последняя сигарета в пачке

забинтованные руки тянутся кверху, трясясь то ли от очередной судороги, то ли от страха. склизкого страха, что преследует хосока несколько тягучих, как патока, дней. он никогда и подумать не мог, что будет умирать такой мерзкой смертью, закашливаясь болотистого цвета кровью, задыхаясь от того, что та коростами прирастает к носу изнутри. что последнее, что он увидит, будет обеспокоенное, заплаканное, но до боли родное лицо юнги, старающегося выдавить из себя ободряющую улыбку, которая выходит уж больно бездушной, трогая тонкие потрескавшиеся губы. ведь юн прекрасно знает, чем это все закончится; очередная улыбка — нервная судорога, последний удар по неизбежному и очевидному. бинты на предплечьях хосока давно пропахли гнилью, антрацитовую радужку застилает молочная пелена, и та ослепляет. паника не даёт сделать такой желанный вдох. хо лежит на полу заблеванной ванной, руками стараясь нашарить точку опоры. юнги знал, на что идёт. когда планету стал пожирать смертельный вирус, он поклялся хосоку, что не оставит его не при каких обстоятельствах. ладонями обхватывая длинную шею, улыбался так широко, словно это могло бы избавить их от всех людских неприятностей. ведь человек всегда думает, мол, все проблемы так далеко от него самого, они обойдут стороной. но вот тебе уже приходит известие о смерти твоей тети, о том, что она обезумела. а после ты апатично наблюдаешь с экрана видеоряд с настоящими зомби из голливудских ужастиков. тебе, конечно, не верится, но ты все равно клянёшься второй половинке, что вы выкарабкаетесь. чем вы плохи? когда же вирус медленно делает шаг, оставляет след и начинает втаптывать в грязь жизнь вашего маленького городка, остаётся только безмолвно наблюдать, как заражённые обрушивают здание, как они носятся по пыльным дорогам. как плачут те, кого болячка не коснулась, как молятся люди, падая на колени, а после захлебываясь своей же пенистой слюной. парни прекрасно понимали, что погибель неизбежна: людей с иммунитетом ничтожно мало. но они все равно до самого конца выжимали из своих бессмысленных жизней оставшиеся соки. хосок жизнерадостно улыбался до самого конца, пока не почувствовал, что что-то снуёт под оливковой кожей. а после обнаружил, как две неглубокие дырочки, что остались от странного нападения какого-то сошедшего с ума подростка, чёрными венами расходятся по плечу. чон до последнего не хотел говорить юнги. такому худому, похожему больше на живого мертвеца из-за переутомления. от еды, что мин приносил из ближайшего заброшенного киоска, хо впоследствии предпочёл отказаться, смахивая все на простую усталость. как будто от внимательного минова взгляда могло ускользнуть, как хосок буквально выблевывает все свои внутренние органы, склонившись над фарфоровым другом. но даже в тот момент юнги пообещал хосоку оставаться рядом. поддерживал его волосы, чтобы те не испачкались в мерзкой рвоте, насильно заставлял есть, вытирал кровь, сочившуюся из ноздрей. в такие моменты чон хотел только одного — попросту перестать что-либо чувствовать, чтобы мерзкое тянущее чувство не сжирало его изнутри. они знали, чем закончится вся эта вакханалия. но юнги все равно строптиво терпел, даже когда чонову крышу откровенно клинило, затуманивая шаткий рассудок. тот рассыпался осколками по полу, и чтобы собрать все воедино, требовалось изрезать руки, переступить через себя. и хосок переступал, только чтобы отстрочить их погибель на двоих. а вирус безжалостен. мин имеет иммунитет. он понял это, когда обнаружил, что от многочисленных укусов на руках ничего не происходило. встревоженно косился на хосока, бившегося в припадке и уже откровенно не похожего на прежнего себя. и чувствовал мин себя премерзко: ему неприятна его же ‘особенность’. казалось, что юн ее не заслужил. да и смысл его жизни с каждым часом тлел в его же руках без возможности второго шанса. хосок в очередной раз заходится в приступе, хватается за порванную на груди ткань, словно стараясь вместе с кожей оттянуть ее с дрожащего тела. тщетно хватается за остатки все того же разума, но все равно с завидной периодичностью падает в бездну сумасшествия. его лицо изуродовано, на щеках висят остатки гнилого мяса, а нос похож на размозженное месиво из крови и соленых слез. юнги склоняется над ним, цепляется руками за перебинтованные запястья, старается зацепиться хоть за что-то адекватное в глазах напротив, но там лишь нездоровое бельмо, разрастающееся по всей чёрной радужке. уже ничего не бьется в глубине столь родных и некогда веселых глаз. но мин не позволит хосоку увидеть свою слабость. он пообещал себе. хо хрипит что-то нечленораздельное, вздрагивая от того, насколько сильно ему ломит кости. во рту противный вкус железа, а в голове: ‘лучше бы я просто сдох уже!’ уродливые пальцы тянутся к осветленным локонам своего парня, что успели зардеться темно-русым, отрастая на корнях. цепляются за кончики, едва ли не вырывая с корнем. а юнги безмолвно терпит, глазами бегает по хосокову лицу, сдерживает горькие слёзы, что скапливаются и щиплют до невозможности. а сил рыдать уже попросту не остаётся. он таскал за собой, на своих плечах заживо гниющее тело слишком долго. чон, упрямец, отрицает угасание собственного разума, не даёт ему так просто сжать себя в тисках. оттого и мучается третью неделю, запоминает все вспышками, цепляясь за детали. ладони хосока испачканы его же кровью. мин прижимает их к его груди, обездвиживает, скулит через зубы, когда чужие кисти заламывают его собственные в порыве животной ярости. сил противиться нет, да и спустя мгновение на него устремляется виноватый взгляд, который говорит мину больше бездумных слов. исцарапанные изящные запястья зудят и щиплют одновременно, когда, дрожа, заходят за спину, касаясь холодной поверхности металла. хосок дёргается в очередной раз, но все равно облегченно закрывает глаза, когда видит в руке юнги серебристый пистолет. лежит, прижимая руки к груди, наблюдая затуманенными глазками за мином. силуэт его хосок видит мутно, в большинстве своем полагаясь на то, что за все время успел запомнить и досконально изучить субтильное тельце с каждым его изгибом, изъяном. бьющуюся в треморе руку хосок протягивает к парню, касается его щеки, стараясь запомнить это чувство, отыскать в прикосновении желанную решительность и смелость. пистолет ходит ходуном в чужой ладони. минов взгляд впирается в лежачее тело, пробегается по его руке: плечу, предплечью, пальцам, что касаются его же щеки. и поджилки неволей начинают трястись под кожей, а из глаза скатывается одинокая слеза. перед глазами проплывают тоскливые воспоминания минувших лет. в них всюду мина преследует любимая улыбка, что, казалось, никогда не исчезала с хосокова лица. и все моменты кажутся такими тёплыми, точно через призму розовых очков. юн пробегается ребром свободной ладони по щеке, поднимает оружие и задумчиво вертит его стертыми в кровь и мозоли пальцами. зажмуривается и наставляет на заражённого серебряное дуло пистолета. оно почти что упирается хосоку в переносицу, но астрально целится юнги в грудину и чуть левее, отдавая тянущим чувством в золотом сечении. — я люблю тебя, — шепчет чон, горько усмехаясь, и опускает руку, ненавязчиво касается оружия кончиками пальцев, на которых взбухли темно-синие сосуды. шёпот срывается на сиплость, организм опять брыкается, отказываясь слушаться хозяина. но хо привык, улыбается неестественно широко, чтобы не было видно, насколько ему больно, насколько ему тяжело. размыкает губы, чтобы выжать из себя ещё что-то, кряхтит, но тут же хосока останавливает юнги. вытирает тыльной стороной ладони нос, кое-как держится и навзрыд умоляет: — прошу, замолчи. замолчи... — красные от истерики глаза прожигают хосока. он медленно кивает, прикрывает веки. томно смотрит на мина, стараясь взять все от момента временного успокоения, — ничего не говори. палец его ложится на курок, а чон, словно только этого и ждал, безучастно и обыденно рассматривает комнату: разбросанная мебель виднеется в гостиной; новостройки, что теряются в пыли за окном. вечно пасмурное небо давит на здешних обитателей пропитанными влагой тучами, кои даже птицы не рассекают, откуда не проглядывают солнечные лучи. перед глазами ясными образами пробегает он сам, — хосок — врезается в мебель, ведь сил от нездорового адреналина просто предостаточно, не даётся в руки юнги, желающему просто успокоить и свести на ‘нет’ приступ родного человека. образ перемещается в сторону ванной, где чон впервые остервенело впивается в чужое запястье, прокусывая чуть ли не до косточки. в ушах гулом отдаются неразборчивые вскрики. и не понятно, кому они принадлежат. в носу снова застревает запах крови, хо зажмуривается. выстрел. на секунду его оглушает резкий хлопок, заставляя округлить отёкшие глаза и глупо впериться в стену. помимо судорожного дыхания, он не чувствует ничего. смотрит на почти что полностью размозженные ладони, переходящие в грязные бинты. осознание приходит далеко не сразу. не заметив на себе больше ни одного нового увечия, хрипя от натуги, хосок поворачивает голову влево с неприятным хрустом. и, кажется, именно в этот момент тревожный колокольчик звенит, перерастая трелью в громкий буддистский гонг. рядом с чоном в луже собственной крови, раскинув руки, лежит юнги. его нижнюю челюсть раздробило, но хосоку не противно. к горлу подкатывает что-то непонятное, заставляющее до этого парализованное тело подскочить на колени с безостановочной дрожью. если раньше приступы подкрадывались постепенно, то сейчас хо понимал, что не может удержать своего внутреннего демона. смотрит в стеклянные, залитые кровью глаза напротив до самого конца, чувствуя, как что-то неприятно расползается по шее, щекочет в затылке и висках. кричать давно уже нет сил, как и испытывать какие-либо эмоции кроме сумасшествия и всепоглощающей тоски. забинтованные руки тянутся кверху, и это - последний разумный поступок непослушного тела. последний и безнадёжный всплеск. хосок смотрит на кривые пальцы через пленку на белках. укус, тот самый, начинает чесаться с новой силой. рычание вырывается неосознанно, и пелена окончательно ослепляет заражённого, словно беспардонный удар прямиком по черепной коробке.