Зеркала

Закатное солнце отправляет последние алые лучи, отражается от окон, пытается ослепить. В городе слишком много окон, слишком много зеркал. Адам сидит у окна и курит. Блики огненного шара отражаются от его очков. Он знает, что Фрэнку, при всей его гениальности, нужно время, чтобы вскрыть нейронный узел. Дженсен никогда не любил минуты бездействия. Раньше он считал их бесполезными, а сейчас ему не нравятся мысли, которые тут же всплывают из-под тщательно запечатанных люков, просачиваются сквозь замурованные двери сейфов в его голове. Он теперь не любит гораздо больше вещей, чем раньше. Дженсен не любит встречать старых знакомых. Даже без этого долбанного апгрейда в его голове он быстро выучил схему беседы. Сначала притворный удивленно-восторженный возглас «О, Дженсен». И едва заметная секундная задержка, когда человек протягивал ему руку. Дженсен лишь усмехался про себя в такие моменты. Он не мог винить человека, с опаской косящегося на его протезы. Потом – быстрая речь, рассказ о себе, плавно переходящий в вопросы «А ты как? Совсем не изменился». И Дженсен всегда распознавал ложь. Обычно он в ответ отделывался ничем не значащим возгласом. Это действительно не изменилось. Он никогда не был болтуном. Бесценное качество и для копа, и для начальника службы безопасности. В далекие счастливые времена Притчард пару раз пробовал его подкалывать этим, нахально говоря, что наедине с ним именно девушке приходится все говорить. Адам лишь улыбался в ответ. Рано или поздно – во время беседы все же всплывет вопрос об имплантах. Это если повезет. - А ты бы сам решился на это? И как? Адам снова лишь пожимал плечами. Он делал так, не потому что не хотел отвечать, а потому что не знал ответа. Может, да. Иногда, в плохие ночи, ему кажется, что он бы согласился, даже зная, что недостоин. Конечно, потом он мог бы стать наркоманом и просто сидеть на нейропозине, не в состоянии думать больше ни о чем другом, но он согласился бы. В другие ночи, ему кажется, что если бы хоть кто-то сказал ему про смерть Мэган, то отказался. И неизвестно что было бы честнее по отношению к нему – просто лежать на кровати беспомощным калекой или умереть. Наверное, первое. Он должен был спасти их, черт побери. Неловкое прощание завершало встречу. Адам порой думал, что все-таки пользовался этим корректором и незаметно подталкивал людей к уходу. И он знает, что многие удивлялись его виду. Адам мог спокойно ходить по городу без плаща, не скрывая своих имплантов, несмотря на огромное количество противников, но он всегда был в очках. Даже ночью, это теперь уже не было проблемой. Он вспоминает, как к нему после возвращения из госпиталя пришли друзья – копы. Они были теми немногим, кому Адам доверял чуть больше, чем остальным. И они были чуть честнее. Правда, было бы лучше, если они не были детективами. Один все же зашел в его ванную комнату. И потом, через пару дней, поймал у входа в квартиру. Разговор был долгим. Бывший коллега убеждал Адама в том, что тут нечего стыдиться, убеждал в его невиновности, говорил, что никто не считает его уродом и ни в чем не винит. Дженсен лишь кивал головой в ответ. На прощание тот дал ему визитку психотерапевта, заметив, что она лучше всех помогает тем, кто недавно прошел улучшение. Закрыв за собой дверь, Адам медленно сел на пол и потянулся к сигаретам. Хорошо, что металлические пальцы не дрожат. Адам тихо выдыхает, выплывая из воспоминаний. Обводит взглядом квартиру, или вернее сказать, логово. Он не любит это место. Тут нет ничего, что указывает на Адама Дженсена. Не считая его оружия в тайнике. Тут тихо и мрачно. Сюда можно приползти, залечить раны и двинуться дальше, не думая о таких вещах, как комфорт или расслабление. Некогда. Но ему нравится, что тут нет зеркал. Тут, он даже случайно не может взглянуть в свои глаза, заметить осколки боли и отвращения к себе. Не из-за вида, нет. На импланты ему плевать. А просто потому, что… Мысли прерывает голос Притчарда, он нашел координаты. Дженсен встает, механически закрывает ноутбук и опускает пистолет в кобуру. Его губы дергаются в едва заметной усмешке. Да, некоторые старые эпитеты он теперь тоже не любит. Но меньше, чем зеркала.