Внутренний карман

Тьма хватает Бриллинга одним глотком, спасительно выдергивая из остывающего тела. Глубокий вдох наполняет легкие приятной прохладой, мягким касанием остужающей остаточную боль меж ребер. Грудная клетка ощущается довольно явственно, однако Бриллинг не уверен, что его сущность сейчас имеет форму — само наличие способности мыслить приводит его в замешательство. Какая участь ожидает его теперь? Рай? Ад? Забвение? Ресницы поднимаются неохотно, приклеившись к коже тяжелой сонливостью. Заветный свет в конце тоннеля больше похож на заблудшего светлячка чьей-то чужой души, но выбирать не приходится. Бриллинг делает осторожный шаг вперед, к маленькой звездочке вдали. Решительно расправив плечи, он скидывает груз скомканных тревог — что бы ни ждало его, бесполезная тяжесть мира живых ему не нужна. Больше никаких головоломок-расследований, войн на два фронта и громких титулов. Больше никакой лжи и недомолвок. Обступающая со всех сторон чернота чуть колыхается таинственной вуалью, но кажется не более угрожающей, чем уютный вечерний сумрак в родном доме. Жаль, Бриллинг не уверен, был ли у него дом, но сейчас это больше не имеет значения. Пустые земные вопросы остаются позади с каждым новым шагом, соскальзывают с тела водой и расплываются лужами на невидимой дороге — а та стелется под ноги сама, ластится кошкой и ведет к свету. Тот приближается неохотно, но торопиться мертвому нужды нет. Если это смерть, думает Бриллинг, то жизнь намного страшнее. Он невольно перебирает в памяти страницы своих прожитых лет, и образы вспыхивают в голове эхом былых эмоций. Бриллинг не видит во тьме даже собственной вытянутой руки, но воспоминания разворачиваются перед ним объемными иллюстрациями. Вот здание эстерната вырастает слева белоснежным айсбергом, отдаваясь в груди благодарной нежностью к Миледи. Вот мучительная жажда знаний, от которой пересыхает в горле, обретает форму изученных книг — те стремительными птицами пролетают над головой. Вот сладость французских слов, схожая с любимыми пирожными, щекотно оседает на кончике языка. Вот самые большие, самые юные, самые ясные на свете глаза Фандорина, полные влюбленного восторга. От этой страницы воспоминаний веет печалью, но Бриллинг не в силах вспомнить, почему… Новый шаг заставляет ровную дорогу неожиданно дернуться и вильнуть в сторону — словно упрямая дикая кобыла мотнула головой, недовольная всадником. Бриллинг взмахивает руками в попытках вернуть равновесие вновь, но пальцы лишь судорожно сжимают воздух. Пятнышко света прямо на глазах расплывается в сверкающую кляксу жидкого золота, а затем дуга под ногами резко кренится набок, как палуба во время шторма. Бриллинга швыряет в сторону маленькой щепкой — и он всем телом пробивает тьму. Ослепительная белизна бьет по глазам до боли, вынуждая зажмуриться и согнуться пополам, закрыв лицо рукой. Бриллинг часто-часто моргает, уткнувшись в сгиб собственного локтя, и вдруг чувствует кожей шероховатую ткань рукава. Отчего-то он уверен, что темнота не одаривала одеждой мертвецов. Острое чутье беспокойно шепчет, что нарушен какой-то важный порядок, что он забыл нечто очень важное… Бриллинг осторожно выглядывает сквозь пальцы, готовый сощуриться от света вновь. Однако его обступают знакомые стены рабочего кабинета, и широкий стол приветственно раскидывается прямо перед ним. Бриллинг проводит ладонью по гладкой, отлично осязаемой древесине и резко поднимается со стула, хмурясь. Он не помнит, чтобы в принципе садился. Цепкий взгляд выхватывает каждую деталь в кабинете, словно шестеренки в идеально отлаженном механизме. Мимолетно тронув заточенный карандаш на столе, Бриллинг осторожно обходит комнату по периметру. Он напряженно вслушивается, и тишина не кажется ему давящей, разбавляемая тиканьем часов, однако мерный гипнотизирующий звук словно бы намеренно усыпляет бдительность. Усмехнувшись, Бриллинг берется за ручку закрытой двери, в глубине души зная: та не поддастся. Механизм слишком идеален. Щелчок замка на двери созвучен прозвучавшему где-то за спиной отчетливому постукиванию, которое вынуждает резко развернуться на каблуках. Кабинет неуловимо меняется, будто кто-то отдернул занавеску, впуская больше света. Однако Бриллинг четко видит, что ни единая пылинка не изменила своего положения в пространстве, полностью подчиняясь установленному порядку. Все предметы остались нетронутыми на своих местах. Кроме карандаша. Взгляд Бриллинга фокусируется на нем с трудом, но, отыскав запрятанное в ткани реальности, намертво прилипает к длинным ловким пальцам. Карандаш вертится в них маленькой змейкой с такой скоростью, что начинает рябить в глазах. Время от времени его конец постукивает по столешнице, попадая в такт тиканью часов — будто змейка жалит играючи, на пробу. После очередного выпада карандаш замирает, и Бриллингу удается наконец поднять глаза. Фандорин одновременно похож и не похож на себя. Он восседает на стуле шефа ровно и спокойно, будто это место получил по праву, о котором самому Бриллингу запамятовали сообщить. Эраст улыбается, и сияющие глаза его будто вспыхивают изнутри мягким свечением. — Вам нравится, шеф? — Что? — Бриллинг понимает, насколько сбитым с толку он выглядит, но тщетно собирает по углам сознания собственные мысли, пытаясь хотя бы создать видимость уверенности в ситуации. Он сам не замечает, как машинально садится возле Эраста, словно бы они поменялись ролями. Страница воспоминаний дополняется впопыхах всплывающими фактами, как если бы перо поспешно заполняло бумагу мелкими буквами, торопливо сажая кляксы. Слова складываются в картинки, от которых чувство вины горечью подступает к горлу. Распахнутое окно в кабинете Каннингема. Это раз. Изумленно-беспомощное лицо Фандорина. Это два. Беззвучно повисший в воздухе звук так и не нажатого курка. Это три. — Шеф, это все неважно, — Эраст нетерпеливо вклинивается в запутанную сеть его размышлений, будто досадуя на чужую несообразительность. — Так вам нравится или нет? Вопросы о случившемся в эстернате застывают у Бриллинга на губах, когда он вслед за Фандориным обводит глазами кабинет. Механизм слишком идеален, чтобы быть настоящим. — Это что, и вправду сделали вы? — недоверчиво уточняет он. Уголок губ тянется было вверх, однако непринужденная усмешка угасает на полпути, наткнувшись на кивок Эраста. — Но как? Совсем раздосадованный глупым вопросом, Фандорин отодвигается на стуле и скрещивает руки на груди, насупившись. Привычка едва не подталкивает под локоть — предложить пирожное, но Бриллинг вовремя одергивает себя. Тем не менее, его жест не остается без внимания. На лице мальчишки недовольство мгновенно сменяется огоньком энтузиазма. Словно он продолжает давно начатую игру — предугадать желание шефа, сделать верный вывод, впечатлить меткостью вопроса. Словно бы это до сих пор имеет какой-то смысл. Эраст, слегка шевельнув кистью руки, взмахивает карандашом, будто волшебной палочкой. Лицо его трогает легкая улыбка гостеприимного хозяина, и Бриллингу снова вспоминается о декоративной функции окружающего их кабинета. — Как же я так забыл? Подумал, мертвым еда без надобности… Но вы же случай особый, угощайтесь, конечно! — Вы читаете мои мысли? — уточняет Бриллинг, не притронувшись к возникшей из воздуха тарелке с эклерами. Спокойствие зыбко и способно подвести, застряв куском в горле. Страх тихо вздыхает в глубоком сне, будто что-то извне усиленно глушит его, но тело, столь похожее на живое, не обмануть колыбельной ласкового голоса: мышцы Бриллинга инстинктивно напрягаются, готовясь броситься прочь, к запертой двери. Но опасность дышит в лицо тихим вздохом Фандорина, который слегка виновато пожимает плечами в ответ на вопрос шефа. — Простите, Иван Францевич, но это созданное лично мной пространство. Все, что находится здесь, так или иначе подчиняется моей воле — в том числе и вы, включая ваши мысли. Бриллинг поджимает губы. Несмотря на смущенный тон, смысл слов Эраста таил в себе угрозу. Он окидывает Фандорина более внимательным взглядом, задержавшись на длинном и безукоризненно чистом шарфе. Ткань мерцает, будто (в голове мелькает красивое, сказочное сравнение) Эраст волшебными ножницами вырезал из первого снега длинную ленту и накинул себе на плечи. На эту белизну смотреть больно, как на солнце — должно быть, отблески лампы… Бриллинг запоздало опускает глаза на собственный костюм и хмыкает: — Надо же, вы воспроизвели в точности даже запонки. Эраст заливается краской, потупившись. — Я хорошо запоминаю детали. И… — он вдруг наклоняется через стол чуть ближе, заглядывая прямо в глаза Бриллинга. — Я очень часто смотрел на вас, шеф. Бриллинг замирает, любознательно уставившись в лицо Фандорина совсем близко. Неестественная белизна шарфа перекидывается выше: загорается в расширенных зрачках, пробегает мелкими вспышками по пальцам, пляшет на вьющемся меж ними карандаше. Бриллинг вспоминает свою теорию и нервно усмехается, понимая, что лампы в кабинете нет и быть не может. А мертвый белый свет излучает в помещении вовсе не шарф. — Что вы такое, Фандорин? — слова звучат тихо и как-то жестковато. — Угадайте. Карандаш с оглушительным хрустом ломается, когда пальцы Бриллинга вплетаются в темные волосы. Эраст не противится, пока ладонь шефа слегка тянет за пряди, аккуратно заправляя их за уши и открывая белоснежные виски. Бриллинг сравнил бы их с человеческой сединой, но снежное серебро чуть обжигает морозом пальцы, оставляя покалывание в подушечках. Фандорин поддается ласке робко-доверчиво, прикрывая темные глаза подрагивающими светлыми ресницами, будто тронутыми инеем. Те отбрасывают мягкие тени на бледную кожу, лишь на щеках окрашенной живым румянцем — Бриллинг задерживает ненадолго взгляд на розовых акварельных узорах, пробежавших от кончика носа до мочек ушей. Отчего-то столь необычное зрелище помогает окончательно поверить в происходящее, придавая сил стряхнуть оцепенение. Бодрость, похожая на пузырьки шампанского, приятным теплом прокатывается по руке в волосах Фандорина до самого виска, тронув серебро солнечным лучом. Бриллинг решительно поднимает вторую руку и устраивает на столе прямо перед лицом Эраста, упираясь локтем в столешницу. Тот, забавно захлопав глазами, останавливает взгляд на пальцах шефа. — Итак, Фандорин, — слова идут легко, как если бы речь текла в настоящем, взаправдашнем кабинете, а не среди похожих на него картонок. — я помню не так много, проклятые воспоминания уплывают все дальше с каждой минутой. Однако вы совершенно точно тот самый Эраст Петрович Фандорин, с которым я имел счастье работать при жизни — мог бы усомниться, но вижу абсолютно идентичные черты поведения и внешности. За некоторыми… — ладонь Бриллинга вновь пробегается по белому виску, не собираясь выпутываться из чужих волос. — …исключениями. Это раз! — вторая рука шефа уверенно щелкает пальцами, подкрепляя сказанное. — Я сильно провинился перед вами, и вы вполне имеете право на меня сердиться. Почему не сердитесь? Сами утаили от меня нечто важное касаемо своей природы и своих способностей. Это два! — не менее уверенно звучит и новый щелчок, звонкостью перекрывший тиканье часов. — Я отлично помню, что умер, и, более того, помню, как, а судя по тому, что мы сейчас говорим с вами наедине в некоем месте, что находится между жизнью и смертью — меня убили именно вы. Это т… Прохладная ладонь Эраста едва уловимо, но крепко обхватывает запястье Бриллинга, останавливая третий щелчок. Фандорин хмурится почти обиженно. — Вовсе нет! Я вас спас. — Но я умер, — сердито возражает шеф, сбитый с толку и вновь теряющий какое-то звено логической цепочки. Он укладывает обе руки перед собой и сцепляет пальцы в замок, нервно барабаня по столу. — Как вы это объясните, mon cher? Эраст задумчиво улыбается — не то ласкающему слух обращению, не то лабиринту своих мыслей. — Все когда-нибудь умирают. Бриллинг приподнимает бровь, балансируя на грани раздражения из-за уязвленного самолюбия (этот мальчишка загадывает ему загадки!) и задорного любопытства. После недолгой борьбы в нем побеждает жажда знаний, надежно закрепленная эстернатом на всю жизнь. И, как выяснилось, после. — Хорошо! — кивает он, сосредоточенно растирая ладони. Пальцы все еще немного холодит, словно Бриллинг случайно забрал кусочек зимы с чужого виска. — В таком случае, какова ваша роль в случившемся? — Смотрите внимательно, — улыбка Эраста становится шире и принимает характер озорства. Удлинившиеся пальцы плавным движением подцепляют со стола два осколка, парой минут ранее бывшие единым карандашом. — Предположим, это вы. — И вы меня сломали, — скептически замечает Бриллинг, кивая на драматично торчащий грифель. Фандорин смеется, звонко и весело, как смеются люди, хотя движения его больше напоминают текучесть воды, чем слаженную работу мышц. — Ваше тело осталось в земной жизни, — объясняет он, укладывая один осколок обратно на стол. — а бессмертная душа, согласно порядку, должна была отправиться в иной мир. Мир мертвых, — Эраст делает паузу, красочно изображая, как другой осколок карандаша поднимается над столом сам по себе. Зачарованный нехитрым волшебством левитации, Бриллинг чуть не пропускает мимо ушей следующую фразу. — Этот момент должен был настать через тридцать три года, если вести отчет от сегодняшнего дня. — Но я умер сегодня, — Бриллинг порывисто поднимается на ноги. Картинка мозаики трещит по швам, кусочки сыплются на пол, и под улыбчивым портретом Эраста Фандорина проступает чертовщина с ледяными белыми глазами. — Значит, вы все же меня убили? Фандорин, не морочьте мне голову! — он ловит осколок карандаша, неподвижно застывший в воздухе, и досадливо ломает его надвое. Раздражение дерет горло, словно внезапная простуда. Сидящий Эраст смотрит на шефа снизу вверх ничего не выражающим лицом. Бриллингу вдруг думается, что с момента появления в искусственном кабинете Фандорин шевелился, лишь начиная говорить, но в остальном почти не двигался: после медленной, ужасно медленной смены позы он надолго замирал в ней. Будто боялся спугнуть жертву. — Иван Францевич, — белые кошачьи когти очень ласково ловят заметавшихся мышей чужих мыслей. Эраст протягивает открытую ладонь, приподняв уголки тонких губ. — не спешите, я еще не закончил. Вы позволите? Ощущая холодок, бегущий по спине, Бриллинг аккуратно укладывает карандаш в колыбель сомкнувшейся ладони цвета слоновой кости. — Конечно, Фандорин. Я выслушаю, как и любую из ваших мыслей, которыми вы делились по ходу расследования. Так что говорите смело, не бойтесь! Не бояться у самого Бриллинга уже не получается: чем меньше в Эрасте остается человеческого, чем сильнее холодает в кабинете, будто остатки тепла сосредотачиваются в единственном и бешено колотящемся человеческом сердце. Лихорадочно прикидывая, чего стоит опасаться умершему человеку, шеф не видит подсказок, но страх настойчиво пропитывает каждую клетку тела, которое, как назло, ощущается совершенно живым. Пока еще. — В некотором роде я вас украл, — признается Эраст застенчиво, будто говорит об утаенном от маменьки рубле. Встрепенувшись, Бриллинг весь обращается в слух, искренне надеясь на то, что объяснения Фандорина обрисуют картину понятнее. Тот еще секунды две баюкает на ладони рассыпавшийся карандаш, а затем свободной рукой ловко расстегивает свой пиджак и вкладывает мелкие щепки во внутренний карман. Все эти движения Эраст проделывает эффектным жестом фокусника — правда, ни один фокусник не изогнул бы руку под таким углом, будто бы в ней нет костей. Запахнувшись в пиджак и застегнувшись обратно, Фандорин радостно хлопает в ладони. — Ну и где же карандаш, дамы и господа? Быть может, угадает Иван Францевич? Несмотря на подгрызающую паранойю, Бриллинг не может сдержать теплой улыбки при виде маленького спектакля. Он подыгрывает, изображая упорные размышления и собирая лоб в складки: — Должно быть… Во внутреннем кармане? — Верно, — ободряюще кивает Эраст и вдруг серьезнеет на глазах, начиная говорить очень убедительно. — Как и вы. Между миром живых и миром мертвых имеется узкий коридор, в который мне надлежит своевременно доставлять умерших. Порядок строгий, хотя отчета требовать некому. Однако по роду, так сказать, профессии я могу позволить себе небольшой подарок. Я никогда ранее этой лазейкой не пользовался, не подумайте, — тут же добавляет Фандорин так поспешно, словно речь идет о незаконном укрытии преступника. Бриллинг едва удерживается от смешка, подумав, что в некоторой степени так оно и есть. — Стало быть, вы меня спрятали от живых и мертвых разом, — подытоживает шеф, про себя признавая, что нового ничего он, по сути, не узнал. Словно почувствовав его разочарование, Эраст начинает говорить быстро и четко, взволнованно сверкая белками глаз: — Этот кабинет, отведенный вам, является небольшой частью моего «внутреннего кармана» за пределами жизни и смерти — назовем его домом, если угодно. Это раз, — рука Фандорина взлетает для щелчка, и белые вспышки отражаются в глазах Бриллинга. — Я имею способность укрывать в нем чьи-либо души на любой срок, если мне это угодно. Это два, — щелчок выходит смазанно, пальцы соскальзывают. — И вы мой первый гость здесь, шеф. Это т… Он затихает, вспыхнув румянцем, когда горячая ладонь наклонившегося ближе Бриллинга ловит белое запястье. — Почему я, mon cher? — голос шефа звучит мягко, как голос человека, уже знающего ответ. Страх еще плещется в крови, но теперь будоражит ее, разгоняя по телу сильнее. Жажда жизни обжигает сам разум, прошивая сознание мыслями-пулями. Пылающий румянец Фандорина, полные безмерного обожания взгляды и расцветающая на лице мечтательная улыбка после любой похвалы шефа. Это раз. Отчаянная смелость в делах и суждениях в неуклюжем сочетании с неопытностью личного характера. Это два. Изумленно приоткрытые холодные губы, стремительно согреваемые крепким поцелуем. Это три. Ошарашенный Эраст ойкает и вздрагивает всем телом, едва не свалившись со стула, но это движение выходит настолько слабым трепыханием, что Бриллинг улыбается от нахлынувшей нежности к этим крупицам человеческих привычек. Он зарывается пальцами в темные волосы, мимолетно погладив седые пряди — мороз, словно собака, дружелюбно лижет горячую кожу. Страх трусливо сбегает, поджав хвост, когда Фандорин подается навстречу, обнимая Бриллинга за шею. Холодные подушечки пальцев щекотно проходятся по загривку, цепляются за ворот рубашки и стекают талой водой на плечи. Поцелуи Эраста одновременно горячие от переполняющих его невысказанных чувств и почти ледяные — от касаний к коже, пускающих по живому телу волну бодрящих мурашек. Бриллинг находит в себе силы отстраниться, лишь осознав, что начинает стучать зубами, и резко выдыхает. Глаза тут же норовят зажмуриться, но он заставляет себя смотреть на Фандорина, стараясь не упустить ни единой мелочи. Эраст встряхивает головой, откидывает ее набок и чуть назад, как человеку не позволило бы наличие позвоночника. Белизна расползлась с висков дальше по макушке, захватив в свои владения немало новых прядей. Кое-где сверкают отдельные серебристые огоньки — так зима в ноябре густо осыпает снежинками черную землю. — Мне очень жаль, шеф, — дерзко-игривые глаза Фандорина чернеют особенно заметно на побелевшей коже. — но боюсь, после этого я вас уже не отпущу. Бриллинг вспоминает облепляющую со всех сторон черноту с крохотным окошком надежды вдали и пренебрежительно пожимает плечами, оглаживая тыльной стороной ладони щеку разомлевшего Эраста. — Меня вполне устраивает ваша компания. Однако, я так полагаю, мир живых без вас не справится? — скосив глаза в сторону, шеф кивает на запертую дверь. — Конечно, вы правы, но как же сложно разобраться в этих ваших азазелевских делах, шеф! Вы ведь сами в них замешаны, еще и померли, а мне разгребать, — укоризненно бубнит Фандорин, поднимаясь со стула. Рассмеявшись, Бриллинг запрокидывает голову, вынужденно глядя на Эраста снизу вверх, и щелкает того по кончику ледяного носа. — Оттачивайте дедуктивный метод, mon cher. И не смотрите так сердито, я вам помогать не намерен! Кто из нас жив, в конце концов? — Справедливо выражаясь, шеф, — будто хорошей шутке усмехается Фандорин, приближаясь к зеркалу и придирчиво поправляя перед ним сбившийся шарф. Тот смирно висит обычным куском ткани без малейшего намека на потустороннее свечение. — вы в большей степени принадлежите миру живых, даже будучи мертвым, — сняв с крючка цилиндр, Эраст крутит его в руках, а затем опускает на стремительно темнеющие волосы. Человеческий облик возвращается к нему, как выглаженный костюм, с каждым обыденным действием. Но Бриллинг видел слишком много, чтобы в него поверить. Он кусает горящие после поцелуя губы, неотрывно глядя в удаляющуюся прямую спину. — Так кто же вы такой, mon cher? — не вытерпев, окликает он, когда ладонь Фандорина уже поворачивает ручку двери. Смерть улыбается ласково, оборачиваясь к Бриллингу через плечо. — Не скучайте, шеф. Я приведу вам компанию.