She put my name with yellow hearts.

Ты принадлежишь мне, я сделал тебя своей, и ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался за тебя с самим собой. Так было с самого начала, так повторялось снова и снова, и так, видно, будет всегда... • Франц Кафка

Лишь завидев Катину фигуру, сидящую на перекладине у панорамного окна с пачкой мармеладных червячков в руке, Малиновский почувствовал такой внутренний мандраж, что его даже начало немного подташнивать. Она была обворожительна. Красное закатное солнце светило ей в спину, играя оранжевыми бликами на ее смеющихся кудряшках. Больше он ничего разглядеть не успел. Крепко сжав плюшевое сердце подмышкой, с ощущением легкой дымки в ногах, он подлетел к Пушкаревой, и не говоря ни слова, обхватил ладонью ее затылок и впечатался в ее губы острым, неуклюжим поцелуем. Дорожная сумка вместе с сердечком и курткой повалились рядом на пол, освободившуюся руку он положил ей на шею и целовал, целовал, целовал, боясь, что лишь оторвется - получит по физиономии в третий раз. Червячки из Катиных рук отправились на пол к вещам Романа, и поднявшись на носочки, она что есть сил стиснула его за талию и ответила с таким напором, словно ждала этого всю жизнь. Люди густым потоком торопились на выход, периодически задевая Малиновского за спину, а Пушкареву - за руки. Но их это не волновало. Ни ее, ни его. Он пил свою прелесть. Жадно хлебал из оазиса, пройдя сотни миль по пустыне. — Черт! — воскликнул он вдруг так неожиданно, что Катя вздрогнула, — Я же Жданова забыл предупредить, что без него улетел. Секунду. Не разжимая тесных объятий, он поговорил по телефону, на прямые вопросы хитро отшучиваясь, и все повторял: «потом, Жданов, потом. Всё потом.» — Хочу еще раз посмотреть на тебя в своей футбольной форме, — невинно ответил он на ее вопрос о конечном пункте назначения, — Позволишь? Пушкарева отрицательно мотнула головой, но почему-то оба поняли, что это она несерьезно. Лишь ступив на порог квартиры, они продолжили начатое в аэропорту, на ходу раздеваясь и путаясь в руках и ногах друг друга. — Стой, — шепнула она, разорвав поцелуй, — Подожди. Он долго не решался, оттягивая момент. Он был первым, кто коснулся ее, как мужчина. И как она в этом призналась? Вся съежилась, отстранилась, будто виновата. Смешная. Эта ночь не была «великолепной», «фееричной», или «сладострастной» по меркам бульварного романа. Все-таки те, кто говорят и пишут о «фантастическом» первом разе, порой сильно преувеличивают, - это Роман усвоил на всю жизнь. Но это было столь чувственно и трепетно. Нежно, и до трясущихся поджилок осторожно. От боли на глазах выступили слезы, которые она поспешила спрятать. Тогда Роман остановился, и ласково поцеловав ее в висок, ушел на кухню делать чай. А потом была глубокая ночь, в которой Малиновский, улыбаясь даже сквозь сон, крепко прижимал к себе свое счастье. Утро выдалось до чертиков странным. Проснувшись окрыленным, вскоре он обнаружил, что Пушкаревой рядом нет. А собираясь на работу, заметил, что не осталось ни единого следа ее пребывания в квартире. Ни чашки, из которой она вчера пила, ни посуды, из которой ела. Он хотел позвонить, чтобы убедиться, что все в порядке, но с удивлением обнаружил, что ее номер с его телефона куда-то исчез. Естественно, он сломя голову поспешил в ЗимаЛетто. Прямо у лифта его перехватил глубоко озабоченный Жданов. — Малиновский, слава богу! Давай быстрее в конференц-зал. — и понесся дальше по траектории. — Стой, Палыч, — он догнал его у дверей, — Катя там? — Ну да... С чего бы ей опаздывать, она пунктуальный человек, в отличие от некоторых. — заметив растерянное лицо друга, Андрей вопросительно нахмурился и оглядел его с ног до головы, — Все нормально? На тебе лица нет. — Да, да, — торопливо ответил Малиновский, — Я сейчас куртку в кабинет закину и подойду. Несмотря на кажущуюся обыденность, его не покидало стойкое ощущение, что что-то не так. Он быстро закинул куртку на вешалку и оглядел кабинет. — Нет, что-то явно не так, — повторил он мысль вслух, — магнитные бури сегодня, чтоли... В конференц - зале уже вовсю шел совет директоров, только почему - то, акционеры присутствовали не все. И Павла Олеговича не было... Пробежавшись взглядом по присутствующим, он наконец, увидел Катю. Та сидела и что-то писала, неумело прикрывшись папкой с документами. Снова решила носить очки? Вроде, она вчера что-то рассказывала про чудеса лазерной коррекции... Она подняла на него, так и застывшего у дверей, взгляд, и тут же стыдливо уткнулась обратно в стол. — Малиновский, мы тебя долго ждать будем? Что ты как статуя? — рявкнул Жданов, — Или тебе особое приглашение нужно? Все заседание он молчал и изо всех сил пытался понять, что происходит. — Наш взгляд пал на шелковую симфонию, — сказал Жданов Воропаеву и посмотрел на Романа, как бы ожидая, что тот его слова подтвердит. — А чем тебе «силк революшн» не угодил? С ними возникли какие-то проблемы? — Ты в своем уме? — нервно рассмеялся Андрей, — Нам пока с такими фирмами сотрудничать не по карману. Прости, Милко, но когда-нибудь... Малиновский сглотнул, и трясущимися пальцами расстегнув верхнюю пуговицу на рубашке, немного отогнул ворот, - стало невыносимо душно. Через пол часа перманентного белого шума в ушах, заседание закончилось. Пушкарева выскочила из зала вперед всех, на ватных ногах Роман поспешил за ней, но возмущенный до глубины души Жданов отвлек его. — Что за хрень ты нес? Какие «силк революшн»? Ты видел, как на меня Воропаев посмотрел в этот момент? — Андрей, давай потом поговорим. — Малиновский... — Тебе не ясно? — крикнул Роман, окончательно потеряв терпение, — Пусти! Он резко вырвал руку из сжатого кулака Андрея и побежал в сторону приемной. Опоздал. Застал только Катину спину, за которой сомкнулись дверцы лифта. Засунув руки в карманы, он тихонько выругался, и еще какое-то время таращился в одну точку, как вдруг в периферийном зрении замаячило что-то яркое. Опустив взгляд, он увидел, как прямо к его туфлям, огибая дуги из стороны в сторону, мягко приземлился маленький стикер для заметок.

Ты принадлежишь мне, я сделал тебя своей, и ни в одной сказке нет женщины, за которую сражались бы дольше и отчаяннее, чем я сражался за тебя с самим собой. Так было с самого начала, так повторялось снова и снова, и так, видно, будет всегда...