Портрет, нет, не Дориана Грея, а одного бессмертного дебила

      В четыре ночи надрывается телефон. Геральт недовольно ворочается на кровати, ставит на беззвучный и снова пытается заснуть. Через минуту звонит второй телефон. Геральт устало закатывает глаза и поднимает. Геральт говорит:       — Алло?       — У меня тут труп.       Геральт устало стонет.       — Лютик, три ночи, пожалуйста.       Лютик на той стороне цыкает и закатывает глаза. Геральт даже не видя этого — чувствует. Лютик говорит:       — Ладно. Снова разберусь без тебя. Снова. Хоть ты…       Геральт сбрасывает и утыкается лицом в подушку. До пяти утра он так и не засыпает.       В семь утра приходит Лютик. Геральт открывает глаза в тот же момент, когда в замке поворачивается ключ. Он слышит даже за две комнаты, отделяющие их, что от Лютика пахнет хлоркой, щелочью, кровью, немного кислотой и водкой. Во всем этом коктейле Геральта удивляет конкретно водка.       Лютик что-то напевает себе под нос, ударяется о что-то, матерится.       Геральт смотрит в стену напротив, а потом тяжело выдыхает и встает.       Лютик салютирует ему пустой бутылкой джина и подмигивает. Идет в сторону ванны, махая бедрами из стороны в стороны. Джинсы обтягивают его ноги так сильно, что совершенно не оставляют места для фантазии. Даже будь он голым — это была бы не такая откровенщина, как эти джинсы.       Геральт идет делать им на двоих кофе, пытаясь игнорировать неприятный едкий запах. Он открывает окна, хотя на улице минус три, и он быстро замерзает.       Лютик выходит из ванны голый, не считая капель воды на нем, алкогольного опьянения и одного носка. Он морщится и чихает от холода.       Геральт говорит:       — Нет, не закрою. Ты воняешь.       Лютик снова чихает, трет нос и говорит, уходя в спальную:       — Ты тоже.       — Ко мне ты привык, а я к тебе — нет.       Лютик возвращается завернутый в халат Геральта — на два размера его больше. Теперь от Лютика пахнет вишней, хвоей, мятой и одеколоном Геральта. Он садится на стул, залезая с ногами и упирается подбородком о свое колено.       Лютик говорит:       — Тебе не кажется, что проблема в тебе?       — Нет, — пожимает он плечами. — Определено в тебе. В твоем привыкании.       Лютик недовольно шипит, забирая свою чашку кофе. Он говорит:       — Да пошел ты.       Геральт косится на него, вздергивая бровь:       — Ты что, опять обиделся?       — Он весил сто пять килограмм, Геральт. Сто пять, мать твою. Это на десять килограмм больше, чем ты.       Геральт закатывает глаза.       — Лютик, Бога ради, ты не можешь.       — Я могу.       И отворачивается к окну, демонстрируя свой затылок и обиду.       Геральт делает глоток кофе и одергивает себя. Горячий, сука, язык жжет. Он морщится и говорит:       — Трупы не моя забота, Лютик, ты знаешь.       — Твоя забота — это я, — вежливо напоминает ему Лютик, кидая быстрый и колкий взгляд из-за плеча. Он слабо им дергает, и халат съезжает с него. Солнечный луч ласкает его бледную кожу, дразнит. Дразнил бы, если бы Геральт не заучил тело Лютика так, что ему достаточно было хорошенько напрячься, чтобы вспомнить его тело так, чтобы почти ощущать.       — Но не трупы, которых убил ты, милый, — шипит сквозь зубы Геральт и снова затыкает себя кофе. Снова обжигается. На этот раз себя не одергивает. Так же у него было с Лютиком. Так у него с Лютиком каждый гребаный раз.       Захотел замутить интрижку со смазливым офицером полиции? Отныне не верь никому.       Уебки из участка готовы закрыть глаза даже за кофе из автомата в нужный момент. Лютик знает толк в этом. В нужных моментах. То, что Лютик указал в своем завещании, чтобы его труп похоронили рядом с Геральтом — не гарант того, что Геральта прихлопнут в этот же момент.       Это немое условие на то, что Лютика закопают тогда, когда сдохнет Геральт.       А значит, не очень скоро.       Геральту сто три, на вид — не больше тридцати семи. Он неплохо сохранился внешне, но о состоянии его внутренних органов Лютик старается не думать.       — Да, но я — все еще твоя забота. Твоя работа. Ты по монстрам, да? Ну так вот.       — Что «вот»? — вздергивает бровь Геральт.       — Ты должен уже что-нибудь со мной сделать.       — Я не убиваю разумных существ, Лютик.       Лютик закатывает глаза и допивает кофе двумя глотками. Не обжигается.       Геральту кажется, что Лютик в самом деле монстр. Нечисть. Но нет. Они живут вместе слишком долго, чтобы Геральт мог купиться на все эти штуки. Лютик обычный человек. Без человечности внутри, но все-таки.       — И что теперь? Не будешь со мной разговаривать? — Геральт отставляет свою чашку в сторону. Его, на самом деле, тошнит от этого кофе. Его и от Лютика уже тошнит, если честно. Но снова и снова. Обжигаться, но привыкать.       — Не знаю. Посмотрим.       Он пожимает плечами и встает. Идет медленно, претенциозной походкой, и сбрасывает с себя халат. Геральт смотрит на круглую, подкачанную задницу, на длинные ноги, на крепкие красивой формы бедра, на тонкие икры.       Лютик останавливается и смотрит на Геральта через плечо. Он вскидывает бровь и говорит:       — Я хочу отдохнуть. Ты не составишь мне компанию? И, Бога ради, хватит пялиться на мою задницу, мои глаза выше.       И Геральт послушно начинает смотреть ему в глаза.       Это Лютика в Геральте и подкупает. Он в самом деле очень послушный. Просто надо уметь правильно просить. В нужный момент.       Геральт тяжело выдыхает и идет за ним. Подбирает халат и закрывает за ними дверь в спальную, где на Лютике нет ничего, кроме с трудом попадающих в комнату солнечных лучей сквозь занавешенные шторы.

***

      Пятеро мертвы, двое в больнице.       — Лютик, честное слово, — Геральт трет глаза, нажимает на веки. Он стоит прямо в чьих-то кишках. Лютик вертит меж пальцев косяк с марихуаной. Его глаза покрасневшие. — Ей было тринадцать. Этой девочке. Тринадцать. Это ребенок.       — Да, прискорбно, — кивает Лютик. — Ты видишь мои глаза? — он указывает на них дымящимся косяком. — Они красные, правильно. Потому что я плакал, да. Этот вампир был слишком жесток. Надо вызвать полицию, и ты ведь поможешь мне с трупами? И в этом есть плюс. Однозначно. Тебе заплатят, если ты словишь ублюдка.       Геральт тяжело выдыхает. Его плечи напряжены. Пульс бьется в глазах. Лютик делает затяжку и вдыхает, выдыхая так громко, что это похоже на стон. Лютик сидит на спине какого-то мужика и катает ногой в берцах чью-то голову. Отфутболивает ее одним движением на новой затяжке.       — Ты подкупил вампира, так?       У всех жертв как у одной, не даст Бог соврать Геральту, укусы от вампирских клыков. Потеря крови до несколько литров. Но вампиры не расчленяют жертв.       Лютик по-наивному округляет свои и и без того огромные глаза. Вытягивает губы бантиком, а потом грустно вздыхает.       — Геральт, я же сказал. Я плакал.       — Ты укурился.       — А до этого плакал, — он встает, отряхивания свои колени, и притаптывает косяк каблуком берц, — так сейчас ты мне поможешь с этим?       — Зачем? Мы просто вызовем полицию.       Геральт слышит, как Лютик матерится, когда Геральт отворачивается и набирает 911.

***

      — Твои хобби дорого нам обходятся, — говорит Геральт, смотря на их банковский счет.       Лютик делает вид, что не слышит. Он сидит на подоконнике, свесив одну ногу, и играет во что-то на телефоне, прикусив кончик языка.       — Сколько это стоит? Купить одного полицейского?       Лютик не отвечает.       Возможно, он их покупает сигаретами и кофе, а деньги спускает на что-то другое. Геральт не знает, но счета шепчут.       В конце концов Лютик говорит, не отрывая взгляда от экрана:       — Мы похожи, так? Ты ведь тоже убиваешь.       Геральт не отвечает. Ответ слишком очевиден.       Убивает ли он тоже? Да. Похожи ли их хобби? Нет.       Хотя бы потому, что у Геральта нет никакого сраного хобби.

***

      Лютик бесящий и вообще ведет себя по-пидорски. Знает каждую новую модель недавно дропнутых кроссовок, но не вспомнит, как звали его мать. Меняет увлечения одно за другим. Покер, бильярд, русская рулетка, боулинг. Одно у него остается неизменным — Геральт.       Геральта это, кстати, злит.       Он чувствует себя доступной игрушкой в хрупких руках Лютика.       — Кстати, — Геральт щелкает фонариком, смотря на его отсвет на палатке. Он тут по работе, по охоте, и Лютик увязался за ним. Лютик вообще любит разменивать комфорт на одного злого ведьмака. Любой злой в сырой палатке. — Как тебя зовут? По-настоящему.       Лютик копошится у него под боком и переворачивается на спину, смотря на этот бледный круг на палатке. Как луна. Как кожа Геральта. Он щурится. Жует собственную губу. И в итоге говорит:       — Я не помню.       И он абсолютно искренен.       Геральт ворчит себе под нос и поворачивается к нему спиной. Лютик утыкается холодным носом в его шею. Он спрашивает:       — Почему ты убиваешь до сих пор мечом? Я в курсе, да-да, дань предкам и традициям, но все-таки. Почему меч? Он кажется тяжелым.       Геральт молчит.       И только через долгие десять минут он спрашивает у почти заснувшего Лютика:       — Почему тебе не нравится серебро?       Лютик сонно бормочет:       — Дань предкам.       Геральт щелкает фонариком, и в этом светлом, идеально ровном пятне видна их тень. Его собственная тень. Лютика за ним, конечно, не видно. Он выключает фонарик.

***

      Когда Лютик танцует перед ним, Геральт вспоминает, почему он вообще его терпит. Геральт лениво смотрит за движениями его обнаженных бедер, оперевшись о свой кулак. В стакане тает оставшийся лед. Стекло теплое из-за того, что он держит этот стакан уже минут двадцать.       Геральт хлопает себя по коленям, и Лютик залезает на него сверху, смотря сверху вниз, пластично извиваясь. Такой хорошенький и теплый в его руках. И задница у него идеальная — так хорошо кладется аккурат в ладони Геральта.       — Лютик? — зовет его Геральт, когда тот уже медленно насаживается на его член. Он порнушно откидывает голову и закатывает глаза в экстазе, закусывая губу. Явно переигрывает, но Геральт не может сказать, что ему не нравится.       — Да? — наконец, отзывается Лютик, когда полностью садится на его бедра, поглаживая его плечи. Он улыбается и по его виску стекает капля пота. Дыхание сбивается.       — А что насчет твоего паспорта?       — А что в нем?       — Что там написано?       Лютик хлопает своими глазищами и невинно улыбается. Он пожимает плечами, когда медленно поднимается по его члену:       — Кажется, я его потерял. Давай оставим разговорчики, а? Мне кажется, ты обычно менее разговорчивый.       Геральт хмыкает. Тут с Лютиком не поспоришь. Поэтому он берет его за бедра и насаживает на себя одним резким движением. И Лютик болезненно-хорошо хнычет, кусая губу.

***

      На яркой киноафише написано:       СМОТРИТЕ УЖЕ СКОРО       БОЙНЯ БЛЮЮЩИХ КУКОЛ.       В слове «блюющих» — две ошибки.       Геральт щурится. Потом понимает, что вместо киноафиши — рекламный стэнд. Там написано об открытии нового аквапарка. Он пожимает плечами и поворачивается к Лютику. Они сидят в каком-то дорогом ресторане с панорамными окнами. Лютик что-то без умолку рассказывает. Для человека, которому недавно исполнилось двадцать пять — Лютик как-то слишком много знает.       Например, Лютик спрашивает:       — Я слышал, что ведьмакам при испытаниях травят эмоции.       — Уже нет никаких испытаний, Лютик. Нам просто сразу мутируют ДНК. Находят детей с наиболее удобной структурой и выходит все то, что выходит.       — И эмоции не уходят? То есть, ты меня все-таки любишь? — и улыбается своими белыми зубами.       Геральт тяжело выдыхает, опираясь щекой о кулак. Он говорит:       — Официальная статистика. Девяносто семь процентов ведьмаков страдают приобретенной психопатией.       Лютик обиженно фыркает. И Геральт вынужденно добавляет, когда тот больно ударяет его по щиколотке носком кроссовка:       — Но я — невольное исключение. Наверное, они схалтурили, когда делали меня.       Лютик довольно улыбается, растягивается в этой улыбке, как чеширский кот.       Геральт спрашивает:       — Откуда ты узнал про испытания и эмоции? Последнее упоминание об этом было в энциклопедиях семнадцатого века.       Лютик к этому моменту его уже не слушает.

***

      Геральт в самом деле что-то чувствует к Лютику. Ну, кроме тошноты.       Иначе он бы не проводил с ним столько времени. Не прощал бы ему все эти его игры. Его это — как он это ласково и по-пидорски называет — хобби.       Ну и пусть. Геральт его любит, все-таки.       Лютик пишет ему смс:       «красное или черное?»       Геральт морщится. На его лицо падает паутина и он матерится, пытаясь вытереть ее черной кожаной перчаткой. Хозяева жаловались, что в соседнем доме постоянно что-то воет. Геральт провел здесь уже сутки и более чем уверен, что это — просто ветер. Он залез на чердак и исследовал уже почти каждый угол. Да. Это просто ветер.       Он пишет Лютику:       о чем ты?       Лютик присылает ему фотографию красных и черных кожаных фиксаторов.       Геральт закатывает глаза. Как объяснить Лютику, что он устал от этого дерьма еще лет тридцать назад? Ему это уже и не так интересно.       Он пишет:       давай сразу черное и кружевное.       Лютик отвечает:       хорошо, милый ;)       Геральт закатывает глаза. Ну да. Ну, блять, да. Чего еще он мог ожидать? Это же Лютик.       Он проводит на чердаке, откровенно скучая, еще добрых полчаса. Снова осматривает все углы, гладит забравшегося сюда кота и начинает срывать драпировку со старой мебели, надеясь найти какой-нибудь дорогостоящий раритет. Он не собирается его продавать. Он просто погордится собой и все.       Пыльный кусок ткани слезает с чего-то большого и плоского так резко, что пыль разлетается по всему чердаку, и Геральт чихает на пару с местным котом. Отмахивается от пыли, откашливается и протирает глаза.       а потом смотрит на лицо Лютика.       Лютик с портрета смотрит куда-то вдаль отсутствующим взглядом. Его кожа такая же бледная, как и сейчас, а глаза голубые и глубокие, почти что пустые.       Геральт читает внизу надпись. Имя художника. Читает год — 1346. Читает название картины. «Юлиан Альфред Панкрац, виконт де Леттенхоф». В скобочках указано большими буками: «JASKIER».       Геральт знает три языка — английский, немецкий и польский.       Он хмурится, уперев руки в бока.       Ну, по крайне мере, теперь все становится чуть яснее.

***

      Лютик закатывает глаза и цыкает.       — Дорогой, если ты проткнешь кого угодно этим мечом, он умрет. Люди, ну, знаешь, умирают, когда их протыкаешь чем-то острым и длинным.       Геральт вовсе не намерен был его протыкать. Он к Лютику привык в самом-то деле. Но, наверное, с мечом наперевес и картиной подмышкой, весь в пыли, он выглядит немного пугающе.       Геральт ставит картину перед ним, стаскивая драпировку. Лютик жует внутреннюю сторону щеки, смотря на портрет и склоняя голову к плечу. Он шмыгает носом и пожимает плечами. Он говорит:       — Да, ужасный был художник.       — Ты — не человек?       Лютик смотрит ему в глаза. Он складывает руки на груди и спрашивает:       — А ты?       — Человек. Мутированный, но человек.       Лютик закатывает глаза и по-сучьи улыбается. Он складывает руку лодочкой, а потом разжимает ее и снова зажимает, показывая вполне ясный жест.       «Бла-бла-бла».       Геральт терпеливо смотрит на него, держа меч наперевес. Он стоит в грязных ботинках на вычищенном Лютиком полу, и Лютик не возмущается только потому, что Геральт держит блядский меч, который в самом деле может его убить.       — Подожди.       Лютик уходит в другую комнату. Геральт терпеливо ждет, слушая, как падают вещи, что-то ударяется, шуршит, сыплется. Он стучит пальцами по раме картины, где Лютик в самом деле изображен не так идеально, как должен.       Наконец, Лютик приносит небольшую рамку. За стеклом — какое-то неясное черное пятно. Геральт концентрируется чуть сильнее и видит там портрет углем. Вглядывается получше, и узнает очень похожие черты.       Очень похожие.       Его собственные черты.       Лютик тычет ему портрет в самое лицо, и Геральт видит, что да, это он. Это черное смазанное пятно — он с недовольным лицом, хмурый и явно чертовски уставший. Бумага старая и пожелтевшая, кое-где уголь осыпался и смазался, но бумагу похоже позже покрыли лаком и закрыли под стекло.       Лютик тычит пальцем вниз, на смазанную надпись.       Там год.       1346.       И подпись.       Кривая подпись, смазанная настолько, что буквы угадываются с трудом.       «Лютик».       В конце — маленькое сердечко, больше похожее на разжиревшую запятую.       — Так уж вышло, я случайно прирезал тебя твоим же кинжалом, — Лютик смотрит на портрет Геральта и почти любовно его оглаживает, касаясь пальцами его слишком четко нарисованных скул под стеклом. — А твоя новая чародейка, или не новая, извини уж, ей под стольник было, оказалась той еще мстительной сукой. И вот я тут. Живой, но мертвый. Проклятый.       Геральт пялится в его глаза. Он спрашивает:       — Какого хуя, Лютик?       Лютик ковыряет пяткой паркет. Смотрит на грязные берцы Геральта. И говорит все еще его ногам:       — Ты мертв, дорогой.       Геральт кивает, хмурится. Ставит картину в сторону. Снимает с себя кожаную куртку и идет в сторону балкона.       Лютик зовет его:       — Геральт? Ты в порядке?       Перед тем, как закрыть за собой дверь, Геральт бросает:       — Отвали.       Он закрывает дверь на замок, несмотря на то, что знает, что для Лютика это не проблема. Он набирает номер, который должен был набрать давно, но он был слеп.       Когда на той стороне ему говорят сонное «алло?», Геральт спрашивает:       — Йен?       И говорит:       — Иди на хуй.       А потом он перерезает собственное горло. Кровь льется фонтаном, падает на асфальт с тринадцатого этажа. Но Геральт все еще жив.       Он смотрит через плечо.       Лютик закатывает глаза и вертит пальцем у виска.