Любовь моя

Любовь моя Всегда выходила мне боком Ножом подставленным к горлу Еще не больно, но страшно выдохнуть Это беспомощность новорожденного Это табличка «нет выхода»

Мик уверен: если бы Ширакумо тогда умер, полностью и окончательно, навсегда умер, ему было бы легче. Да, так не говорят о друзьях, да, желать смерти кому-то совсем не по-геройски. Но если бы Ширакумо умер… Мик смог бы побыть с Аизавой чуточку дольше. Теперь, стоя под окнами больницы, в которой Шота проводит все свое свободное время, затягиваясь отвратительной дешёвой сигаретой, выпрошенной у случайного прохожего, Хизаши думает, что все пошло по пизде ещё тогда, в академии. Просто признаваться себе в этом ему не хотелось. Он потратил пятнадцать лет, чтобы наконец понять, что буквально проебал свою жизнь ради человека, которому, в принципе, он никогда и не был нужен. Он всего лишь был заменой. Они всё ещё жили вместе, делили одну кровать, пользовались одной ванной, завтракали за одним столом, играли с котами, вместе добирались до ЮЭЙ на старенькой, но любимой Миком машине. Казалось, все осталось по-прежнему. Только вот Аизава каждый день после работы отправлялся навещать Ширакумо. А Мик оставался в академии, просто потому, что не хотел возвращаться в пустую квартиру. Он мог бы навещать Ширакумо вместе с Аизавой, но одного раза ему хватило, чтобы понять: его там не ждут. Так зачем он сейчас здесь, стоит и смотрит наверх, туда, где в палате сидит наконец по-настоящему счастливый Шота? Просто пришло время прощаться. Только вот не будет никаких прощальных речей, отчаянных криков и полных сожаления слов, никто не будет оправдываться, никто больше не будет лгать. Потому что Хизаши уже все давно решил: подал заявление об увольнении, провел длинную объяснительную беседу с директором, а после — не менее длинную объяснительную беседу с Полночью, которая как-то обо всем узнала, он осторожно, чтобы Аизава ничего не заподозрил, собирал вещи, постепенно складывая их в багажник машины, оставив все самое ценное на последний день. И этот день настал сегодня. У него в бардачке билет в один конец до Америки, в проигрывателе — любимая кассета, а на душе — сплошная боль, как будто все тело пронзили иголки. Ему пора отпустить все, перестать быть всего лишь заменой и стать наконец полноценным человеком. — Я знаю, что ты никогда меня не любил, — шепчет Мик в пустоту и садится в машину, громко хлопнув дверью. Боль уйдёт, время залечит раны, и, может быть, однажды он сможет вернуться.