Красная метка

Имянаречение. Великая дрожь истинной любви. Нечестивый обряд. Господин Нефритовый Панцирь. Нелепый слух. В прошлой главе я поведал о том, как госпожа Манаи, тогда ещё носившая имя Ни, стала женой старого советника Киёмори, но так и не вкусила супружеского ложа, ибо почтенный старец скончался от избытка чувств при виде её наготы. Овдовев, она привлекла внимание самого императора Шио, который, выслушав её исповедь о кознях лисы Госпожи Мягкие Лапки, пригласил её в Красный дворец в качестве наложницы. Ныне же я расскажу, как Ни ступила на священную землю императорского дворца, и какие чудеса и ужасы её там ожидали. В назначенный день, когда траур по господину Киёмори подошёл к концу, за Ни прислали закрытый паланкин с гербом в виде красного феникса. Двое дюжих носильщиков бесшумно пронесли её по мосту через Уйми. Красный дворец, как и положено, был на ее южном берегу. Ни вышла из паланкина, и сердце её забилось чаще. Её встретил привратник-евнух с гладко выбритым лицом, одетый в парчовую безрукавку. Он провёл её через трое ворот, каждые из которых охраняли воины с гуандами, и наконец ввёл в просторный внутренний двор, где росли карликовые сосны и журчал ручей, пущенный по особым желобам. На каменных ступенях главного здания стоял молодой человек удивительной красоты. На вид ему нельзя было дать более двадцати лет, хотя в глазах его читалась глубокая, не по годам мудрая печаль. Одет он был в халат с вышитыми золотыми облаками, на поясе висела нефритовая подвеска в виде рыбы. Это и был главный распорядитель Красного дворца, господин Урангон, который некогда был личным слугой Шио по имени Рю. Ни опустила глаза долу, но краем взора успела разглядеть его тонкие черты, бледную, почти прозрачную кожу и губы, изогнутые в вежливой, но отстранённой улыбке. Урангон приветствовал Ни от лица всего Красного дворца и назвал себя, пояснив, что отныне он будет её наставником и распорядителем на всё время, что она проведёт в этих стенах. С этими словами он повернулся и пошёл вперёд лёгкой, почти летящей походкой, а Ни двинулась следом, стараясь не отставать. Коридоры дворца были отделаны красным лаком, на стенах висели свитки с изображениями райских птиц и цветущих деревьев. Из-за ширм доносился приглушённый смех, стук игральных костей. Пока они шли, господин Урангон, не оборачиваясь, рассказывал об устройстве гарема. Он пояснил, что здесь двадцать четыре покоя, в каждом из которых живёт одна из наложниц императора, а её покой будет двадцать пятым, приготовленным особо по распоряжению самого Шио. Ни удивилась, полагая, что новую наложницу поселят в самом дальнем углу, но господин Урангон привёл её к небольшому отдельно стоящему павильону, соединённому с основным зданием крытой галереей. Там Ни и предстояло жить. Служанок обещали приставить завтра, а на сегодня велели отдыхать. Вот так совершенно была устроена жизнь в Красном дворце во времена Шио. Правил было немного, но они были строги. Первое: ни одна наложница не смеет покидать Красный дворец без личного разрешения императора. Второе: все наложницы равны перед законом гарема, независимо от их происхождения. Третье: ссоры, склоки, порча имущества и отравление соперниц караются изгнанием в монастырь или, в особо тяжких случаях, передачей в руки имперского судьи. Четвёртое: визиты императора планируются астрологами и главным евнухом, а о назначенном дне наложницу извещают загодя, и в этот день её омывают, надушивают, одевают и приводят в порядок согласно древним ритуалам. Пятое, самое удивительное для нынешних времен: если император не посещал наложницу более трёх лун, она имела право подать прошение о переводе в другую часть дворца или об увольнении со службы с выплатой годового содержания. В наше время неправедные правители смотрят на наложниц, как на красивые игрушки, но в самом деле, эти достойные женщины находятся на важнейшей из служб. Они должны приносить императору наследников. Или же просто его радовать, облегчая тяжелейшую ношу на плечах Небесного наместника. И это служение не стоит преуменьшать и тем более кощунственно над ним насмехаться. Как говорил великий Акина, благословенный отец Шио: «Радость и наслаждение — два столпа процветания государства». На следующее утро Ни привели в Зал Яшмовой Радости — специальное помещение, где проходили торжественные церемонии. Посреди залы стоял жертвенник с курильницей, из которой вился ароматный дым. Вокруг на циновках сидели главные советники императора, верховный жрец храма Небесного Порядка, прочие наложницы, а также сам император, восседавший на небольшом возвышении, покрытом тигровой шкурой. Рядом с ним восседала его жена-императрица, госпожа Анки. Ни опустилась на колени перед жертвенником, касаясь лбом холодного каменного пола. Жрец прочитал длинную молитву, призывая богов снизойти и вдохнуть имя в новую обитательницу гарема. Потом он обратился к императору с вопросом, какое имя тот изволит дать этой девушке. Шио встал, подошёл к Ни, взял её за подбородок, поднимая лицо. Их глаза встретились, и снова Ни почувствовала, как в груди разгорается жар. Император громко произнёс, так чтобы слышали все, что отныне она будет зваться Манаи, что означает «Рассеивающая тьму». Ибо она, подобно утренней заре, что гонит прочь ночные страхи, явилась издалека, развеяла козни злых духов и коснулась его сердца, обещая свет там, где прежде была лишь тьма. Ни, вернее, теперь Манаи, поклонилась до земли. В зале зашептались: имя было необычным, слишком сильным и воинственным для наложницы. Обычно им давали имена вроде «Нежная Весна» или «Ароматная Слива». Но Шио был твёрд в своём решении. Немудрено, это имя пришло ему во сне накануне. В этом видении император узрел, как облака на небе поменяли форму и приняли вид иероглифов, что составили новое имя его наложницы. Жрец записал его в золотую книгу, окропил Манаи священной росой, что источают золотые цикады, и объявил церемонию завершённой. Астрологи, получив богатые дары, вычислили ближайший благоприятный день для соития императора с новой наложницей. Им оказался день Белого Тигра, через две луны после церемонии имянаречения. Госпожа Манаи считала каждый час, дрожа от нетерпения. Ей проводили уроки этикета, игры на музыкальных инструментах, но в этом не было нужды, она прекрасно знала все, что нужно, после Лисьей школы. Наконец, назначенный день настал. Утром Манаи разбудили затемно. Служанки отвели её в особую баню, называемую «Источником Благодатного Дождя». Там её мыли не один и не два, а целых три раза. Сначала тёплой водой с солью, чтобы очистить кожу. Затем горячей водой с лепестками хризантемы, чтобы открыть поры. Затем холодной водой с мятой, чтобы закрыть их и придать коже упругость. После бани Манаи умастили тело ароматным маслом из цветов апельсина, смешанным с каплей мускуса, это надежнейший способ разжечь желание даже у старика. Волосы её расчесали до блеска и заплели в три косы, которые уложили вокруг головы, наподобие короны. Губы накрасили соком ягод годзи, а на щёки нанесли румяна. Шио ждал Манаи, сидя на краю ложа. Волосы его, цвета закатного солнца, были распущены и падали на плечи. При виде вошедшей Манаи он поднялся, подошёл к ней и собственноручно снял с неё накидку из перьев голубой цапли. Манаи стояла перед ним обнажённая, в одной лишь вуали из прозрачной ткани, которая, впрочем, скрывала не больше, чем утренний туман скрывает горы. Император сказал, что она прекрасна, а Манаи ответила, что он её господин и её сердце, опуская глаза, хотя красная родинка на её щеке уже начинала пульсировать жаром. Император подхватил её на руки бережно, словно сосуд с драгоценной жидкостью, и опустил на ложе. Затем он опустил занавеси, и свечи в комнате, подхваченные сквозняком, затрепетали. Что происходило за занавесями, я не буду описывать подробно, ибо, как говорил чистый Инцай, «Истинное слияние сердец не терпит глаз посторонних». Скажу лишь, что Шио почти не уступал отцу в искусстве любви. Он был нежен и настойчив, словно весенний ручей, пробивающий себе путь сквозь камни. Его жезл был одновременно тверд и мягок на ощупь, как бархат. Манаи, хоть и была девственна, не почувствовала даже легкой боли, когда благословенный стебель Шио раскрыл створки ее раковины. Как только их тела соединились, Манаи почувствовала, что красная родинка на её щеке стала горячей, а после и вовсе начала светиться. Сначала тускло-красным, потом ярко-пунцовым, а потом ослепительно-белым, словно кусок угля в кузнечном горне. Этот свет проник в её жилы, разлился по всему телу и хлынул из её лона прямо в императора. И тут раздался лёгкий толчок, прошедший по полу покоев. Манаи, поглощённая происходящим, не заметила его, но Шио на мгновение замер. Затем толчок повторился с большей силой. Свечи на стенах заколебались, одна из них упала, но, к счастью, угодила в медную чашу с водой. В это время в соседней комнате евнухи, которые дежурили возле покоев императора, недоумённо переглядывались. Младший, по имени Нан, спросил старшего, не землетрясение ли это. Старший, хотя голос его дрожал, ответил, что в Ситае никогда не бывает землетрясений. Третий толчок был таким сильным, что с потолка посыпалась побелка, а одна из балок жалобно скрипнула. В этот самый момент Манаи, чьё тело уже пылало огнём, достигла пика наслаждения. И вместе с её криком, который, как потом шептались слуги, был похож на рёв тигра, перемешанный с треском горящего леса, по дворцу прошла такая дрожь, что со стен попадали живописные свитки, бронзовые курильницы опрокинулись, рассыпая по полу горячий пепел, а в соседних покоях наложницы вскочили с постелей с воплями, что наступил конец света, или что лисы прорвали защиту. В тот же миг погасли все светильники. Не только в покоях императора, но во всём Красном дворце, во всём Ситае. Никто не мог понять, почему. Масло в лампадах было свежим, фитили ровно подстрижены, а ветра не было. Словно кто-то невидимой гигантской рукой задул всё сразу. Главный евнух Урангон, который по долгу службы находился неподалёку, услышав грохот и крики, бросился к императорским покоям. Но дверь была заперта изнутри, а за ней раздавались такие звуки, что даже видавший виды распорядитель замер в смущении. Меж тем дрожь не утихала. В подземных кладовых дворца затряслись глиняные кувшины с вином, несколько из них упали и разбились, и драгоценное выдержанное вино, которое хранили ещё со времён императора Икайры, растеклось по полу. Подвалы наполнились пьяным хмельным духом, от которого у крыс, обитавших там, начались видения, и они принялись плясать на задних лапах, изображая придворных танцовщиц. На кухне Красного дворца повара, готовившие ужин к возвращению императора, в панике попадали с табуретов. Один из них, старый мастер Хо, уронил огромный котёл с супом из рыбьих плавников, который варился три дня. В конюшнях императорские кони заржали и начали бить копытами. Более того, даже в дальних провинциях в тот день наблюдали удивительные вещи. Например, в Рюккае на небе сражались два дракона, это сопровождалось ярким пятицветным сиянием. Близ города Якши море разволновалось и выбросило на берег удивительную рыбу с человеческим лицом. Господин Урангон, наконец, осмелился постучать в дверь. Шио ответил ему спокойным голосом, что всё в порядке, можно идти, а утром пусть пришлют плотников, поскольку обвалилась часть потолка. Когда наутро слуги вошли в покои императора, их взорам предстало зрелище, достойное занесения в «Книгу Небесных Знамен». Ложе оставалось нетронутым, но стены покрылись трещинами, будто по ним прошлась гигантская когтистая лапа, потолок зиял отверстием, сквозь которое лился утренний свет, а драгоценные свитки и нефритовые украшения валялись в беспорядке, смешанные с осыпавшейся побелкой. Сам же Шио, с волосами цвета закатного солнца, распущенными по плечам, сидел в спокойном величии, а рядом с ним, скромно опустив очи, пребывала новая наложница Манаи, чьё тело всё ещё источало едва заметное тепло, подобное угасающему пламени в жаровне. О событиях той ночи в Красном Дворце до сих пор ходит множество противоречивых толкований. Благочестивые мужи, опираясь на записи придворных астрологов, именуют произошедшее «Великой Дрожью Истинной Любви». Некоторые недостойные языки, впрочем, смеют говорить, что это было не что иное, как проявление древнего проклятия, наложенного на род Шио его собственной тёткой, лисой-оборотнем по прозванию Госпожа Мягкие Лапки. Но я, следуя заветам достопочтенного Удзи, отвергаю пустые домыслы и опираюсь лишь на свидетельства тех, кто сохранил чистоту сердца. Однако не все обитательницы Красного Дворца встретили это событие с подобающим смирением. Более всех была разгневана госпожа Анки, официальная супруга императора, носительница титула Небесной Вдовы и Хранительницы Внутреннего Порядка. Гнев её был столь велик, что даже воздух в её покоях, как рассказывали служанки, сделался тяжёлым и горьким, словно настой из полыни и желчи. Особенно ее злило название события, и ее можно было понять. Здесь уместно сделать небольшое отступление, дабы прояснить положение госпожи Анки во время описываемых событий. Она прибыла в Красный дворец в качестве самой юной наложницы великого императора Акины. Она была старше Шио всего на три года. После безвременной кончины Акины, вызванной, как известно, персиковой косточкой в ночь рождения будущей госпожи Манаи, Анки осталась жить в своих покоях во дворце в качестве вдовы и названной матери юного Шио. Так продолжалось несколько лет. Шио часто навещал её под предлогом сыновнего почтения: советовался о делах, жаловался на козни вельмож, пил с ней чай и обсуждал стихи. Однако, как писал Инцай, «огонь, прикрытый золой, ждёт лишь дуновения ветра». В одну из ночей, когда во дворце случился великий переполох из-за того, что одна из наложниц обнаружила крысу в покоях, и вся стража и прислуга бегали, будто при пожаре, Шио и Анки остались в её покоях совершенно одни. Свечи дрожали, благовония источали аромат, способный разжечь даже каменные чресла. Они долго смотрели друг на друга, ибо слова были излишни. И тогда, повинуясь зову крови и сердца, они предались любви. Наутро Шио, не побоявшись ответственности, открыто признал её своей наложницей, хотя это и нарушало древние правила. Позднее, поскольку Анки проявила себя мудрой советчицей и верным другом, император возвысил её, взяв в законные жёны. Сие решение вызвало большое недовольство при дворе, однако никто не посмел перечить воле Сына Неба. Злые языки, которые давно пора прижечь каленым железом, утверждают, что Шио таким образом оперся на древний род, из которого происходила Анки. Действительно, после этого он отправил господина Киёмиори в почетную отставку, возвысив дядю Анки, господина Канэсаки. Но, как вы сами знаете, последний действительно был мудр, и его советы способствовали великому процветанию государства. Тем не менее брак этот не принёс Шио наследника. Впрочем, и все прочие наложницы до сих пор оставались бесплодны. И здесь вновь следует вспомнить о проклятии бесплодия, наложенном на род Шио его теткой, лисой Госпожой Мягкие Лапки. Но именно эти обстоятельства заставили госпожу Анки бояться за свое положение и столь сильно ревновать к новой наложнице. Госпожа Анки, узнав о ночном сотрясении и о том, как новая наложница Манаи заставила содрогнуться сам дворец, пришла в ярость, сравнимую лишь с гневом раненой тигрицы. Она видела в Манаи не просто соперницу, но угрозу своему положению, ибо красота и сила новой обитательницы Красного Дворца затмевали всех прочих, подобно тому, как полная луна затмевает бледные звёзды. Анки призвала к себе евнухов и распорядительниц. Она повелела усилить надзор за покоями Манаи, опасаясь, что та, обладая тайной силой, сумеет окончательно пленить сердце императора и оттеснить её саму на второй план. Однако, как учил достопочтенный Удзи, «Бессильный гнев — удел глупцов, мудрый же ищет пути там, где другие видят лишь стены». И госпожа Анки, несмотря на всю свою ярость, была женщиной умной. Она понимала, что открыто выступить против той, кто заставил содрогнуться императорское ложе, значило бы навлечь на себя гнев Шио. Потому она начала плести тонкую паутину интриг, подобно паучихе, что терпеливо ждёт в центре своей сети. Сначала были мелкие уколы: якобы случайно пролитое вино на платье Манаи, исчезнувшая шпилька для волос, нерасторопная прислуга, что приносила остывший чай. Но всё это разбивалось о спокойствие новой наложницы, которая либо не замечала оскорблений, либо отвечала на них с такой кротостью и достоинством, что хула обращалась в похвалу. Прочие наложницы, поначалу невзлюбившие новенькую, постепенно проникались к ней уважением, ибо она никого не обходила ласковым словом и никогда не возвышала голос. Но чем больше стараний прилагала Анки, тем сильнее Шио привязывался к Манаи. Он стал проводить с ней ночи, когда по расписанию астрологов должен был посещать других. Он дарил ей редкие подарки и постоянно искал её общества, забывая о прочих обитательницах гарема. И вот, когда Шио снова оказал великую честь Манаи, посетив ее ночью, Анки сидела в своих покоях в полном отчаянии. И тут в дальнем углу, где обычно стоял треножник для благовоний, она заметила странное золотистое мерцание. Приблизившись, госпожа увидела небольшую золотую лягушку, сидевшую на каменном полу и смотревшую на неё блестящими глазами. Анки, поражённая таким знамением, уже хотела позвать служанок и стражу, дабы изгнать ее. В Красном дворце до сих пор ходили легенды о покушении Шио на своего благословенного отца и о том, как он искупил вину, поймав свою злокозненную тетку. Внутри дворца до сих пор действовал циркуляр, гласивший: «Всякий увидевший золотую лягушку должен немедля сообщить об этом господину Урангону». Но лягушка внезапно заговорила мягким и вкрадчивым голосом. Лягушка убедила Анки выслушать её, сказав, что явилась не с враждебными намерениями, а с предложением помощи. Новая наложница Манаи, утверждала она, является её личным заклятым врагом. Госпожа Мягкие Лапки желала лишь одного: устранить эту угрозу, — и для этого предлагала тайный союз. Анки после долгой внутренней борьбы, склонилась к тому, чтобы выслушать лису, ибо ревность затмила в ней осторожность. Лягушка поведала о древнем обряде, известном ещё во времена, когда на небе не было звезд и описанном в нечестивом трактате «Ядовитые зубы змея Ше». Надлежит взять волос из покоев соперницы, желательно тот, что остался после недавнего посещения императора. Волос этот следует в полночь обернуть в шёлк, смоченный кровью слепой курицы, зашить в мешочек из кожи змеи, а затем семь раз обнести вокруг курильницы, в которой горят благовония и сушёные языки ящериц, произнося при этом тайные слова призывания духов нижнего мира. После этого мешочек надо бросить в огонь, смешанный с солью и пеплом от сожжённого траурного одеяния, и ждать, пока пламя не поглотит его полностью. Тогда сила проклятия обрушится на того, чья сущность ближе всего связана с волосом, и соперница будет повержена. Как вы понимаете, я не в полной мере привожу, а кое-где искажаю описание нечестивого обряда, поскольку не желаю его распространять среди тех недостойных, что ищут в книгах рецепты для осуществления темных замыслов. Однажды мне попался отрывок из этого трактата, и я использовал его вместо палочки для подтирания, а затем сжег. Всем, кому попадется «Ядовитые зубы змея Ше», советую поступать так же! На следующее утро после очередного ночного посещения императора Шио покоев Манаи Анки тайно послала верную служанку в те самые покои. Служанка вернулась с несколькими волосами: среди них были длинные чёрные и блестящие, принадлежащие Манаи, и рыжие, цвета закатного солнца, явно оставленные императором. Анки, дрожа от нетерпения, выбрала черный и кудрявый волос, сочтя его наиболее подходящим для обряда. В ту же полночь, заперев двери и отослав всех служанок, Анки совершила ритуал в точности, как было указано. Воздух в покоях сделался тяжёлым, пламя в курильнице приобрело зловещий зеленоватый оттенок. Когда мешочек с волосом попал в огонь, раздался тихий треск, и по комнате пронёсся холодный ветер, хотя окна были плотно закрыты. Госпожа Анки, обуреваемая смесью страха и злорадного торжества, впилась взглядом в пляшущее пламя, ожидая, что вот-вот её соперница рухнет замертво где-то в своих покоях. Однако в эту самую минуту в противоположном крыле Красного дворца, в личных покоях императора, случилось нечто ужасное. Когда Анки завершила свой нечестивый обряд, Шио внезапно открыл глаза. Его пронзила острая невыносимая боль в нижней части живота, там, где сокрыт источник мужской силы. Тело свела страшная судорога, словно невидимая рука сжала его внутренности в кулак. Он упал с ложа, опрокинув бронзовый светильник, и забился в конвульсиях на холодном каменном полу, царапая ногтями плиты. Почему же так произошло? Разгадка весьма проста: волос, что использовала злокозненная императрица, на самом деле принадлежал Шио. На голове императора волосы были рыжими, но в нижней части тела, где находился благословенный мужской корень, черными. Госпожа Анки была слишком невнимательна, никогда не обращала на это внимания, и теперь расплачивалась вдвойне, как за свое коварство, так и за глупость. Пока Урангон, подхватив полы халата, бежал по красным лакированным коридорам, Шио отошел к Девяти источникам. Он умер в одиночестве на руках у перепуганного начальника стражи, который не знал, что делать, и как спасти повелителя. Урангон, ворвавшись в покои, застал уже бездыханное тело. Великий император, надежда и опора Срединной империи, лежал ничком на полу, а вокруг расползалась лужица чёрной жидкости, источавшей отвратительный запах. В это же время в покоях Манаи, находившихся неподалёку, раздался тревожный крик. Госпожа Манаи, чья красная родинка внезапно вспыхнула жгучей болью, вскочила с постели, накинула халат и, не обращая внимания на переполошившихся служанок, бросилась туда, откуда слышались голоса. Она бежала босиком по холодному полу, и её длинные чёрные волосы развевались за спиной, подобно знамени. Она вбежала в императорские покои одновременно с тем, как Урангон, опустившись на колени, пытался приложить ухо к груди Шио. Увидев безжизненное тело, Манаи издала душераздирающий вопль, упала на колени рядом с императором и прижала его голову к своей груди. Слёзы градом катились по её щекам, смешиваясь с кровью, что выступила из разодранных в отчаянии губ. Урангон, сохраняя внешнее спокойствие, но с побелевшим лицом, обратился к начальнику стражи с вопросом, не видел ли тот посторонних или не слышал ли чего подозрительного. Тот, трясясь от страха, ответил, что никого не было, император вошёл в покои один, а спустя некоторое время раздался крик. Тогда Урангон приказал немедленно запечатать все входы и выходы из Красного дворца, никого не выпускать и никого не впускать, а также послать гонцов за главным лекарем и верховным жрецом. Но в глубине души он уже понимал: здесь не обошлось без колдовства. Госпожа Манаи, вглядываясь в мертвенно-бледное лицо возлюбленного, чувствовала, как рассудок её застилает красная пелена. Отчаяние сменялось гневом, гнев — решимостью. Она вспомнила уроки Госпожи Мягкие Лапки, те, что были предназначены для самых способных учениц и не значились в общих свитках. Ей было известно, что смертный, чья воля крепка, как горный хрусталь, а любовь чиста, как родник, способен пройти по тропе, ведущей к Девяти источникам, и вернуть угасшую душу. Это называлось «Путь сквозь девять преград», древнее искусство, оставленное людям ещё до того, как первый император установил небесный порядок. Она тихонько отозвала Урангона в сторону и голосом, не терпящим возражений, изложила свой замысел. Главный евнух, знавший о сверхъестественных способностях Манаи, лишь побледнел и, не задавая лишних вопросов, согласился помочь. Он понимал, что иного пути нет, а если госпожа в своём решении тверда, то ни боги, ни демоны её не остановят. Вскоре евнухи принесли все необходимое, в числе прочего большое бронзовое зеркало. Госпожа Манаи велела положить его на пол изголовьем к северу, а тело императора — к югу, так, чтобы лунный свет, пробивающийся сквозь окно, падал на полированную бронзу. Затем она попросила Урангона зажечь семь светильников, расставленных по кругу, и наполнить их маслом, смешанным с высушенной травой бэйду, дабы её сон был глубок и непроницаем для посторонних духов. Сама же, облачившись в белое платье, какое носят усопшие, легла на циновку прямо перед зеркалом, опустив голову на его холодную поверхность. Тотчас полированная бронза подёрнулась рябью, словно вода в пруду, и госпожа Манаи почувствовала, как веки её тяжелеют. Красная родинка на её щеке вновь вспыхнула, но теперь её свет был не багрово-красным, а тусклым, похожим на пламя погребального факела. Госпожа Манаи закрыла глаза и погрузилась в сон, который был глубже любого забытья и страшнее самой смерти. Она очнулась стоящей на ногах, хотя мгновение назад лежала. Вокруг царил полумрак, похожий на тот, что бывает в пещерах глубоко под землёй, куда солнце никогда не заглядывает. Своды были каменными, с них свисали окаменевшие зубы дракона. Пол устилал мелкий песок, перемешанный с золой. В центре пещеры били из-под земли девять источников. Вода в них была не прозрачной, а молочно-белой, и каждый источник бурлил по-своему: один тихо и ровно, другой — с грохотом, третий — с шипением, четвёртый издавал звуки, похожие на женский плач, пятый — на старческий кашель. Некоторые источники дымились, другие, напротив, источали холод, от которого у госпожи Манаи побежали мурашки по коже. Вокруг источников, на почтительном расстоянии, на задних лапах важно расхаживали огромные черепахи. Каждая была ростом с человека, а то и выше. Панцири их были покрыты письменами, которые светились тусклым зелёным светом. Черепахи не обращали внимания на пришелицу, занятые своим делом: они то и дело опускали головы в источники и выуживали оттуда маленькие жемчужины, которые складывали в большие глиняные кувшины, стоявшие вдоль стен. Некоторые черепахи, те, что были поменьше, толкали перед собой тележки, наполненные жемчугом, и куда-то их увозили в глубь пещеры. Как вы знаете, на дне каждого источника лежат те самые жемчужины жизни, о которых учил достопочтенный Удзи. Здесь, в подземном царстве, они очищаются от грехов и пороков, постепенно набирая прозрачность. Этот процесс мог длиться тысячи лет, и лишь когда жемчужина становилась совершенно чистой, душа возвращалась в мир живых, вселяясь в новое тело. Госпожа Манаи, пройдя вдоль одного из тёмных коридоров, расширяющихся в сторону основного зала, увидела эту очередь. Она тянулась насколько хватало глаз, уходя во тьму. В ней стояли люди, похожие на тени. Они не разговаривали, не переглядывались, не толкались. Единственное, что их, казалось, волновало, это небольшие жемчужины, которые каждый из них сжимал в руке. Некоторые бережно прижимали их к груди, другие нервно перекатывали между пальцами, третьи смотрели на них с такой тоской, что даже у бесстрашной героини сжималось сердце. Идя вдоль очереди, госпожа Манаи увидела старого господина Киёмори, а чуть дальше и его жену. Она окликнула их, но те даже не посмотрели в ее сторону. Их темные призрачные лица были обращены к их собственным жемчужинам. Это неудивительно, в царстве Девяти источников души лишены памяти о земной жизни, поглощённые лишь одним — ожиданием очищения. Госпожа Манаи пробежала вдоль всей очереди, с ужасом увидев, что в самом её конце люди одеты в невероятно древние и непривычные одежды. Это говорило о том, что стоять в ней предстояло не одно столетие. Целью всех ожидающих был огромный стол, за которым возвышалась черепаха с весами. Каждый умерший протягивал ей жемчужину, она ее тщательно взвешивала, что-то записывала в книге и наконец отправляла жемчужину в один из источников, а душа, что ее принесла, растворялась в окружающей тьме. Конечно, Шио не было в очереди, и не могло быть. Он был благословенным Небесным наместником, к тому же праведником. Его жемчужина сразу отправилась в Девятый источник. Согласно «Сокровенному зерцалу Девяти Врат», в этот источник попадают души, погибшие от убийства, злого навета и колдовства. Но дойти туда не удавалось. Госпожа Манаи, даже с помощью колдовства, не могла попасть к нужному источнику. Стоило ей пойти в его сторону, как она снова оказывалась в начале сумрачной пещеры, в том самом месте, где появилась впервые. Она уже начала отчаиваться, как вдруг кто-то окликнул её по имени. Голос был тихим и слабым, но до боли знакомым. Обернувшись, Манаи увидела лису, стоящую на задних лапах. Это была Фыркающая Насмешница, дочь Госпожи Мягкие Лапки, та самая, что поцеловала Манаи поцелуем забвения. Мех её был тусклым, почти серым, глаза потухшими, а хвост безжизненно волочился по песку. Лиса рассказала, что её мать, Госпожа Мягкие Лапки, увидев через золотую лягушку, что Ни не только жива, но и стала любимой наложницей императора, пришла в неописуемую ярость. И в этой ярости она, недолго думая, убила собственную дочь. Так она оказалась здесь, в царстве Девяти источников. Но, в отличие от прочих умерших, лиса сохранила память и способность говорить. Это было обусловлено ее лисьей природой. И еще одним важным обстоятельством. Насмешница искренне любила госпожу Манаи. И даже умирая от рук матери, она сжимала в руках предмет, который некогда их связывал. А именно нефритовые четки. Часто, предаваясь утехам, девушки использовали их. Бывало так, что они одновременно находились как внутри госпожи Манаи, так и Насмешницы, таким образом связывая их. И лиса протянула те самые бусы нашей героине. Она просила всегда помнить о ней и сказала, что четки помогут ей дойти до источника. Я пересказываю этот фрагмент ровно так, как он описан в «Белоснежном лотосе». Многие недостойные часто подвергают его критике и осмеянию. Они смеют утверждать, что это искажает суть трактата «Сокровенное зерцало Девяти Врат». Но нет никакого искажения. Владыка Девяти Источников Хуаньинь дозволяет приближаться к источникам только своим слугам-черепахам. Но он делает это не напрямую. Он просто наделил своих слуг более сильной волей по сравнению с душами или злокозненными духами. Воля госпожи Манаи вследствие ритуала тоже была ослаблена. Но когда она получила предмет, который был напитан истинной любовью, это усилило ее. Госпожа Манаи, сжимая в руке четки, почувствовала, как по щеке её скатилась одинокая слеза. Но времени на скорбь не было. Она направилась к Девятом источнику. С каждым шагом песок под ногами становился горячее, а воздух тяжелее. Черепахи, встречавшиеся на пути, замедляли свой ход и поворачивали к ней головы, но не преграждали дороги. У самого края Девятого источника, где вода бурлила особенно яростно, издавая звуки, похожие на предсмертные стоны и скрежет ломающихся костей, возвышалась громадная черепаха, превосходившая размерами всех прочих. Панцирь, покрытый письменами, сиял зеленоватым нефритовым светом. Это был господин Нефритовый Панцирь, главный хранитель Девятого источника, один из самых доверенных слуг Владыки Хуаньиня. Как известно из «Сокровенного зерцала Девяти Врат», все черепахи, несущие службу в этом царстве, некогда были смертными, удостоенными чести служить Владыке. Господин Нефритовый Панцирь при жизни был чиновником-ревизором, строжайшим из всех, кого знала Срединная империя. В далёкие времена в провинции Кадзура жил чиновник Киётака, известный среди народа и коллег как Неподкупный Киётака. Он дослужился до должности главного ревизора внутренних дел и налогов, и слава о его строгости гремела по всей империи. Киётака не знал пощады: он мог разорить целую семью за недостачу в три медных монеты, мог отправить на казнь уважаемого начальника уезда за то, что тот принял в подарок корзину персиков без должной записи в книге. Он часто повторял, что закон есть закон, и даже пылинка на весах Неба должна быть замечена. Говорят, что однажды, проверяя отчёты собственного ведомства, он обнаружил крохотную, почти незаметную погрешность. В одной из расходных книг недоставало записи о двух связках монет, которые он сам когда-то выделил на покупку новой кисти для своего писаря. Сумма была ничтожной, никто бы никогда не заметил. Но только не Киётака. Три дня и три ночи он не ел и не пил, сидя в своём кабинете при свете одинокой лампады. Он взвешивал свою душу на внутренних весах. На четвёртый день он вызвал к себе двух младших чиновников, вручил им собственноручно написанный приговор и приказал исполнить его без промедления. В приговоре значилось: «За нарушение порядка ведения отчётности, за проявление слабости и потакание себе Киётака приговаривается к смертной казни через удавление шнуром». Чиновники пали ниц и рыдали, умоляя отменить приговор, но Киётака был непреклонен. Он сам встал на колени посреди зала, сложил руки за спиной и велел затянуть шнур. Последними его словами были: «Пусть Небо видит, я не сделал исключения даже для себя». Когда весть о его смерти дошла до столицы, сам император был потрясен, а потом сказал, что такого чиновника не было и не будет. И велел возвести в его память храм. После смерти душа Киётаки предстала перед самим Владыкой Девяти Источников Хуаньинем. И тот даровал ему новое тело. С тех пор Киётака стал господином Нефритовым Панцирем, хранителем Девятого источника. На его панцире записаны имена и сроки жизни всех смертных. Госпожа Манаи, приблизившись, почтительно склонилась, однако не знала, какая именно жемчужина принадлежит императору Шио. Сведения об этом были высечены на одной из пластинок Нефритового Панциря. Она попыталась обмануть стража, заявив, что явилась по прямому поручению самого Владыки Девяти Источников и требует немедленных сведений о жемчужине императора. Господин Нефритовый Панцирь медленно повернул голову, посмотрел на неё тяжёлым пронизывающим взглядом и не поддался на уловку. Он ответил, что Шио было отмерено ровно тридцать пять лет земной жизни, и он прожил их все до конца, не утаив и не прибавив ни единого мгновения. Ни одна душа не может изменить предначертанного, даже если он император. Жемчужина Шио уже начала свой путь очищения в глубинах Девятого источника, и никто, даже хранитель, не вправе извлечь её прежде срока. Госпожа Манаи почувствовала, как холод подземного царства проникает в самое сердце. Однако, когда она уже готова была пасть духом, взгляд её упал на небольшой столик возле огромной черепахи, где лежали старинные игральные кости, выточенные ещё в незапамятные времена. Господин Нефритовый Панцирь, заметив её интерес, слегка повернулся, и госпожа Манаи уловила в его взгляде мужское томление. Как известно, Киётака при жизни был человеком чрезвычайно строгим и дотошным, отчего так и не познал женской ласки. Ни одна девушка не соглашалась выйти за него замуж, а родители невест в ужасе закрывали перед ним ворота, едва завидев его суровое лицо. Так он и умер в сорок лет, не познав сокровенного лона. Даже став господином Нефритовым Панцирем, он не видел здесь ничего, кроме бесплотных теней и жемчужин. Госпожа Манаи, ощутив на себе этот странный взгляд, вдруг поняла, что перед ней существо, которое когда-то было человеком, со всеми его слабостями и тайными желаниями. И тогда в её голове созрел дерзкий план, достойный скорее весёлых кварталов Якши, чем мрачных чертогов владыки Хуаньиня. Она опустилась на колени перед огромным столом, за которым восседал Господин Нефритовый Панцирь, и заговорила тихим, вкрадчивым голосом, каким лисьи ученицы заманивают путников в свои обители. Она сказала, что видит перед собой мудрейшего из мужей, чья справедливость стала легендой. И что ей, простой смертной, не тягаться с ним в знании законов. Но, быть может, он, великий игрок и знаток всех правил, почтит ее честью и сыграть с ней в «Пять стихий»? Господин Нефритовый Панцирь медленно кивнул. Но он заметил, что, согласно своду правил, требуется какая-либо ставка. Все эти столетия он играл сам с собой, в этом случае ставка не нужна. Но хранитель не мог понять, что могло бы ей послужить. Здесь не имели значения ни деньги, ни драгоценности. Госпожа Манаи, снова поклонившись, сказала, что в городе Якши есть обычай играть на элементы одежды. Глаза огромной черепахи загорелись огнем похоти, но тут же потухли. Он сообщил, что ставка должна быть равноценной, а у него нет какой-либо одежды. Госпожа Манаи возразила, что одеждой загробного чиновника является его панцирь. В случае проигрыша черепаха может снять одну пластинку на выбор девушки. Господин Нефритовый Панцирь долго колебался, боясь нарушить устав служения владыке Хуаньиню. А госпожа Манаи будто невзначай принимала различные позы, которые вызывали жар в груди старой черепахи. Но не в чреслах, они для слуг владыки Девяти источников не были предусмотрены. В конце концов господин Нефритовый Панцирь не выдержал и согласился. Игра, в которую они вступили, называлась «Пять Стихий». Она и ныне популярна в северных царствах, а в южных почти забыта, уступив другим играм. Потому кратко опишу правила, поскольку эту книгу могут читать не только северяне. Суть ее состоит в броске пяти шестигранных костей. На каждую грань нанесена одна из пяти стихий: Огонь, Вода, Дерево, Металл и Земля. Шестая грань остается пустой, что символизирует Небо. Комбинаций существует великое множество, и каждая может толковаться по-разному в зависимости от расположения, порядка выпадения и даже времени суток. В этой игре часто преуспевают не только везучие, но и те, кто умеет безошибочно толковать правила. Я, к слову, часто выступал судьей, поскольку знаю их так, будто сам их написал. В первой схватке Манаи бросила кости. Выпали три Огня и два Металла. Господин Нефритовый Панцирь, в свою очередь, выбросил четыре Земли и одну Воду. Манаи уже видела в этом свою победу, ибо Огонь явно должен был плавить Металл, таким образом выковав меч или плуг. А это в любом случае побеждает влажную землю. Однако хранитель медленно покачал головой. Он начал обстоятельно разъяснять, что, согласно тридцать седьмой главе свода правил, в Девятом источнике Огонь считается ослабленным, а Земля, выпавшая у него, полностью подавляет любые проявления пламени. Посему преимущество осталось за ним. Манаи, не споря, сняла с себя верхнюю белую траурную накидку. Во второй схватке Манаи выпали Вода, Дерево и Земля. Черепаха же ответила сильной комбинацией — три Металла и два Огня. Манаи улыбнулась, ибо Вода питает Дерево, а Дерево прорастает сквозь Землю. Однако господин Нефритовый Панцирь вновь пустился в долгие рассуждения. Он заявил, что по правилам, если Вода выпадает рядом с Землёй, она превращается в грязь, а Металл, брошенный им, разрушает Дерево прежде, чем оно успевает вырасти. Таким образом, преимущество вновь осталось за хранителем. Манаи сняла нижнее платье, обнажив плечи и небольшую идеальной формы грудь. В третьей схватке Манаи выпали Огонь, Металл и два Неба. Господин Нефритовый Панцирь бросил пять Земель подряд. Манаи попыталась истолковать два Неба как высшую силу, усиливающую Огонь. Хранитель же возразил, что в подземном царстве Небо означает лишь Пустоту и Забвение, а пять Земель, выпавших у него, полностью гасят любой огонь и ржавят металл. Он говорил так долго и с такими ссылками на древние свитки, что Манаи пришлось снять широкие шёлковые штаны, оставшись лишь в узкой нижней повязке. В четвёртой схватке Манаи выпали три Воды и два Дерева. Черепаха ответила ещё более тяжёлой комбинацией — четыре Земли и два Металла. Хранитель объявил, что Земля полностью подавляет и гасит всё живое, а Металл, выпавший у него, лишь укрепляет её власть. Это толкование, по его словам, не подлежало обсуждению, ибо «Земля — основа Девятого источника». Манаи молча сняла последнюю повязку и предстала перед ним совершенно обнажённой. Её тело, освещённое тусклым зелёным светом панциря, казалось выточенным из тёплого нефрита. Красная родинка на щеке пульсировала, а длинные чёрные волосы спадали на грудь и бёдра. Господин Нефритовый Панцирь, тяжело дыша, объявил, что у Манаи больше нет одежды для ставок, а значит, она проиграла и обречена остаться здесь навсегда. Таковы правила путешествий в Девять источников, на живом должен оставаться хоть один элемент одежды, иначе он не сможет вернуться. Однако госпожа Манаи, не теряя присутствия духа, медленно провела рукой между бёдер и извлекла те самые нефритовые четки которые некогда связывали её с Фыркающей Насмешницей. Она заявила, что эти бусы, находившиеся внутри её тела, являются неотъемлемой частью её одеяния в час наивысшей близости и потому должны быть приняты как законная ставка. Господин Нефритовый Панцирь сглотнул, но не стал возражать. В пятой, решающей, схватке Манаи бросила кости. Выпала редчайшая комбинация: четыре Неба и одна Земля. Черепаха в ответ выбросил три Металла и два Дерева и уже приготовился объявить свою победу. Но госпожа Манаи, памятуя о всех правилах, которые страж сам же ей разъяснил, указала на одно из них: четыре Пустоты превращают любую сопутствующую стихию в её противоположность. Земля, оказавшись среди четырёх Небес, сама становится Небом. Таким образом, у неё выпало пять Небес, а пять Небес в подземном царстве — это сам Владыка Хуаньинь. Никакие Металл и Дерево не могут победить Владыку. Господин Нефритовый Панцирь, застигнутый врасплох, не нашёл, что возразить. Чиновник тяжело вздохнул, повернулся боком и одним точным движением когтя отделил от своего нефритового панциря ту самую пластинку, на которой золотыми знаками было высечено имя и судьба императора Шио. Госпожа Манаи взяла ее дрожащими руками. На пластинке было указано точное местоположение жемчужины императора. Она уже готова была побежать за ней, когда ее остановил голос господина Нефритового Панциря. Он сообщил, что разгадал ее замысел, но он не имеет шанса на успех. Госпожа Манаи вежливо осведомилась, почему он так думает. Чиновник сообщил, что если рука смертного коснется чужой жемчужины, она расколется. Душа погибнет раз и навсегда. И потом, даже если госпожа Манаи найдет способ ее взять, стражи-быки растопчут любого нарушителя. Родинка госпожи Манаи вспыхнула от гнева. Оказалось, что все ее усилия были напрасными. Она готова была броситься на противную черепаху, сразиться с самим владыкой Ханьинем, лишь бы только вернуть назад своего возлюбленного. Но в ее голове промелькнула одна идея. Госпожа Манаи взяла себя в руки, вежливо поблагодарила господина Нефритовый Панцирь за интересную игру и его безграничную мудрость. Затем вернула назад заветную пластинку, попросив дозволения снова одеться. Чиновник важно кивнул, разрешая это сделать, хотя в его взгляде, прикованном к обнаженному телу девушки, мелькнула тень сожаления. Господин Нефритовый Панцирь поставил пластинку на место. И тут же его глаза выпучились от ужаса. Все дело в том, что прежде чем вернуть кусочек панциря, госпожа Манаи успела незаметно чиркнуть по нему огненным ногтем. И иероглиф «35» с дополнительной черточкой превратился в «45». Господин Нефритовый Панцирь издал звук, похожий на треск раскалывающегося камня. Его голова, доселе гордо поднятая, упала на грудь. Он вспомнил тот день, когда сам себя казнил за ошибку в отчётах, и теперь понял, что ошибка закралась снова. Но на сей раз он ошибся не в ничтожных двух связках монет, а в судьбе великого императора, в десяти годах его жизни. Он протянул когтистую лапу к собственному горлу, намереваясь разорвать его и тем самым исполнить древний закон, по которому чиновник, допустивший оплошность в ведении реестра душ, обязан предать себя смерти. Госпожа Манаи, однако, сказала, что самоубийство не исправит ошибки, а лишь добавит ещё одну душу к списку тех, кто страдает понапрасну. Вместо того, чтобы умирать, пусть он лучше исправит то, что можно исправить. Она напомнила ему, что он сам учил: закон не терпит исключений, но он же допускает внесение поправок, если ошибка обнаружена до того, как душа переродилась. Шио ещё не начал новый круг, его жемчужина всё ещё в Девятом источнике. Значит, еще не поздно все исправить. Господин Нефритовый Панцирь долго колебался, терзаемый долгом и стыдом. Но слова госпожи Манаи убедили его. Он кивнул, тяжело вздохнул и, достав из-под стола небольшую высушенную тыкву-горлянку, покрытую заклинательными письменами, опустил её в воды Девятого источника. Тыква сама собой наполнилась тёмной водой, а на дне её, словно маленькое солнце, засветилась золотистая жемчужина — душа императора Шио. Черепаха закупорил горлышко пробкой, обвязал красным шнуром и протянул госпоже Манаи. Девушка схватила тыкву, прижала к груди и, вознеся тысячи благодарностей, бросилась прочь из царства Девяти источников. Она бежала, спотыкаясь о камни, перепрыгивая через струи источников, расталкивая тени умерших, которые не могли ей помешать. За ней слышались крики Господина Нефритового Панциря, отдающего приказы стражам-быкам не топтать беглянку, ибо такова воля Владыки. Госпожа Манаи открыла глаза и вновь оказалась в покоях Шио. Жрецы, которые уже начали проводить погребальные церемонии, в ужасе закричали и побежали прочь. Оказалось, что госпожа Манаи пребывала в Девяти источниках более трех дней. Господин Урангон, как мог, сдерживал натиск придворных, желающих встретиться с императором. Каждый день он отсылал жрецов под предлогом того, что император впал в глубокую медитацию, из которой его нельзя выводить. Он разгонял слухи, подкупал евнухов, даже запер двери опочивальни на тяжёлый засов. Но на третьи сутки господин Урангон понял, что ждать больше нельзя. Со слезами на глазах он допустил во дворец главного жреца храма Небесного Порядка и в узком кругу верховных советников объявил, что император Шио, благословенный Сын Неба, отошёл к Девяти источникам. Присутствующие пали ниц, подняли вой и причитания, раздирая на себе одежды. Жрецы уже разложили на алтаре погребальные благовония, готовясь окурить тело и прочесть молитвы о скорейшем перерождении души. И в тот самый миг, когда верховный жрец занёс колотушку, чтобы ударить в погребальный гонг, тело императора на ложе вздрогнуло. Шио открыл глаза, сел и, откашлявшись, выплюнул на шёлк чёрный сгусток засохшей крови. Все замерли. Гонг выпал из рук жреца и с гулким звоном покатился по каменному полу. Шио подозвал Урангона и спросил хриплым голосом, что происходит. Распорядитель, пав на колени и обливаясь слезами, поведал о путешествии Манаи в царство мёртвых. Император, пораженный этой историей, забыв приличия, поднял госпожу Манаи и крепко прижал к себе и сказал, что не зря нарек ее «Рассеивающей тьму». Она тоже прижалась к любимому, с удивлением чувствуя, что нефритовые четки все еще остались внутри нее. Урангон распорядился немедленно разослать гонцов с радостной вестью: император Шио восстал из мёртвых, и чуду этому нет равных в истории Срединного государства. Жрецы, опомнившись, тотчас сменили погребальные песнопения на благодарственные молитвы, а советники, толкаясь и споря о старшинстве, кинулись поздравлять повелителя. Когда император Шио, восставший из мёртвых, обрёл наконец силы сидеть на ложе и говорить внятно, первым делом он призвал господина Урангона и повелел расследовать обстоятельства покушения. Главный евнух тотчас отправил верных людей в покои всех наложниц и даже самой императрицы. Обыск был проведён тайно, дабы не разжигать лишних слухов. И скоро слуги Урангона обнаружили то, что искали, в покоях госпожи Анки. Урангон, не медля ни мгновения, доложил императору. Шио, чьё лицо ещё хранило бледность только что пережитой смерти, выслушал доклад с каменным спокойствием, но жилы на его шее вздулись, а кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Он велел привести госпожу Анки. Императрица, войдя в покои и увидев живого мужа, которого сама же и сгубила, рухнула на колени и не смогла произнести ни слова. Все улики были неопровержимы. Однако Шио, вспомнив годы их близости, её мудрые советы и те ночи, когда они делили ложе, не смог поднять руку на ту, что некогда была ему дороже всех. К тому же она искренне раскаивалась в своем недостойном поступке. Шио не стал казнить Анки и даже не стал клеймить её как ведьму, что по законам империи полагалось за колдовство. Вместо этого он приговорил её к пожизненному заключению в самом дальнем павильоне Красного дворца — «Обители Закатного Вздоха», что стояла на отшибе, у северной стены, где даже птицы не вили гнёзд. Статус императрицы за ней сохранялся, но отныне она не смела покидать пределы этого унылого строения, и её лишили почти всех слуг. Но Небо не терпит полумер. Весть об опале Анки достигла ушей её отца, главы древнего рода Канэсаки. Этот род вёл свою историю от удельных царей, правивших восточными землями ещё до того, как первый император династии Тай объединил Срединные земли. Некогда предки Канэсаки присягнули основателю династии, сохранив за собой обширные владения в восточной провинции Цуруми, и с тех пор считались вторыми после императора по знатности и богатству. В жилах их текла кровь древних правителей, и они никогда не забывали об этом. Старый господин Канэсаки, отец Анки, человек суровый и гордый, узнав, что его дочь заточена в дальнем павильоне, пришёл в неописуемую ярость. Он собрал совет старейшин своего рода и объявил, что Шио оскорбил честь дома Канэсаки, унизив ту, кого сам же возвёл на престол. Он потребовал, чтобы император публично покаялся и восстановил доброе имя Анки, иначе род Канэсаки вынужден будет вспомнить о своём древнем праве на независимость. Шио, получив это требование, ответил отказом. Тогда старый Канэсаки поднял мятеж. Войско его, правда, было невелико: верные вассалы и личная дружина рода насчитывала не более трёх тысяч всадников. Этого было недостаточно, чтобы тягаться с имперской армией. Потому господин Канэсаки отправил гонцов на восточные острова, к пиратам, что промышляли грабежами в восточных морях. Эти пираты славились жестокостью и искусством боя двумя мечами сразу. За золото и серебро эти гнусные головорезы готовы были сражаться на любой стороне. Старый Канэсаки посулил им треть казны провинции Цуруми и право грабить пять городов после победы. Пираты, обрадованные лёгкой добычей, снарядили сотню быстроходных кораблей и высадились в устье великой Уйми. Две армии встретились в долине Трёх рек. Имперское войско под командованием самого Шио насчитывало двадцать тысяч закалённых в битвах воинов, в то время как у мятежников было не более пяти тысяч, половину из которых составляли дикие островитяне, не знавшие ни строя, ни дисциплины. Казалось, исход сражения предрешён. Шио, памятуя, что старый Канэсаки — отец его жены, а значит, второй отец ему самому, не желал крови. Он выехал перед строем на золотой колеснице, запряжённой двумя белыми конями, и возвысил голос так, что его слышали все от первых рядов до последних обозов. Он не стал угрожать и не обещал наград. Он говорил о Небесном порядке, о том, что мятеж против законного императора есть грех, который не смыть даже кровью. Он напомнил, что род Канэсаки клялся в верности династии Тай, и что клятва эта скреплена жертвоприношениями предкам. Он сказал, что каждый, кто сложит оружие в этот миг, будет прощён, ибо милосердие — высшая добродетель правителя. Голос Шио разносился над долиной, и случилось чудо: мятежники, вдохновлённые речью повелителя, опустили оружие. Первыми побросали оружие вассалы дома Канэсаки. За ними последовали младшие сыновья клана, не желавшие умирать за амбиции старого господина. Одни лишь островитяне не вняли увещеванием, поскольку в силу своей дикости не понимали языка Срединной империи. Старый Канэсаки, видя, как его армия тает, приказал пиратам атаковать. Когда они бросились вперёд, имперские лучники встретили их тучей стрел. Пираты рубились отчаянно, но их было слишком мало, а дисциплина отсутствовала вовсе. Вскоре все было кончено: островитяне лежали грудами на берегу, их кровь окрасила воды трех рек в багровый цвет. Сам старый Канэсаки, раненный в плечо стрелой, был схвачен и приведён в шатёр императора. Шио, как и обещал, не казнил мятежника. Он долго смотрел на седого воина, чья гордость стоила жизни сотням людей, и сказал, что оставляет ему жизнь из уважения к древности рода. Но отныне господин Канэсаки отправляется в ссылку в провинцию Рюккай. Имущество рода Канэсаки было конфисковано в казну, а сама Цуруми перешла под прямое управление имперского наместника. Тем временем во дворец дошли вести о мятеже, но в искажённом и нелепом виде. У госпожи Анки оставалась всего одна служанка, та самая, что некогда приносила ей волосы из покоев Манаи. Девушка эта, не обученная различать правду и ложь, отправилась в город за травами для успокоения госпожи и там, в толпе у ворот, наслушалась разноголосых сплетен. Одни кричали, что род Канэсаки истреблён под корень, другие — что старого господина четвертовали на площади, третьи — что император велел отрубить головы всем мужчинам этого рода. Служанка, не имея ни ума, чтобы отсеять зёрна от плевел, ни смелости переспросить у более сведущих людей, в страхе побежала обратно во дворец и выложила госпоже всё, что слышала, присовокупив к тому множество собственных домыслов. Анки, услышав, что отец её казнён, а род Канэсаки перестал существовать, поседела от горя. Наутро служанка, войдя в покои, обнаружила императрицу висящей на шёлковом шнуре, привязанном к балке потолка. Лицо её было спокойно, словно во сне, а на столике лежала предсмертная записка, в которой она просила прощения у Шио и у всех богов, но более всего у своего отца, которого она невольно ввергла в пучину мятежа. Ибо, как писал Осия: «Гордость толкает на преступления, а любовь часто становится её невольной сообщницей». Шио, узнав о смерти Анки, приказал похоронить её в семейном мавзолее. Он не отказал ей в посмертных почестях, ибо она была его женой и носила титул императрицы. Тело Анки облачили в белые одежды и под звуки погребальных флейт отнесли к месту вечного упокоения. Многие плакали, а более всех Шио и госпожа Манаи. Такова история госпожи Анки, что, начавшись с любви, продолжилась предательством, а закончилась нелепой смертью. А император Шио, оставшись с госпожой Манаи, которая всё ещё не пришла в полную силу после своего путешествия в Девять источников, начал готовиться к новой свадьбе. О событиях, ей предшествующих, о самой свадьбе и о детях Шио я расскажу в следующей главе.