Flawless

В свои двадцать лет Питер Паркер имеет все то, о чем только можно мечтать. Он — высокий, хорошо сложенный молодой мужчина с удивительно тёплыми карими глазами. У него густые волосы, белозубая улыбка, прекрасный характер и брендовые шмотки в шкафу. Питер Паркер работает в Stark Industries, он - один из самых перспективных молодых гениев всего мира, который, скорее всего, в будущем и получит все огромное состояние своего наставника. Идеальная внешность, идеальный ум, идеальное отношение к окружающим. Питер вежливо улыбается очередному мужчине, отхлёбывает из бокала с шампанским и прикрывает глаза. Кругом — множество разных людей, с каждым из которых нужно перекинуться хотя бы парой слов. Для него это уже что-то вроде привычки. Смущенно опустить взгляд, восторженно поведать о какой-нибудь из последних разработок, принять комплимент и двинуться дальше, будучи абсолютно уверенным в том, что собеседник его в будущем поддержит. Кто в здравом уме вообще может отказать очаровательному парнишке-гению, за спиной которого возвышается многомиллионная корпорация? Тони стоит в глубине зала. На нём — светлый костюм и навороченные очки со встроенным AI*. Озорная ухмылка, склоненная к девушке в красном платье фигура. Питер ощущает витающую вокруг них атмосферу намечающегося перепиха и слабо улыбается. Старк лучится обаянием, нашёптывает своей новой пассии что-то очень интересное, а кожу начинает слабо покалывать в преддверии появления нового имени. Паркер легко трогает подошедшую Пеппер за локоть и указывает в сторону этой парочки. — Кто она? Женщина устало кривит губы: за этот вечер она успела сделать в три раза больше, чем Питер и Старк вместе взятые. Её светлые, затянутые в аккуратный хвост волосы искрятся в свете ламп золотыми отблесками. — Одри Янг. Если Тони сумеет её уломать, капиталы её отца принесут нам много пользы. Он кивает, снова улыбается и трёт пальцами глаза. Сердце стучит в рёбра: «Не надо. Пожалуйста, остановись.» — но Питер только кивает Поттс и выходит на балкон, краем глаза отмечая то, как Старк и девушка тоже удаляются из зала. Часа через два он морщится от боли, когда поверх ставшей почти прозрачной «Джейн» острый летящий почерк Тони любовно выводит «Одри».

* * *

В мире, где каждый человек имеет родственную душу, Питеру досталась сомнительная роль записной книжки. Он уже родился таким: с женским именем на по-детски пухленькой ручке, которое на протяжении пары лет становилось все более и более отчетливым, пока в какой-то момент не стало почти чёрным. Его мать и отец никому об этом так и не сказали. Просто заклеили имя пластырем и сочувственно переглянулись между собой, когда трёхлетний мальчик начал рассматривать непривычный кусочек ткани на коже. Одного партнера придерживаться оказалось весьма затруднительно. Уже через три года, когда Паркеру исполнилось шесть, имена — женские и мужские — начали сыпаться на бледную веснушчатую кожу как из рога изобилия. По одному, по два, по три за раз, привычные и иностранные, они заполонили все его тело, оплели тонкие ноги и руки, зазмеились по рёбрам. Пока он не понимал значения происходящего, имена казались ему красивыми. Небрежно выведенные у него на коже, они превращали щуплое мальчишечье тело в произведение искусства. Ощущавшиеся поначалу, как что-то чужеродное, со временем они стали настолько ему привычны, что сам вид чистой, незапятнанной чернилами кожи исчез из памяти. До шести лет он не понимал, почему родители страдальчески кривятся каждый раз, когда натыкаются на него взглядом, но осознание все равно пришло. Не каждый человек до встречи со своим суженным способен сохранить чистоту. Не каждый человек захочет её сохранить. Чувствовать себя дешёвой исписанной вдоль и поперёк брошюркой — удовольствие сомнительное. Первое время, когда он только-только начинает привыкать к тому, что кожу показывать нельзя, Питер — изгой. Те дети, которые хоть мельком видели количество имён, — жестокие зверёныши. Они припирают мальчика к стенке в туалете, впечатывают лицом в пол и называют соулмейтом шлюхи. Паркер плачет, пока ему не исполняется восемь. После этого слёз уже не остаётся. Он почти ненавидит того человека, по чьей вине должен переносить подобное. «Я был бы нормальным», — думает он, когда видит чистую кожу других детей. Ярость и обида разрастаются внутри горящим цветком, выжигают все наивные надежды на родственную душу. В восемь лет Питер понимает, что своему соулмейту он не нужен. А в одиннадцать гнев перерастает в сочувствие. Тётя Мэй, никогда не относившаяся к нему как к глупому ребёнку, ободряюще треплет племянника по голове: «Если он так рьяно ищет тебе замену, милый… Не значит ли это, что твой соулмейт ужасно одинок?» И эти слова, простые и наивные, почему-то плотно застревают в его голове. Занимают место разочарования и грусти. Питер думает, размышляет и принимает. Если его родственная душа настолько одинока, что не может удерживать возле себя только одного человека, он должен постараться изо всех сил. Постараться быть рядом.

* * *

Он узнает о том, что это Тони, в пятнадцать лет. Прямо под сердцем выводится «Вирджиния». Тёмные, непривычно мягкие буквы ложатся рабским клеймом на рёбра, широко расползаются в стороны и занимают намного больше места, чем обычные имена. Питер знает, что она дорога Старку. Только слепец бы не заметил того, как он проводит пальцами по её запястьям, как целует рыжие волосы, как провожает взглядом, когда она выходит из комнаты. Примерно в это же время пылающее восхищение Питера перетекает в искрящуюся подростковую влюбленность. Детали, которых он раньше не замечал, выскакивают на поверхность, стучатся наружу из груди и падают вниз, придавленные жестокой реальностью. Имена приобретают новое значение. Он просиживает за их созерцанием долгие часы, касаясь пальцами новых и осматривая старые. Каждое — ножом по горлу. Стоит Питеру закрыть глаза, как взгляд натыкается на девушек и мужчин. Бессчётное количество изящных фигур, выгибающихся под прикосновениями широких тёплых ладоней. Питер — записная книжка. Малолетка, который даже спустя сотню лет не сможет приблизиться к своему желанию ни на шаг. «Вирджиния» теплеет у него на груди целых три года. Очень длинный срок для человека, который на протяжении десятилетия был удивительно непостоянен в своих связях. Питер рад за них и надеется, что Тони с ней счастлив. Когда ему исполняется восемнадцать, все остальные имена становятся светло-серыми. Ни одно из них, он уверен, не пропадёт полностью, но каждое превратится в полупрозрачную белесую надпись, похожую на старый шрам. Почти незаметную. Лёгкую настолько, что, если все продолжится в том же духе, он скоро сможет носить майки и шорты. Питер задыхается от своей чертовой безответной любви, но ставшее уже абсолютно чёрным и чётким имя Пеппер заставляет его чувствовать себя несколько лучше. Из справочника по девушкам легкого поведения благодаря ей он превратился в хранителя тайны их отношений. И это прекрасно. Прекрасно ровно до того момента, пока она не находит свою собственную судьбу. Все немногочисленные имена с её рук растворяются, на губах расцветает счастливая улыбка, а Тони напивается в хлам. Питер не понимает, каково это терять человека, чье имя запечатлено в сердце. Он никогда не был настолько близок со Старком, чтобы его потерять, а потому может только сидеть рядом и молчать. — Мне иногда кажется, что его вообще не существует, — бормочет Тони, выглядя настолько несчастным, что Питер не может найти ни одного слова утешения. Всё кажется настолько неправильным и хрупким, что вот-вот рассыплется на части. — У таких, как я, Питер, не бывает соулмейтов. «Вирджиния» жжёт кожу изнутри, и это первый раз за всю жизнь, когда буквы начинают причинять какой-то дискомфорт. После этого случая имена появляются в прежнем темпе с прежней скоростью, но каждое из них теперь по ощущениям напоминает калёное железо. На коже у Питера Паркера «Аманда», «Лукас» и «Эмили», а он хочет — «Тони».

* * *

За два дня до своего девятнадцатого Дня Рождения он попадается на глаза Наташе. Она — четвертый человек, имеющий возможность увидеть россыпь букв на его теле, и первая, кто не выражает ни капли сочувствия. Только приподнимает брови и интересуется: — Давно? Питер молча кивает, спешно натягивая через голову свитер с высоким горлом. Новенькая «Джессика» удобно устроилась прямо на кадыке и, пусть её имя — светло-серое, острые углы все равно достаточно заметны для постороннего наблюдателя. Он уверен, что Наташа никому не скажет, но все равно просит её хранить молчание. И она хранит, обводя своими красивыми тонкими пальцами каждое из имён, расположенных на его руках до предплечья. — Ты знаешь, кто это? — Знаю. Но я ему не нужен, — улыбается он, позволяя ей пересчитать каждую строчку, — Не хочу быть обузой. Она понимающе хмыкает и отступает. Складывает руки за спиной. — Ты никогда не станешь обузой, Паркер. Хватит делать глупости. Питер впервые за долгое время искренне смеётся, ощущая её жестковатую заботу, и качает головой. Безупречность абсолютно чистой кожи Старка не должен замарать ни один росчерк его неуклюжего почерка.

* * *

Он сталкивается с «Барбарой» в дверях пентхауса. Она — типичная пышногрудая блондинка с красивым загорелым телом и пухлыми губами. У «Барбары» длинные руки, ухоженные ногти и пушистые светлые ресницы, обрамляющие зелёные, горящие раздражением глаза. Питеру не нужно спрашивать её имя, Питеру не нужно знать, что она делает здесь в такую рань. Едва завидев его, «Барбара» бросается вперёд. — Это ты?! Это ты, верно? Питер не знает, что делать. Он впервые заговаривает с девушкой, чье имя выведено у него на коже. Обычно ни одна из этих красавиц не задерживается надолго ни в доме Старка, ни у него на теле, поэтому он застывает на месте, чувствуя себя полнейшим идиотом. Каждая из девушек похожа на сон: столь же прекрасна и мимолётна. За спиной «Барбары» показывается заспанное лицо Тони. Он устало трёт виски пальцами, удивленно приподнимает брови при виде Питера. Девушка, не замечая появившегося хозяина дома, трясет Питера за шкирку. — Это на тебя он меня променял?! — Простите, но нет, — Паркер старательно отцепляет её руки от своей рубашки и машинально касается пальцами её имени на плече. Оно жжётся и колется с такой силой, словно не может пережить нахождения девушки в непосредственной близости от Старка. Тони, не дослушав «Барбару» до конца, отстраняет её от входа и затаскивает Питера внутрь, громко хлопая дверью. Его лицо выражает сожаление и злость одновременно. — Цирк какой-то. — Она подумала, что Вы променяли её на меня, — Паркер не может удержаться от улыбки. Суёт руки в карманы, чувствуя, как боль в коже становится слабее. Тони смеётся. — Определённо променял. Пойдём, глянешь на схемы. Может, додумаешься до того, до чего не смог я. И они вместе углубляются в дом, тихо переговариваясь о вещах, лишь им понятных. В такие моменты Питер почти не чувствует покалывания имён — его заменяет теплота, проникающая в каждую клеточку его тела во время таких вот ничего не значащих разговоров. У двери в лабораторию он всё-таки решается. Учитывая только что произошедшее, он не должен показаться слишком уж подозрительным. — Мистер Старк, а…а если бы я был Вашим соулмейтом? Тони останавливается. Поворачивается обратно к нему, оглядывает пристально и неожиданно серьёзно. Питер прикусывает щёку изнутри: сердце бешено колотится о рёбра. Молчание длится секунды три, после чего его нарушает горькая правда. — Ничего бы не изменилось, Паучок. Пит кивает, чувствуя, как его исписанное вдоль и поперек именами сердце разрывает от боли.

* * *

Железный Человек всегда был для него кумиром. Будучи маленьким ребенком, Питер имел больше десятка коллекционных фигурок, больше полусотни постеров и кружек с изображением любимого супергероя, и ни один человек не смог бы пересчитать великое множество тематических значков. Питер всегда хранил этот образ из детства у себя в сердце, однако после знакомства со Старком его важность становилась все менее и менее значительной. Пришло понимание того, что мир спасает не костюм, а человек. Что именно Тони, усталый, небритый, злой как чёрт Тони проводит все свое свободное время за созданием вещей, которые спасут немало жизней. Что именно он кидается в самое пекло, чтобы помочь другу. Что именно он ругает Питера за его неосторожность во время очередной потасовки с крупной бандой преступников. Образ в его голове трансформировался. В нем уже не осталось безупречного существа из детства, но был Тони Старк. И, Питер был уверен: неидеальный человек с кучей вредных привычек и не самым приятным характером намного лучше незнакомца в броне. Он полюбил именно этого гениального изобретателя со всем его цинизмом, самодовольством и дружелюбием. И, как бы ему ни хотелось, не мог от этой любви отказаться. — Ты уже нашёл своего соулмейта, Питер? Стив улыбается как никогда мечтательно и с интересом воззряется на Питера. Его светло-голубые глаза, абсолютно счастливые с того момента, как Барнс пришёл в себя, оглядывают его с ног до головы, цепляясь за длинные рукава и шарф. Паркер буквально чувствует взгляд сидящей в глубине комнаты Наташи, готовой прийти на помощь, но только улыбается. Старк и Беннер тоже подобрались, стараясь не подавать виду, что тема их интересует. Хотя, какая разница? Тема родственных душ всегда была довольно приятна и весела для обсуждения, а среди их супергеройской группы никогда подобных разговоров не избегали. — Нашёл. Питер не очень хорош во вранье, да и лгать сейчас нет никакого смысла. Всё равно никому даже в голову не может прийти правда: уж слишком некрасиво она выглядит. У всех, кроме Вдовы, загораются глаза. Стив радостно дергает уголками губ и смеётся (совсем по-детски). — Красивая? — Очень. Особенно, когда увлечен работой. Питер вечно мог бы наблюдать за прекрасными мозолистыми ладонями, колдующими над каким-нибудь новым роботом или схемой. За искрящимися теплыми глазами. За линией челюсти и шеей. Он окончательно и бесповоротно очарован образом этого человека, так любящего свою работу. Видимо, его лицо принимает совсем уж мечтательное выражение, ибо окружающие тут же многозначительно улыбаются. Следующий вопрос задаёт Беннер. — Она твоя одноклассница? Давно встречаетесь? Радость схлопывается как лопнувший воздушный шарик. Питер трёт недавно появившееся на локте «Джульетт» и качает головой. Пытается улыбнуться, но выходит из рук вон плохо. — Мы не встречаемся. И вряд ли когда-нибудь станем. В комнате повисает тишина. Всем неловко, все хотят узнать причину и никто не осмеливается спросить. Вдова цедит из своего бокала виски и единственная не опускает взгляда: она все ещё помнит все четыре сотни имён, выгравированных у него на коже. В этот же вечер, парой часов спустя, в его комнату без стука входит Старк. Питер вздрагивает при звуке открывающейся двери, спешно опускает до конца свитер, но не успевает. Тони цепляет взглядом юношескую талию, скользит по белым полупрозрачным полосам из имён. Выдыхает сквозь зубы, его лоб изрезает обеспокоенная складка. — Шрамы? Он явно пытается припомнить, кто и как мог нанести драгоценному Пауку подобные увечья, а Питер впервые за всю свою жизнь понимает, что старые, ставшие почти неразличимыми имена и правда издали выглядят как шрамы. Как напоминание о каждой секунде одиночества Энтони Эдварда Старка. Он отскакивает в угол комнаты и просит. — Не надо. — Но… — У Старка глаза сверкают так, что вот-вот воздух затрещит от надвигающейся грозы. Паркер натягивает на губы привычную улыбку. Задетые случайным взглядом имена словно обдаёт жаром. Они спекаются, как мороженое на солнце, жгутся и, кажется, растворяются. — Всё в порядке, Мистер Старк. Это вовсе не шрамы. На то, чтобы понять что это, если не шрамы, у Тони уходит относительно мало времени. Уже через две секунды его лицо искажается от ужаса, руки начинают недоверчиво подрагивать, и он хрипло уточняет, чтобы окончательно удостовериться в своей догадке. — Имена? Питер отрывисто кивает, ощущая вдруг пустое безразличие. Клеймо Пеппер, так и не посветлевшее за столько лет, обжигает кожу прямо у сердца. После секунды раздумий, он поворачивается спиной, приподнимает край свитера до лопаток и оборачивается. — Можете посмотреть, если хотите. Если бы он знал, как будут ощущаться чужие пальцы на коже, ни за что бы не предложил подобного. Но Питер не знал, а потому осторожное прикосновение к «Эмили» на лопатке заставляет его резко втянуть в себя воздух и приложить все силы, чтобы сдержаться от шумного вздоха. Старк чертит невесомую линию по бесконечным именам. На спине большая их часть практически неразличима — белые и светло-серые, они образовывают единый узор, плавящийся под желанными прикосновениями. — Это…сколько их? Питер тихо смеётся, вспоминая, как Наташа со слабой улыбкой назвала ему цифру. — Четыреста пятьдесят восемь. Рука на его спине застывает каменным изваянием. — И какое было первым? — Не помню уже, — честно отвечает он, не выдерживая и отстраняясь от жгущих кожу пальцев. По спине бегут мурашки, словно слова не желают останавливать эти хрупкие и осторожные прикосновения. Он решительно опускает свитер и поворачивается в сторону Старка, который убирает руку с нечитаемым выражением лица. — Ты сказал, что нашёл его. И в глазах — бездна неверия. Словно кропотливо возводимый по кусочкам мир летит в пропасть. Питер пожимает плечами и смотрит в сторону. — Это только моя проблема, Мистер Старк. По коже, где только что его касались чужие пальцы, растекается приятная нега. После выпитого во время посиделок алкоголя клонит в сон, и он ободряюще улыбается. Я все понимаю, Мистер Старк. Всё в порядке, Вам не стоит волноваться. А Галактика рассыпается на миллиарды звёзд за окном.

* * *

Понимание приходит неуверенно. Оно больше похоже на несмелую надежду с привкусом вины, но он не обращает на это ни малейшего внимания. Стоит ему задуматься над тем, что этот двадцатилетний мальчишка с сияющими глазами — его соулмейт, как сразу становится трудно дышать. Это бы все объяснило: отсутствие имен, покалывание пальцев каждый раз, как он прикасается к Питеру, россыпь его почерка на чужой бледной коже — каждый из этих отдельно взятых фактов по отдельности не имеет абсолютно никакого смысла, но, стоит им собраться воедино, и все мысли схлопываются в одно единственное имя. Питер Паркер. Тот самый Питер Паркер, который раза два в неделю видит то, как из его спальни выходит очередная безымянная девушка. Мальчишка, которому он в отцы годится, и который смотрит на него с таким искренним по-детски светлым обожанием, словно Тони — чёртово небесное светило. Четыреста пятьдесят восемь имен. И каждое из них — строчкой по молочной коже. Выведенные его почерком. Господи. Он утыкается лицом в ладони, стараясь восстановить дыхание. Перед глазами все еще стоит тонкая спина, вдоль и поперек исполосованная тонкими полосками, напоминающими шрамы. Имена чуть выделяются на фоне остальной кожи. Выступают чуть вперёд так, словно их, некоторые давно, а некоторые дня четыре назад, высекли на лопатках мальчика, как какую-то бесконечную татуировку. Пальцы обжигает ощущением прикосновения. Нет. Нельзя. Питер Паркер заслуживает большего, чем усталый и сломленный годами человек. Чем парень вроде него заслужил бесконечные рассыпанные по коже имена? Тони был уверен в том, что соулмейта у него нет, а теперь понимание того, кем этот соулмейт является, раздирает его на куски изнутри. Нет. Так не пойдёт.

* * *

Питер берёт в руки телефон, стоит только Старку выйти из комнаты. Набирает знакомый номер, ждёт пятнадцать секунд и клянется, что, если Мишель не ответит раньше двадцатой, он откажется от этой глупой эгоистичной затеи. Мишель отвечает. Её удивительно бодрый для вечера голос приводит его в чувство и наделяет какой-то из разновидностей отчаянной уверенности. Питер выдыхает в трубку и нервно направляется в сторону двери. — Переспишь со мной? Невероятно глупая и отвратительная в своей сути идея плавит его изнутри. Может, если он сделает это, то сможет освободиться от оков безответной любви. Или спровоцирует взрыв. Или… Она хохочет и соглашается. Конечно она соглашается, иначе и быть не могло. Они ведь лучшие друзья: ЭмДжей отлично понимает, зачем ему это, и совершенно точно не возражает. Ей настолько же интересно, насколько и ему. Она наверняка уже просчитала, как можно вывернуть ситуацию так, чтобы извлечь пользу и для себя, а Питер понимает, что такая мелочь не разрушит их дружбу, но, возможно, возведёт что-то новое со Старком. Или развалит то, что выстраивалось на протяжении шести лет. Он не знает, на что надеется, когда выходит в ночь и вдыхает запах летней жары. Дом Мишель отсюда (как удобно) всего в десяти минутах быстрой ходьбы обычного человека и в пяти — для такого, как Питер. Он пролетает это расстояние за три минуты сорок восемь секунд. Взбирается по стене, стучится внутрь. Окно второго этажа скрипит, комната тёмная, пахнет духами и выпечкой. Питер вжимается носом в тёплую девичью грудь, шепчет что-то невнятное и жалобное. ЭмДжей целует его в лоб, нос, губы. Нежно и невесомо пробегается пальцами по плечам и спине, притягивает ближе и смеётся. Так же тихо. Не будь ему так плохо и тоскливо, он, может, тоже рассмеялся бы. Питер чувствует себя эгоистичным мальчишкой, старающимся привлечь внимание родителей любыми способами. Имена на коже не загораются под её прикосновениями, он не чувствует ни страсти, ни тепла. Но ему хорошо. Мишель мягкая и нежная. У неё красивый плоский живот, тонкие изящные лодыжки. Она тихо постанывает, позволяя ему делать все, что взбредет в голову, и гладит по голове, шепча что-то ободряющее. Она не высекает из него искр, но позволяет ощутить спокойствие. Пусть и недолговечное, но самое настоящее.

* * *

Утро дождливое. Возвращаясь обратно домой, он промокает насквозь и, кажется, даже не дойдя до места назначения, теряет последние остатки мужества. Старк ждёт его в гостиной. Никого кроме них двоих в доме нет, а потому звук открывающейся в гробовой тишине двери звучит почти как смертный приговор. Питер поднимает на Тони взгляд и вздёргивает подбородок. Я смогу жить и так. Пусть даже и в роли записной книжки. Старк никак на него не реагирует. Смотрит на свое запястье, где скачущим неровным почерком Питера выведена «Мишель». Очерчивает имя большим пальцем другой руки и, кажется, находится в своем собственном мирке, где для Питера места пока нет. А Питеру хочется расплакаться. Как в детстве усесться прямо на пол, закрыть лицо ладонями и залиться злыми слезами в ожидании того, что кто-нибудь подойдёт его утешить. Но Питер не может так поступить. Ему двадцать лет, и он уже давно все для себя решил. — Мистер Старк? Тони поднимает голову и слабо, устало ухмыляется. Первое в его жизни имя все ещё тёмное, но Питер знает: оно посереет уже к завтрашнему дню. Опыта в этом деле у него непростительно много. На обоих хватит. — Я перестал думать об этом после двадцати пяти, — задумчиво произносит Старк и опять утыкается взглядом в «Мишель». — Решил, что его не существует. — Когда Вам было двадцать пять, я ещё играл в машинки. — хмыкает Питер, — Не до девушек было. Это замечание вызывает на лице Тони ещё одну не менее усталую улыбку. Он манит Паука к себе и, дождавшись, пока парень усядется рядом, интересуется: — Чего ты этим добивался? Питер пожимает плечами. — Вас. Старк выдыхает сквозь зубы и нервно облокачивается на спинку дивана. Прикрывает на пару секунд глаза, собираясь с мыслями. — Я сходу могу назвать тебе сотню причин, по которым я тебе не нужен. На их плечах всегда будет висеть груз из тех, кого они не смогли спасти. Каждая новая потеря будет записываться на счётчик вины. Вес принятых решений — правильных и неправильных — рано или поздно придавит ко дну. Питер упрямо хмурится, глядя на то, с какой откровенной саркастичностью приподнимается бровь собеседника. Он так и знал, что, наступи время для подобного разговора, ему придётся правдами и неправдами выгораживать Тони от самого себя. И больше всего на свете он хочет облегчить чужую ношу. — А я могу привести три сотни, по которым нужны. На него смотрят, как на идиота. Идиотом Питер себя и чувствует: кто вообще в здравом уме будет вешаться на Тони Старка после того, как тебя вполне внятно отшили по понятным причинам? Но Питер не просто идиот. Он бесконечно-влюблённый-в-своего-соулмейта-идиот, а потому даже не думает отступать. — Я люблю Вас, Мистер Старк. И буду любить, даже если Вы продолжите осыпать меня именами. Тони беспомощно качает головой. Смотрит серьезно-серьезно и чуть заметно приподнимает уголки губ. Словно смиряясь с тем, что Питер Паркер именно такой: наивный, упертый подросток, который будет идти вперёд и вперёд. — Не буду. Но мне нужно время, Паучок. В его глазах мелькает раздражение, когда он опять переводит взгляд на «Мишель». За напускным спокойствием Питер видит неуверенность. Но там же ощущает смутное, пока почти незаметное желание стереть имя девушки с запястья. Нужно время. Он беззвучно глотает слёзы. Появившаяся на горизонте алая надежда слепит сильнее Солнца.

* * *

Он понимает, насколько отличается этот Тони от предыдущего, уже через неделю. Новый, незнакомый ему пока Старк аккуратно прощупывает почву. Ужасно медленно сокращает расстояние, кидает долгие взгляды, когда, как ему кажется, Питер не видит. Задумчивость и тягучесть происходящего заставляет его нервничать. Нервы накаляются до предела, каждый крохотный шаг вперёд вызывает дрожь в пальцах. Питер, окрылённый подобными изменениями, вьётся вокруг Старка как маленькая птичка. Расхаживает вокруг, проводит в лаборатории даже больше времени чем раньше. Настороженно привыкает к новому положению вещей, силясь поверить в то, что этот человек наконец-то смотрит прямо на него. Новых имён на коже не появляется. «Вирджиния», все такая же тёмная, перестаёт обжигать по утрам, а остальные светлеют с пугающей скоростью. Его тело теперь словно покрыто слоем инея. Изморозь из букв, прохладная серость острых углов и скруглённых гласных опоясывает Паркера как метеоритный пояс какую-нибудь затерянную планету. Питер и чувствует себя планетой. Потерявшимся в бесконечном космосе крошечным кусочком земли, понятия не имеющим, куда он движется. Со временем, Старк берёт себе в привычку его касаться. Лёгкие, почти незаметные контакты без каких-либо комментариев. Лишённые какого-то конкретного смысла и обжигающие чувствительную кожу, они начинаются на кончиках пальцев и постепенно ползут все выше и выше по рукам. С ладоней перескакивают на запястья, с запястий на локти, с локтей — на предплечья. Питер плавится, собирает новый мир по кусочкам и склеивает его в идеальную вселенную. Избавляется от личного пространства в пользу случайных прикосновений, подмигивает удивлённой Наташе, ждёт как преданный пес, пока кое-кто очень упёртый не смирится с тем, что Паркер такой один на всю галактику.

* * *

Лаборатория с самого начала стала ему вторым домом, но теперь, когда у него есть негласное разрешение находиться здесь постоянно, Питер своего шанса упускать не собирается. Сидит среди микросхем и бумаг до трёх часов утра. Щурится на яркий свет, когда разбуженный обеспокоенной Пятницей Старк заглядывает в комнату. Лепечет что-то радостное и гордое в то время, пока разбирают его невнятные записи на составляющие. И, не дождавшись рецензии на очередное новаторство, засыпает прямо на диване, а очухивается от осторожного поцелуя в макушку. В груди становится тесно. Кажется, ещё три минуты, и Питера разорвёт на множество маленьких паучков, которые разбегутся по углам, но он не двигается. Даже глаз не открывает и сопеть продолжает размеренно и спокойно, словно и не происходит ничего особенного. Хотя, наверное, так оно и есть. Ничего особенного. Просто квадриллионы осторожной привязанности, натягивающейся между ними незримой нитью. Старк легко оттягивает воротник его рубашки в сторону и заглядывает под ткань. Замечает «Джессику», цедит воздух сквозь зубы и отстраняется, оставляя Питера без солнца, только-только осветившего его тёмный космос. Возможно, ему жаль. Возможно, чувство вины и осознание собственной неидеальности не позволяют окончательно прыгнуть в бездну, но Питер уже давно никого ни в чём не винит. Чужое одиночество ощущается как собственное, но он только сильнее зарывается носом в подушку, напоминая себе: Нужно время.

* * *

Чем больше проходит времени, тем отчётливей Питер понимает, что оно требовалось не столько Старку, сколько ему самому. Неспешные шаги, которые они делают в сторону друг друга, все ещё выбивают его из колеи. Маленький мальчик, живший с сотнями имён на коже, все еще не может поверить в то, что теперь он ни с кем вторую половинку своей души не делит. Питер все еще не до конца свыкся с мыслью, что Тони остаётся с ним, но прекрасно осознаёт: стоило им тогда сделать хотя бы один неверный шаг, и вся вселенная схлопнулась бы опять в одну крохотную точку, из которой когда-то возникла. Он легко очерчивает губами контур чужой челюсти, прослеживает языком бьющуюся на шее венку и смеётся сам себе под нос, чувствуя как пульс — то ли его собственный, то ли нет — заходится в неровном марше. Тони тоже притворяется, что задремал, но играть роль спящего у него получается гораздо хуже, чем у Питера. Он пробуется на номинацию худшего актера года ещё пару секунд, прежде чем подскакивает с места и впивается пальцами Питеру в плечи. В карих глазах пляшут светлые огоньки. — Чертёнок. Они катаются по дивану, и Питер, конечно же, мог бы эту шутливую потасовку выиграть, но он позволяет противнику оказаться сверху. Поражение на вкус просто восхитительно.

* * *

Если бы ему сказали, что он будет счастлив протереть спиной доску для записей, он бы рассмеялся этому человеку в лицо. Но сейчас Питер оглядывает свою окончательно испорченную маркерами брендовую куртку и улыбается во все тридцать два зуба. Стив вопросительно приподнимает брови. Прищуривается на разноцветные смазанные пятна и интересуется: — Как так получилось, что ты используешь куртку в качестве тряпки для доски? — Случайно вышло. Тут в комнату входит Тони, и сидящая в углу комнаты Наташа хохочет в голос. Спина Старка по цветовой гамме тоже напоминает ЛГБТ флаг. В местах, где Тони касается губами его кожи — безупречная гладкость. Имён больше нет. Они растворяются и рассыпаются, оставляя Питера Паркера с хрупким счастьем в пальцах. Только ровное «Энтони Старк» у самого сердца. Золотыми буквами по чистой коже.