Окно

Первым же делом Юнги распахивает когда-то атласные шторы, теперь же больше напоминающие половую тряпку, впуская в комнату весеннее солнце. Тусклое, правда, скрытое тучами, но какое есть. Он жмурит глаза и заходится кашлем из-за поднявшейся вверх пыли. Дом старый: чихнёшь и обвалится потолок. Оконная рама деревянная, когда-то белая, но теперь цвет под слоем грязи и потрескавшейся краской разобрать сможет разве что судмедэксперт. У него в кармане джинс последний айфон издыхается от уведомлений о повышенной опасности, скоплении в воздухе мелкой пыли и совсем немного от напоминаний о том, что вечером нужно не забыть позвонить родителям. У них как-никак годовщина и плевать, что любовь в этом многолетнем браке осталась разве что у постаревшей собаки. Мин ставит ладони на подоконник, не боясь испачкаться, хотя надо бы и вглядывается в заброшенный, заросший кустами и травой двор, посреди которого сложно, но можно рассмотреть детскую площадку с оборванной цепью качель, ржавыми турниками и чудом уцелевшими скамейками. Юнги двадцать девять исполнится в этот четверг, Намджун на одной из последних их посиделок, говорит, мол, всё, хён, средний возраст не за горами, ещё чуть-чуть и тридцать, мне подарить тебе путевку в пансионат? Он его всего на год младше, но ключевое здесь не количество дней разницы, а само их наличие, поэтому хихикает в кулак вместе с остальными друзьями и заказывает новую порцию соджу. Со вкусом винограда и грейпфрута. Юнги всегда выбирает виноград, потому что он слаще, парни подтрунивают над ним, сравнивая с кисейной барышней и давятся своим вонючим грейпфрутом. Мин смеётся. У Намджуна душа цветет, а на запястье отвратительным ярко-розовым горит чужое имя, его обладатель молод, хорош собой и «вообще, хён, модель, представляешь?». Он уже в тысячный, если не в миллионный, раз рассказывает о том, как чёрт его дёрнул неожиданно сходить в картинную галерею, ну, ту, что в центре. Да, неожиданно. Словно и так не шатается по ней каждый свой выходной. И вот он стоит, смотрит на очередной кусок расписанного металла странной витиеватой формы, ака экспонат современного искусства и чувствует. Жжет. Юнги залпом выпивает полную рюмку и жмурится, слегка вздрагивая плечами от ощущений в горле. Ему тоже жжет. Правда, алкоголь, а не метка. И глотку, а не запястье. Сокджина, того самого меченого лучшего друга, он видел всего пару раз, да и то мельком. Слишком уж у него много работы: показы, фотосессии, интервью. Но не согласиться с Намджуном не может. Красивый. Они встретились будто герои дорамы, посреди светлого зала, наполненного творениями скульпторов и художников, когда снегопад – впервые настолько сильный за много лет – накрыл Сеул белым одеялом. И больше никогда не расставались. Сопливо. Излишне романтично и маловероятно, ну, а как иначе? Меченые же. С именами друг друга на запястьях и бесконечной любовью в глазах. Космической. Внеземной. Как в самых дешевых и банальных романах. Юнги бы, может, тоже такую хотел. Внеземную. До дрожи в коленях и бабочек в груди, что ребра крыльями разрывают и рвутся наружу с криком. Вот только он не любит ходить по музеям, особенно в снег и запястье его всё такое же чистое, как и вчера. И сегодня. И завтра. Чимин протирает на белом подоконнике пыль и гладит по спине мурчащего трёхцветного кота, что охотно выгибается на встречу чужой руке, мурлычет и виляет хвостом. Он, честно говоря, не совсем понимает, зачем каждый день моет это окно, но мама шипит волком на все его недовольства и говорит: «Человек не свинья – ко всему привыкает, и мы должны привыкать к чистоте». Куда уж чище, скажите? Пак поправляет упавшую на лицо отросшую челку и подвязывает одну из штор на специальный крючок, впуская в комнату чуть больше света. Солнце сияет ярко, лучом преломляясь и отражаясь от поверхности железной горки на детской площадке. На качелях у высокого дерева в серых форменных юбочках и штанишках качаются младшеклассники из той школы, что чуть дальше по улице. Дети смеются звонко и громко. Да так, что сквозь стекло слышно. Чимин завидует им по-чёрному. Они в этот дом переехали совсем недавно, лишь пару месяцев назад: квартиру отцу выделило государство за особые заслуги перед страной. Все его друзья остались в Пусане, как и горячо любимое море. А новых найти он пока не успел. Воздух в Сеуле спёртый, душный, до сих пор отдает смогом и гарью. Чимину шестнадцать всего, впереди его ждёт целая жизнь. Так бабушка говорит вечерами, бубнит это себе под нос, пока вяжет очередной свитер и всё повторяет: «Ну же, дитя, улыбнись, теперь всё хорошо будет. Нет в мире ничего лучше молодости». Наверное, она тоже завидует. Её ведь давно прошла. Отец на все эти разговоры лишь брови хмурит и шелестит газетой в руках, внимательней вчитываясь в абзац. Он давно уже перестал верить в лучшее. Старые вожди развалили страну, а новые лишь собираются развалить и никуда из этого замкнутого круга, кажется, выхода нет. А кому вообще сейчас хорошо? У него на столе, за спиной, вскрытое, только-только прочитанное письмо из Пусана. Оно пахнет морской солью и немножечко домом. Настоящим, не этим. У Тэхёна почерк странный, размашистый, но какой-то родной что ли, близкий. Он пишет про новый велосипед, про сильный шторм, что недавно прошёл и про вернувшегося домой старшего брата. Наконец-то! Живого. И мальчишке по имени Чонгук, который за ним хвостом от школы до дома ходит, в рот заглядывает и подбрасывает в почтовый ящик красивые камушки, да ракушки. «Он, – пишет Тэхён, – стеснительный такой, смешной и какой-то по-особому милый. Вы бы с ним наверняка подружились, потому что Чонгуку тоже нравится танцевать и гулять вдоль пляжа по вечерам. А еще моё имя на его запястье светится фиолетовым. И это очень красиво!» Чимин верит и глубоко в душе искренне радуется за лучшего друга. Но на собственных губах горечь чувствует. Он бы, может, тоже хотел вот так, фиолетовым у вен и ракушки в почтовый ящик. Смотря на резвящихся за окном детей, Пак улыбается. Глаза от солнца жмурит и чешет кота за ушком. Ему шестнадцать всего. Впереди его ждет целая жизнь, и всё это: и друзья, и море, и ходящий по пятам мальчишка с его собственным именем на запястье, ещё обязательно будет. Мин вглядывается в заброшенные беседки и песочницы сквозь мутное грязное стекло и вздыхает. Тяжело так. Медленно. Он этот чёртов дом уже видеть не может, так сильно ему от него больно и тошно, но всё равно приходит. Всё равно стоит у окна. Ждёт. Тонкие губы в линию поджимает, чувствуя покалывание на коже и смотрит на белое, почти что прозрачное, «Пак Чимин» на руке, что тут же стирается. Исчезает. Юнги двадцать девять исполнится в этот четверг, и в комнате этой, в полуразрушенном доме, у грязного разбитого окна он стоит в одиночестве. В абсолютной тишине, лишённый всяких надежд. У них не будет внеземной и космической, как в самых дешевых и банальных романах. У Чимина на дворе 1945 у Юнги 2022.