джерард стоит на его пороге. С той вечеринки прошло три, может четыре дня. Фрэнк не очень следил за временем. После записи альбома у него было немного времени на себя, и, если честно, он не очень хотел зацикливаться на событиях того вечера. Да, это было крышесносно, но это было ахуеть как странно и неправильно. Честно говоря, ему очень было стыдно перед Майки. Честно говоря, ему очень было стыдно перед Джерардом. Это было отвратительно — воспользоваться им так. Фрэнк нервно ерошит свои волосы и говорит, отпуская дверь: — Ох, хэй, привет, Джи. Тебе что-то нужно? — Джерард слабо улыбается ему. На нём тёмные очки. — Я хотел поговорить, — он делает шаг внутрь, а затем почему-то застывает. — О том, что между нами было. Ну, да, этого стоило ожидать. Только Фрэнка всё равно словно окатывает ледяной водой. Он прочищает горло, чешет шею и начинает: — Оу, на самом деле, я не думаю, что нам стоит, потому что… ну… я всё понимаю, и да, это было плохо с моей стороны, и мне жаль, Джи, и я был бы счастлив, если бы мы могли это забы- — Нет, — Джерард, который терпеливо слушал его поток сознания, покачиваясь на носках, мотает головой. — Ты не понял. Я этого хотел. Фрэнк смотрит на него и хмурит брови. Тишина затягивается, и Джерард громко — драматично — вздыхает, снимая с себя очки. Он смотрит прямо Фрэнку в душу. С такой чистой искренностью, что страшно. Фрэнк не думал, что Джерард способен на такую искренность. — Я трезвый, ок? Абсолютно. И тогда я был не под кайфом. Я просто выпил, но, поверь, я лучше осознавал, что происходит, чем ты. Под чем ты вообще был? — отвлекается вдруг Джерард, насупив брови. Фрэнк вздыхает — не менее тяжело. — Я просто покурил. Это ничего. — А, ну, да, — очень просто отвечает он ему и возвращается к своей тираде. — У меня было очень, очень много времени, чтобы подумать, в последнее время, и… Джерард снова обрывается, и снова заглядывает ему в лицо. Смотрит в глаза этим невозможным взглядом. И когда продолжает, его голос звучит иначе — тихо и без напускных ноток: — Если ты хочешь, — очень осторожно, очень аккуратно, — мы бы могли… попробовать? У Фрэнка пропадают все мысли и все слова. Он не понимает, что сейчас происходит. — А Берт? — спрашивает он всё-таки хрипло. Джерард морщится, тот час становясь невероятно забавным и милым, и Фрэнк не удерживается от смешка. — Ой, блять, Берт… Забей хуй. И Фрэнк смеётся опять. И ему почему-то легко.

***

— У тебя есть вкус, кстати. — Ага, особенно в парнях.