"Принц с чердака"

«Неважно, как люди встречаются. Они могут быть из совершенно разных миров, никогда не ходить одними путями, но однажды они сталкиваются, и их жизнь меняется». («Погоня» Адам Рифкин)

— Эй, Хонджун-а, покажи, что у тебя? — Ой, Юнхо, отстань, — Ким недовольно фыркает, одергивая пониже рукав свитера, чтобы дотошный Чон не попытался заглянуть под шерстяную ткань. Шёл ноябрь, но на улице и в непротопленных коридорах университета холодно так, что, кажется, можно скоро остаться без зубов, постоянно отбивающих мелкую чечётку. — Я ещё не смотрел. Врёт, конечно, как дышит, потому что с самого утра, ещё стоя в душевой под напором почти ледяной воды, он с огромным неудовольствием и удивлением рассматривал выведенные чёрными буквами по светлой коже три слова. Почти у всех его друзей было самое обычное «Мальчик-цветок» или «Пойдём в кино?», а у Хонджуна было максимально странное и ни разу непонятное «Принц с чердака», заключённое, почему-то, в красные кавычки. Кто такой этот «Принц»? Кто может сказать при первой встрече такую чушь? Да мало ли, кто, в их университете таких кадров хватает. Взять хоть того же Минги с соседнего факультета — дылду не меньше Юнхо, который запросто гоняет в баскетбол на заднем дворе даже зимой, и часто ходит с фингалом под глазом, прикрываемым смешной повязкой. А из-за бандитского вида он похож больше на раздолбая-пирата, чем на вполне себе прилежного ученика. Или Ёсана с факультета филологии — паренька, который выглядит так, будто он вообще не отсюда, не с этой планеты или измерения. Молчаливый и совсем немного странноватый, со своими синяками под глазами больше похожий на вампира, но совсем не плохой. — Ну как же, «не смотрел», — Юнхо хмурит аккуратные брови и наваливается на хёна с медвежьими объятиями, потому что только таким образом из слишком упёртого Кима можно было вытрясти хотя бы одну тысячную долю правды либо вообще каких угодно слов. — Ну хён, ну совершеннолетие и фраза — это же такое значимое событие, ну ты же смотрел! — Юнхо, отвянь! — Джун беспомощно тянет крашенную в ярко-алый макушку, чтобы хоть в ком-нибудь идущем мимо найти спасение из объятий этой башни. У которого, к слову, на запястье ещё толком и нет ничего — только какие-то карандашные и чернильные наброски, что вообще никакого отношения к будущей надписи не имели. — Ты же знаешь, я в этот бред не верю. — Ты скучный человек, хён, — Чон полурастроенно-полутеатрально вздыхает, выпуская Хонджуна из крепких объятий и отряхивая с рукавов его кофты мелкую шерсть. — Я бы уже давно обрадовался, если бы увидел. Наверное… «Если бы твой предназначенный сказал тебе такую глупость при встрече — то очень сомневаюсь» — Пошли уже, на пару опоздаем, — Хонджун переводит тему, поправляет на плечах лямки рюкзака. Но до звонка еще далеко, да и кабинет рядом, так что для Юнхо остаётся загадкой, почему и куда хён так торопится. А главное — для чего? Не-по-нят-но.

***

Хонджун не любит зиму за холод, потому что приходится кутаться в тысячи слоёв одежды, чтобы не мёрзнуть, и пытаться выкрутиться так, чтобы в этих слоях было еще и удобно передвигаться и не быть при этом похожим на неуклюжего колобка. Он не любит зиму за то, что слишком рано темнеет и поздно светлеет, а день не задерживается дольше, чем на три с небольшим часа. И за слякоть, которая бывает во время оттепели, когда оттаивает пятисантиметровый слой наледи и снега, превращающийся в незамерзающую из-за химикатов кашу, отвратительно хлюпающую под ботинками и в них. А еще не любит за то, что Юнхо постоянно стебёт Кима его нелюбовью к зиме и закидывает мокрыми и тяжёлыми снежками. — Эй, Юнхо, хватит! — голосит Джун, стоит только тяжёлому снежному комку «удачно» стукнуть его между лопатками и остаться там мокрым беловатым пятном, постепенно тающим и оставляющим после себя невыводимый след от химии на чёрной ткани пуховика. — Это уже десятый! Сам потом в химчистку понесёшь. За свой счёт! — Да ладно тебе, хён, — Чон взвешивает на ладони еще один снежок, но под максимально злобным взглядом Хонджуна тушуется, и кидает его в противоположную сторону — в Минги, как позже оказалось по многозначительному «ай, блять!» — Нельзя же ни разу за всю зиму не поиграть в снежки, в чем тогда смысл? — В том, чтобы перестать швыряться в меня снегом и повзрослеть! — в Юнхо тоже летит увесистый снежок, в который так неудачно оказалась замурованной острая льдышка, пребольно долбанувшая Чона чуть повыше коленки. — А еще забрать у меня свой рюкзак и спокойно пойти по домам. Потому что холодно. — Ты скучный человек, хён, — в сотый раз повторяет Юнхо, машет рукой Минги, извиняясь за неудачно кинутый снежок. И грустно улыбается, потому что Хонджуна растормошить сложно невероятно, а видеть его вечно сосредоточенную и неулыбчивую мордуленцию хочется не настолько сильно. И даже у весельчака Юнхо постепенно опускаются руки, потому что хён — неисправимый зануда.

***

Помимо зимы Джун не любит весну — за неопределенность, ветренность и почти зимнюю слякотность, к которой прибавляются еще и непрекращающиеся дожди. За Юнхо, у которого день рождения в марте, и который с без пяти двенадцать ночи спамит сообщениями «вот-вот уже появится» или «а как ты почувствовал?», или «а было больно?», и всё в таком духе. Джуну уже срочно хочется ляпнуться головой об какую-нибудь ближайшую стенку, потому что природное любопытство Чона и так всегда прёт из всех щелей, а сейчас — так и подавно. Собственное «Принц с чердака» вполне ощутимо зудит, Ким проводит по нему кончиками ногтей и внимательно смотрит, всё ещё отказываясь понимать две вещи — почему именно Принц? А второй вопрос он не спешит задавать уже сам — ответа на вопрос про красные кавычки нет и так ни у кого. Ни у мамы, тоже не совсем понявшей смысл фразы, ни у папы, ни у брата. Ни-че-го. В голове пусто, мыслей на этот счёт никаких, только ветер в ушах гуляет, и от этого еще более непонятно и тревожно. И Кима потихоньку начинает одолевать зависть, когда в двенадцать-ноль-одну Юнхо присылает фотографию смуглого жилистого запястья, исчерканного парой его собственных карандашных фраз, и уже настоящей — «И так пасмурно, улыбнись хоть ты». Ляпнуться головой об стену хочется еще сильнее, потому что сразу после этого прилетает привычное «Покажи ты уже свою надпись, мне тоже интересно!». Думает Хонджун недолго, а Чон, в ответ на фотографию такого Кимова запястья, многозначительно многоточит и — даже слышно, как — хмыкает. Хонджуну эти хмыканья не нужны, ему нужен ответ хотя бы на один из двух вопросов. На которые, увы, ответа дать никто не может.

***

Хонджун любит лето. За раннее тепло в этом году, за солнце, прячущееся по углам его комнаты утром, цепляющееся ранними тёплыми лучами за ветки растущего под окном дуба. И за то, что на лето ему разрешают позвать с собой в Кванджу, уже полтора месяца как официальную парочку, Юнхо и Минги, чтобы не было скучно в стареньком бабушкином доме. И еще он любит лето за появившиеся с недолгой подработки деньги, на которые можно сходить в нормальную парикмахерскую, подстричься и покраситься в полюбившийся за зиму сочный ярко-красный. Есть только один минус. Точнее — один на двоих. И это Минги с Юнхо, которые не упускают ни единой возможности по-дружески подколоть Хонджуна на тему «третий лишний». Но Ким на этот счёт не обижается, потому что во всю эту ерунду с надписями действительно попросту не верит, и пару свою искать не спешит. И за то, что хотя бы бабушка частично объяснила, к чему и для чего чёрная надпись красными кавычками опоясана. Бабушка-то объяснила, только вот Джун ничего не понял. Не верил и не спешил, пока примерно в середине июля Минги не прилепил широкой ладонью к столу бумажную листовку, приглашающую посетить совсем небольшую выставку работ одного очень малоизвестного уличного художника, редко когда берущего деньги за работы на заказ, но рисующего весьма неплохо. А главное — быстро. — Предлагаю сходить, — басит Минги, пока Юнхо и Хонджун рассматривают яркую бумажку, приукрашенную хаотично разбросанными по белому листу цветастыми кляксами. — И бесплатно, и интересно, а то всё лето просидим дома и на речке, и ничего интересного не посмотрим. Да и вдруг Джун-хёну повезёт. — Ой, замолчи, — Ким кидает Минги в плечо аккуратно скомканную салфетку и отбирает у Юнхо листовку, написанную, видимо, от руки и очень аккуратным почерком. Под общим текстом так же аккуратно подмахнуто — Пак Сонхва, и чуть ниже — «По всем вопросам обращаться к помощнику — Чхве Сану». И Хонджун, в общем-то, не против, потому что их маршрут действительно пока проходит от ближайшего пляжа до магазина, а потом и до дома. Конкретно для Джуна — до подоконника чердачного окна, с которого можно было легко перепрыгнуть на ветку вяза, идентично их дубу растущего под самыми окнами бабушкиного дома. И вообще, в Кванджу замечательно — и жизнь здесь течёт спокойно, неторопливо. Не то, что в шустром и подгоняемом чем-то неведомым Сеуле. И люди здесь более добрые и открытые, готовые прийти на помощь даже малознакомому человеку… — Ну так что? Идём? — Юнхо отбирает листовку обратно себе, крутит ее во все стороны, внимательно ищет адрес, но всё, что находит — это то, что проходить выставка будет через два дня и в одной из самых больших аллей местного парка.

***

Погода в день выставки выдаётся по-настоящему жаркой. Такой, что приходится как следует разворошить сумки и шкафы, чтобы найти что-то кроме джинсов и рубашек, которые брались на случай, если станет слишком холодно (ха-ха, и смешно, и грустно). И от палящего солнца не спасают даже кроны деревьев, куполом сомкнувшихся над аллеей, где уже выставлялись стенды и вывешивались некоторые работы. Руководил всем процессом юркий молодой парень с зелёной прядью на каштановой чёлке и звонким голосом, выкрикивающим помощникам указания. — Эту не сюда, она из другой серии, — объяснял он одному помощнику, собравшемуся вешать снежный пейзаж в начало стенда. — Сан-хён, куда это деть? — вопрошал второй, и от первого помощника Сана сдувало словно по щелчку пальцев. «Не носись ты так, есть еще время!» — Сана ловит за локоть высокий блондин, активно жестикулирующий пальцами и глядящий в самую душу пронзительно-янтарными глазами с тёмными прожилками. — Ну нет, хён, всё должно пройти отлично! — упрямо мотает головой Чхве. — И нужно закончить до того, как придут гости. «О Боже, ребёнок!» — блондин прикрывает глаза рукой, укоризненно качая головой и теряя из крепкой хватки локоть вертлявого помощника. — Сонхва-хён, мольберты привезли! — кричит ему Сан с другого конца аллеи, и блондинистая макушка теряется среди снующих туда-сюда помощников, чтобы оплатить доставку и с помощью Чхве перенести всё необходимое в тень, и отправиться к палаткам с напитками и перекусами, чтобы убедиться, что стаканчиков, воды и прочего хватит на большинство пришедших гостей. Пак ходит между алюминиевыми стендами, осматривает развешенные картины, жестами просит что-то перевесить, что-то перевешивает сам, что-то поручает перевесить Сану, а потом останавливается перед последним стендом. На небольшом полотне, закрепленном посередине стенда, изображён небольшой домик со старым вязом под окном, на одной из веток которого — ноги в старых кроссовках, высунутые из чердачного окна. А в тени самого окна — красноволосая макушка и сосредоточенный взгляд лисьих глаз, устремлённый в книгу. И внизу, у самого края полотна, аккуратная подпись чёрным маркером — «Принц с чердака». Сонхва не сталкер и не маньяк, он не следил за этим парнем, когда фотографировал его исподтишка, чтобы не привлечь к себе внимания, проходя под ветвями того же вяза. Просто ему посчастливилось запечатлеть то, как лучи предзакатного солнца бросают на еще совсем светлую кожу рыжеватые блики и окрашивают яркие волосы в ещё более яркую киноварь, находят свой приют и гаснут, растворяясь в глубине тёмно-карих глаз. Сонхва не знает, кто этот парень, когда и надолго ли он сюда приехал, приедет ли еще. Не знает, как его зовут и сколько ему лет, да и спросить, по сути, не у кого. И никак. Потому что говорить у практически немого художника получается крайне плохо, жестовый язык знают далеко не все, а дёргать сурдопереводчика-Сана из-за мелочи не хочется. В конце концов, у него тоже есть своя жизнь и учёба, которой Чхве посвящает почти всё время, остаток проводя с Сонхва, помогая ему писать и заказывая за него материалы. И Пак благодарен Сану за то, что друг, у которого тоже есть пара, его не бросает.

***

— Фух, какая жара, — Хонджун обмахивает лицо стянутой с головы панамкой, от чего чуть подсмывшиеся красные волосы сначала разлетаются в разные стороны, а потом неаккуратно падают на глаза, закрывая обзор и вызывая со стороны Минги и Юнхо всплеск смеха. — А кто-то еще хотел в джинсах идти… — Этим «кем-то», хён, был ты, — напоминает ему Юнхо, пытающийся отбиться от баскетболистских обнимашек Минги, потому что «не на людях же, Минги, имей совесть!». Джун на это только фыркает, ныряя в спасительную тень нужной аллеи, и уже с самого начала понимая, что будет не просто интересно. Потому что начиная с самого первого стенда и двух рядов небольших картин начинается толпа. — Этот Пак очень талантлив. — Необычные картины. — Молодой, а уже стал таким известным. — Ну и что, что немой? Не слепой же! И работы замечательные, реалистичные… Хонджун абсолютно теряется в этой толпе, пока рассматривает картины одну за одной. Рассматривает зимние пейзажи, написанные так точно, что Кима на секунду словно возвращает в ледяную зиму, смотрит на портреты людей, которые, кажется, сейчас подмигнут, и, глядя прямо в душу, сойдут с холстов, ровно как и Джун теряясь в общей массе людей. Рассматривает, очевидно, автопортрет молодого художника, срисованный с фото в зеркале. Под полотном подпись — «Пак Сонхва. Автопортрет». Ну да, логично. На полотне у Пака тёмные волосы чуть ниже линии челюсти, пронзительный взгляд янтарных глаз, направленный в экран смартфона, на котором в зеркале и была сделана фотография. И на худом костлявом запястье из-под задравшегося рукава чёрной рубашки — «Ты можешь говорить?». — Хён, — на плечо опускается тяжёлая ладонь Минги, видимо, продиравшегося к нему через плотную толпу. — Вот ты где, мы тебя потеряли. Пошли, покажем кое-что, офигеешь! Почему он должен офигеть — Джун так и не понял. Но ровно до того момента, пока Сон с Юнхо за плечи не остановили его у самого крайнего стенда… — Офигеть… — выдал Ким, ошалело хлопая глазами и рассматривая себя же, до задницы реалистично написанного масляными красками по шершавому холсту. И дом, и вяз, и ярко-красные волосы, и книга в руках, и даже то же самое выражение лица… — Это как вообще? Это откуда? — Не знаем, — Минги и Юнхо синхронно пожимают плечами. — Просто шли и увидели что-то очень знакомое, а потом присмотрелись, и… — Ты «Принц с чердака», да? Да, хён, это он. Очень похож, — раздаётся за спиной Кима прежде, чем ему успевают ответить. — Ай! — Хонджун подскакивает на месте и почти прячется за спину Минги, чем вызывает у стоящих сзади парней довольные улыбки. — Прости, не хотел пугать, — говорит тот, что пониже, и который так активно пару минут назад носился между стендами. Кажется, тот самый Чхве Сан. Стоящий рядом блондин делает какой-то жест рукой, понятный, видимо, только шатену. И на которого Джуну совсем малость пофиг, потому что всё внимание красноволосого приковано к стоящему напротив человеку с теми самыми янтарными глазами. И сразу вспоминается словно невзначай сказанное кем-то «немой». — Ты… можешь говорить? — вырывается прежде, чем Ким успевает подумать и осмыслить сказанное. — Не… мо… гу… — хрипло и едва разборчиво выговаривает блондин, стуча кончиками пальцев себе по гортани, словно говоря — нет, я немой. И снова делает какой-то жест пальцами, на который так внимательно смотрит стоящий рядом Сан. — Он извиняется, — поясняет Чхве, когда Пак кивает ему. — Ну, что без разрешения написал и за то, что напугал. — Ещё одна связка жестов. — Просит сказать, что он за тобой не следил, ему просто понравилось, как ты выглядел тогда. Как принц, — дополняет Сан, когда Пак дёргает его за плечо. Хонджун на слова и жесты может только беспомощно хлопать глазами, переводя взгляд с Сана на художника и обратно. Блондин жестом изображает рукопожатие, указывает тонким пальцем на именной бейдж, прицепленный к кармашку форменной рубашки — Пак Сонхва, — и протягивает руку Джуну. — А… Ким Хонджун, приятно познакомиться, — у Джуна получается только смущённо улыбнуться, пожимая аристократическую, но крепкую ладонь Сонхва, чуть повыше которой, на сгибе запястья, темнеет та самая фраза — «Ты можешь говорить?». И в голове мелькает мысль — если что, нужно будет учить жестовый язык. Или дактильную азбуку. Или как там это называется?

***

Год спустя

Хонджун любит осень, хотя раньше терпеть её не мог. — А ты не верил, — Юнхо по-доброму пихает хёна в плечо, пока они оба неспешным шагом идут по мостовой туда, откуда им уже машут руками приехавшие с практики двое парней. — Всё «бред», да «бред». — Ну, с каждым случается, — легко отмахивается Хонджун, пока наблюдает за тем, как в два простых, но для Кима важных слова складываются руки Сонхва — «Я скучал». — Вы пока дойдёте — сто лет пройдёт, — ржёт Минги, заключивший в крепкие объятия Юнхо. — А у хёна прогресс. — Да ладно? — Хонджун удивлённо вскидывает брови и переводит взгляд на Пака, не видя того, как за его плечом подмигивает Минги. — Скажи что-нибудь? Хонджуну нравится осень, хотя бы потому что… — Привет, принц с чердака.