Дельфин

— Я то в журнале тебя отмечу, — спокойный голос тянется с помехами из динамика, — а память преподам кто сотрет? На линии был только ветер и тихое «клубничный один, пожалуйста» в сторону поставленного у широкой дороги ларька метр на метр, если не меньше. — Э, Слава! — Да скажи спал на лекции, сложно? — Тебя сложно не заметить даже если ты дрыхнешь! — Да, я такой, — заулыбался Слава на пару мгновений, и ранка на губе вновь открылась, — Ой, черт. Андрюх, все, бывай, в два встретимся. — На петушке? — На крыше. Иначе запалит кто, как тогда. Вспоминая день, как их с поличным поймала классная руководительница, проходящая мимо дворов, он только тихо хмыкнул. Она тогда ещё заставила их нести по паре пакетов с овощами до остановки, при этом ругая за постоянные прогулы. Тогда это был настоящий фейл перед всеми пацанами с того района. Ещё месяц потом от шуток не могли отойти; а если серьезно, то школа закончилась у них довольно давно для подобного. Правда, ощущение какого-то мнимого страха где-то у крыльев навещало его довольно часто после этого. Скоро запихивая телефон в задний карман после пары гудков, он мешается, не знает, в какую руку взять свое клубничное молоко, куда подать мелочь и куда деть ключ от своего скутера; тяжела жизнь весной, когда карманы только в джинсах где-то под рубашкой. Зимой, он как помнит, мог в один карман две банки пива затолкнуть — ещё и сухарики влезут. — Спасибо. Кивает женщине продавщице, что напомнила ему свою тётю крашенными светлыми волосами, и даже улыбается, забывая, что ранка на губе уже давно треснула и закровила. А ведь говорили ему девочки, что стоит обзавестись гигиенической помадой. Кто ж знал, что облизывать губы — это ещё хуже, чем не облизывать их вообще? Это он прямо сейчас и сделал на автомате, и нахмурился так же, но тут уже из-за неприятного ощущения. — Тьфу, — сцедил на клумбу у обочины, и начал запихивать в небольшой багажник своего венто все подряд; пакет с молоком, наушники, кошелёк, телефон и даже жвачку из заднего кармана, что мешала ему всю дорогу, тычась в мягкое место. Сразу следом услышал какую-то брань — женщина, видимо, эко активистка — театрально плюнул в сторону ещё раз; только потом сел на скутер с чистой душой. Сунул ключ, покрутил, посмотрел на уровень топлива и на время, что как и всегда опаздывало на минут двенадцать, если не больше, и тронулся с места. Путь на заправку он помнил даже закрытыми глазами, но не рисковал. Кто знает, какой черт решит выехать на трассу? В одиннадцать утра пятницы-то. — Бляха, — тихо говорит, сдувает мешающую прядь волос, и пристально смотрит на пустую трассу. Если верить заднице Славы, то прямо сейчас ему кто-то настойчиво звонил, и, как он понял, не хотел переставать этого делать ещё минуты три. Видимо, дело было ну вообще какое важное — как купить хлеба домой — до утра никак не подождет. Заворачивая налево, он заезжает на не родную заправку Гелиос, и несмотря на все предубеждения бати по поводу того, насколько это херовая марка, останавливается у бензоколонки скрипя душой. Сами знаете, какого это — заливаться бензином, который, как говорят, водой разбавляют и вообще не доливают. В случае с Карелиным и его 5 литрами это вообще трагедия. Сходу находя телефон в бардаке, он нажимает на пропущенный номер с лаконичным названием «Вертила» и второй рукой достаёт пистолет под красной цифрой 95. — Звонили? — без особого уважения говорит, после вообще прижимает телефон между ухом и плечом, вставляет пистолет в заправочное устройство. — Я ехал, не мог ответить. — Все нормально. Доставил заказ? — Минут 10 назад, лично в красивые руки Анны. Находя в том же бардаке багажа кошелёк, он берет телефон в левую и идёт в магазин заправки, одновременно рассматривая классные пакеты с углем у входа и какое-то рекламное объявление с шоколадным батончиком. — Может, ещё доставишь? — А учеба? — прикрывает рукой с кошельком динамик на телефоне, надеясь, что на том проводе не услышат, — Вторая колонка, четыре литра, пожалуйста. — Это ты на математике литры считаешь? — мужской голос из телефона прозвучал даже громче, чем сам Слава, что на ошибках учился так себе, — У тебя ещё 6 заказов, и получишь деньги. Я на эти условия не просто так согласился. — Да ладно вам, мне что, в офис опять возвращаться? И привычные гудки на том проводе. А мог ведь официально устроиться, и получать раз в месяц, а не сотню или две за раз, и то, как там посчитают, так и дадут за тридцать ходок. Выдохнув, он взял из холодильника газированной водички Андрею и оплатил две сотни сорок рублей — воровство этот ваш бензин, самое настоящее — на кассе, где сидела уже не такая привлекательная женщина. Казалось, что она и сама не в восторге: то ли от того, что работает за двадцатку, а за день берет в руки больше, то ли от того, что всего на четыре литра заправился, но ему было плевать. — Жирно. Говорит без раздумий, и ловит на себе взгляд кассирши, полный непонимания. Видимо, не ожидала она такой фразы от него, и хмыкнула в странной улыбке. Не заметила, что Слава простой студент, «неполноценный» взрослый, и только тот вышел, так та сразу начала что-то уверенно, но тихо говорить; нервная работа, наверное. Это ему сейчас до офиса и домой на три раза, не считая, что заказчик может жить на том конце города в загородном домике, и потом опять надо будет на заправку; только уже на родную — вода по сорок рублей то реально перебор. Поездка, к его счастью, надолго не затянулась; в офисе уже подготовили коробку, как раз того размера, что и в багаж вместится, если весь хлам оттуда по карманам расфасовать; заказчик жил завидно близко к центральной улице, да и дорога была по пути к дому. Идеально. Он после всего этого даже умудрился прибыть к нужному двору раньше Андрея. Оно и не удивительно, если верить времени, пара только закончилась, а идти тут минут двадцать. Во дворах было довольно пусто, только пара шумных детей на скрипучих качелях, и ни одной мамы с коляской — очень хорошо. Паркуя скутер да приковывая к старому столбу, что раньше был фонарём, он подходит к одной из девятиэтажек УП стройки, присматривается к кустам. С весной и не поймешь, где нужный ему дом и подъезд, все покрыто ранними листьями и те самые кусты с железкой у веток найти не так то просто. Но возможно. Оглядывается воровато — довольно странно для его крупной фигуры — и дергает железную дверь на себя с силой; магнит ему поддаётся, и звонить в квартиры как доставщик — хоть это правда — не приходится. Поднимается на девятый, убеждается в том, что Дима дурак, все двери закрыты и людей нет, он идёт дальше — открывает низкую решетчатую дверь, проходит метр в цокольном; место очень страшное, шумное; рядом целая кабинка, где крутил веревки какой-то механизм, тем самым двигая лифт по этажам. Но Слава быстро по лестнице взбирается и пролазит в квадратный бетонный проход. — У, собака, — в этом году сезон крыш только начался, и второй из двух раз за все это время он ударяется головой пока пролазит, но после вполне уверенно встаёт на ноги, прямо на залитую асфальтом поверхность крыши; трет ладонью место, куда пришелся удар, после смотрит на неё, и сразу забывает о боли. Нет крови, значит, никаких проблем. Уж очень он любит бывать здесь когда тепло. С этой высоты можно увидеть и свою родную пятиэтажку, и парк, и школу, в которой раньше учился. Можно следить за голубями, и даже гонять их иногда, если те сильно громко бунтуют или собираются в гипотетически опасные большие группы. Снимая белоснежную рубашку, что точно пачкать нельзя, весит её на антенну и после сразу забирается на бетонную коробку, в которой и был проход да часть шумного механизма. Для его роста это дело кажется плевым, ибо она ему на уровне ключиц, если не ниже. Майка цепляется — как он и ожидал — о криво залитый асфальтом кусок бетона с видными железными проволоками, но внимания не обращает. Лежать там было кайфово. Там чисто, ни бутылок, ни грязи после дождя. В такие редкие моменты он радовался, что чуть выше других пацанов. Так то обычно от его ста девяносто пяти сантиметров одни только минусы: ты сразу становишься и спортивней, и крепче для какого препода, что решит парты переставить или бутылки с водой потаскать, и «как раз» для того, чтобы фигню какую на стены вешать, и через неделю их же убирать. А вот сейчас — хорошо. Когда на теплом цементе лежишь, и в небо голубое смотришь, за облаками перистыми следишь. А они ведь реально плавали, медленно так, невозможно красиво. Зачесав темные волосы рукой назад, он находит в кармане телефон, потом наушники, там же и пакет с молоком — он про него совсем забыл. — Ну блин, оно ж теплое уже, — перекатываясь на живот, он щурится, вытаскивает все из карманов, протыкает трубочкой пакет с молоком клубничным, и затягивается. Он любит сладкое, говорят, для его возраста даже слишком. Хотя любит он только молочные сладости, наверняка из-за кефира с сахаром и молока с медом, что он пил все детство. Привык. Из-за этой любви у него даже воспоминания о первой сигарете ассоциируются с чем-то тошным, горьким и бесконечно долгим. Хорошо что от мысли об этом не воротит — больно часто стоял в курилках с кем-нибудь. Кажется, из-за этого он и привык грызть, как сейчас, трубочку от сока или молока, которое на десять минут ну никак не растянешь. — Ау, — Слава пугается, и даже отпускает из рук телефон, в котором уже искал музыку, чтобы полежать на солнце и спокойно послушать. Видимо, не успел. — Славче? Славян? Слива? — Бу. Нависает на краю, и смотрит на Андрюху, что, кажется, ещё даже не залез, но уже успел удариться головой, точно так же, как и Карелин минут десять назад. — Ты охренел? — Неа. Посмеявшись, он выдернул наушники и сунул в карман, ожидая, что такого интересного ему сегодня расскажет друг. Он наверняка знает, какие страсти происходили без него в колледже, кто кому успел попортить лицо, кто набил себе партак, а кто сильно выделяется в этом году, и хочет под конец попортить себе посещаемость. Так они и провели несколько часов, болтая, обсуждая, изучая и, можно сказать, сплетничая в узком кругу ценителей природы. Но они в друг друга верили больше, чем в самих себя, и хранили секреты друг друга без лишних слов и вопросов, и даже успешнее, чем они сами. Дело было либо в хорошем Андрее, что старался не сильно стучать, или же в Славке, у которого и без этого достаточно врагов. Но компромат на ту или иную личность лишним не бывает, правда? Когда им пришлось расходиться, из-за севшего солнца и воздуха, температура которого стремилась к отметке чуть ниже десяти градусов, они сразу у подъезда кинули друг другу пару ласковых; конечно, Слава его даже не подбросит, Андрюха и не попросит, всё как обычно — дружеские, крепкие узы. И отсутствие желания у обоих мучаться лишние несколько минут. По пути домой, до которого ехать два светофора, его вновь тревожит телефон. Сегодня Слава чувствует себя какой-то знаменитостью, супер занятой, которая ни на один звонок ответить не может. Только ресницами хлопает, рассматривает цветные огоньки светофоров и красные фонари на машинах. По обычаю проигнорировав, он удачно добирается до дома, кивает вечно курящим на лавочке у входа соседям, поднимается на второй этаж, заходит в почти пустую — спасибо соседям за спаниеля — квартиру и скучающе смотрит телевизор на кухне, совсем забыв про звонок. Вспоминаются радостные соседи, довольно молодые люди, что иногда пьют на лавочке, и в голове теснятся мысли о них; о том, как однажды новый сосед предложил ему банку пива, думая, что они с Славой ровесники. О том, как смеялся вышедший из дома дядя, смотря на Славу, что от банки девятки неожиданно захотел очистить желудок. Тогда ему было семнадцать, и именно так он начал свой путь юного алкоголика любителя слабых спиртных напитков.  — Погулять может, — разговаривает с собой от скучной жизни, и выключает телевизор сразу после анонса какого-то сериала. В итоге, доев кашу что он ещё утром ел — а больше нечего, если только салат, который жевать и жевать — да покормив собаку сухим кормом, решил достать суп из холодильника. Всё таки, кушать он хотел, жуть, поэтому поставил её на плиту, также поставил смартфон на зарядку, потом почесал за ухом ушастую собаку, которая, как он знает, с ними ещё месяц или даже два жить будет; смотрит в бесконечно большие темные глазки Луны. Этой красавице уже девять лет, а в этом доме живет порядка двух; её хозяева же решили уехать до лета к детям куда-то, а собаку, от нежелания таскать бедную да платить ещё за неё в самолете, оставили вместе с кормом и деньгами, которые Слава сам не видел, но исправно с собачкой гулял. Даже не спрашивал у матери — на кровные брал ей лакомства и даже мячик, что та только грызла. Когда суп согрелся, он достал глубокую тарелку в руку, и, пока наливал, не додумался поставить её на стол. Итог: разбил тарелку с супом, и пока собирал, превратил гущу в борщ. — Чего, ушастая? — посмотрев на то, как та крутится лениво на месте, нюхая жижу, но не пробуя, он глянул на часы и сходу смекнул, что та так на улицу гулять проситься. Каждый день в семь или восемь. Хмыкнув, Карелин хитро заулыбался, — Гулять? Легендарное слово сразу раззадорило девочку, и та без задних ног убежала в прихожую, чтобы принести свой намордник, или, если повернет не туда, любой черный носок, который Слава наверняка забыл положить в шкаф. Убрав бардак, он решил, что ему ну просто не судьба поесть. Только рану потом холодной водой промыл. Обувшись, он затянул потрепанный, но крепкий ремешок на шее с гладкой шерсткой, что заранее зацеплен длинным поводком, а намордник, предложенный собакой, сунул в карман — навряд ли кто злой появиться на ближней аллейке или в парке. Подняв её на руки — целый этаж самой спускаться этой собаке будет тяжеловато — понёс прямо на улицу, поставив её только через метров десять, через все дороги, где могут появиться машины. — Не бегай, — говорит тихо, с уверенностью, что она его поймет и на этот раз уж точно не рванёт за стаей голубей или за мимо проходящей кошкой. Собака была в одном темпе с Карелиным, что шагал размашисто, но довольно медленно. Его манера ходить с руками в карманах, сразу его выдала перед группой людей — кучкой ребят со дворов, что оккупировали две лавки и шумно разговаривали. — Славка! — навстречу к нему бежит Аня, и сходу лезет обнимать друга, не замечая собаку. Тот в ответ к ней не тянется, только смотрит на её косичку, довольно необычную для неё. Он как сейчас помнит, что весь год учебы с ней то и дело попадал на очередь к директору из-за обоюдно неподобающего внешнего вида. Сейчас же он слышит вопрос «где резинка?» скорее с беспокойством, чем с улыбкой. Хотя, не ему об этом знать. От таких мыслей сразу на фоне ребят выделяется группа девушек, одна из которых была ранее беременна. Помнил он, как об этом рассказала Юля в том году. Столько шума было. Слава, честно, первое время пытался ей помочь, рассказывал о детях, предлагал помощь, но та решила сделать таки аборт. — Ага. Гуляете? — с смешком уточняет у всей группы, что шумит довольно громко и без его участия; не стоит думать, что он хоть как-то причастен к беременности — они не особо близки были раньше, но ощущение того, что у той есть и парень, и была бы, возможно, семья, радовала его. Он понимает эту ответственность и сейчас, но с ней больше не общается, она на него и не смотрит.  — Гуляйте, я мимо. Кивает на собаку, здоровается со всеми, пока проходит мимо, и чуть ускоряется. Он не сильно то и хочет, чтобы кто-то сейчас пошел за ним, даже Аня, что в этой группе скорее просто проводит время, чем гуляет. Она всё же красавица не того полета, чтобы с этой мелочью гулять, да найти круг общения сама на могла. — Красавица, — Слава принял это на себя, и обернулся на мужской голос, — Не кусаетесь? В глаза сразу бросается кожаный тонкий поводок и маленькая собака, с виду, той терьер. — Я — да. Садится на корточки, показательно клацает зубами перед растерянной собачкой, что встала на задние лапы обнюхать Славу. Сразу после этого прибегает Луна, заинтересованно виляя хвостом; кто это тут заставил её человека опуститься? Рыкнув не особо дружелюбно, парень встал, глянул в сторону мужчины и как-то без интереса улыбнулся. — Она тоже. Маленькая собака спряталась за хозяина от охотницы Луны, и те скоро ушли, сказав в след что-то вроде «ненормальный». После ещё привлек внимание тем, что щеголял в майке — да он кажется даже и не заметил, что похолодало — зашел в дом, пиликнув магнитным ключиком под тихое улюлюканье бабушек, что сидели чуть ли не в шубах. Постучал ногами, чтобы включилась лампа, которую к счастью ещё никто не украл. Протер лапки и упал на диван. Потолок был особенно красив в этот скучный вечер. Правда, интереса было минут на пять, после он вскочил, накинул на себя куртку, вышел из квартиры, заведомо написав записку, как по старинке, о том что скоро будет. Потом обратно открыл дверь за телефоном — не к добру, если верить суевериям. Но, все-таки, сидеть дома — это не сегодня, никакие суеверия его не переубедят. Особенно в такую хорошую погоду, которая обещала по прогнозу испортится уже завтра. Да и бензин он не зря залил. Найдёт, где пошастать, если никто не согласиться разделить с ним этот вечер. Разъезжая на своем серебристом скутере Венто, ака «винт Карлсона» по самым пустым улицам города, что только можно найти, Слава останавливается на светофоре, заглядывает в телефон и даже спускает свои темные очки. — Как это, «не аттестован»? Пристально смотрит на пересланное Андреем из группового чата своей группы сообщение, находит его в двух сотнях не прочитанных, и перечитывает ещё раз. «Любимчик» всей группы неожиданно появляется в списке не аттестованных, состоящем из двух человек, один из которых, как он помнит, с переломом ноги лежит. Видимо, зря он за телефоном зашел тогда — так бы сейчас продолжил катать по городу да смотреть на привычные серые дома, на свежую зелень и листья на деревьях. Может, даже быстрее бы атмосферу пустого города словил. — Не понял, — сворачивает на скутере в сторону ближней парковки и сразу набирает номер старосты, Даны, что сейчас наверняка не спит, а на сообщения явно не ответит. — Дань, привет, — запинается, думает, что ему стоит сказать, но та его понимает с полуслова. — Ты по поводу своего английского? — Английского? — он по памяти вспоминает образ преподавательницы, молодой вроде девушки, что проводила у них практику и ставила оценки просто за тесты, — Да, да. Что это значит? — Преподаватель тебя не допустит до сессии, если не появишься. — Ну так нет сессии, нет проблем, — отшучивается, но явно нервничает, оно видно по тому, как его свободная рука при воспоминание преподавателя начинает показывать какие-то жесты, нервно дёргая пальцами, как по пианино. — И незачем больше ходить, ага, — смеется Дана, а после серьезно заявляет, — Тебя ни разу на паре английского не было. — Да был же, что, эта женщина так злится? В воздухе повисла гробовая тишина, что Славу даже как-то удивила, но скоро он услышал на том проводе копошение и смех, и он, думая, что не успеет услышать что-то важное, взялся за телефон двумя руками. — У нас новый препод, Слав. Давай, пара во вторник первая и в четверг последней стоит, отработаешь. — Понял. Не дожидаясь гудков, он сбрасывает, и открывает чат с Андреем. «ДИМЕО» «Ты чего про нового англичанина не сказал?!»

«Я сам у него не особо»

«ГОСПОДЬ ДРОН ПРОГУЛИВАЕТ ИНГЛИШ?»

«Не вытянул)»

«че реально?»

«Да, там надо либо умный, либо нахер идешь»

«БЛЯ» Смотрит на то, как печатает Андрей, прикусывает костяшку пальцев и нервно так смотрит на пальцы, что чуть дергаются. Свои движения еле контролировал, когда бесился. Только потом замечает, что заряда осталось всего десять процентов — и зачем он вообще ставил телефон сегодня, если тот толком то и не зарядился. Видать, кто-то свыше ему в срочном порядке даёт указания и том, что пора ехать домой и искать в группе домашние задания по английскому за весь месяц.

«Он реально из Англии приехал, прикинь»

Его путь в парк неожиданно обломился из-за какого-то англичанина. Удивительно. Разворачивая свой винт Карлсона, он смотрит на ларек и хмурится, пересчитывает мелочь в кармане. Не хватит ему на молоко. А жрать хотелось. Уже дома, поникший из-за мелочи в кармане, которой реально было мало, он сел за свой рабочий стол, отодвинул клавиатуру, вытащил гору тетрадок, в которой только одна ему нужна, красная по предмету. Открыв её он даже удивился тому, что там было записаны целых три страницы, одна из которых была своеобразным словарем-перевертышем с обратного конца. Какие-то императивы, правила, ничего интересного. В группе из заданий на дом, к его счастью, последним был перевод текста отправленный документом прямо в группу; новые технологии заставили его принтер тряхнуть стариной да протереть пыль рукой перед тем, как положить туда ещё бумаги. Что-то познавательное про животных, как понял Слава по слову «дельфин» в самом начале, не казалось ему достойным его прочтения. Не будет же он ради каких-то дельфинов, что он в глаза ни разу не видел, отказывать себе в законном отдыхе лежа на кроватке или играя в компьютер, правильно? Поэтому текст он распечатал, вбил в переводчик и так же распечатал. Урок закончен, клоуны… Нет, ошибся. — И чё Андрюха парится? Собрав свой рюкзак, он заглянул в телефон, просмотрел сообщения от паникующих почему-то одногруппников — вроде вечер пятницы, а не воскресенья — а уже такой фурор. На этой веселой ноте Карелин и ушел спать, решив, что игры ему только зрение попортят и затуманят мозги. Проснулся он, правда, только утром понедельника. Выходные он провел так, что даже их и не заметил — а вот понедельник, полный друзей, его прямо-таки разбудил. Ко второй паре он уже вполне живо бегал по лестницам в магазин и обратно, или ещё куда, если есть надобность. Главное не сидеть на скучной конференции, которую неожиданно устроили из-за прибывших на день открытых дверей школьников. Из него мальчик на побегушках так себе, а вот добренький мальчик, который хочет себе такую же кристально чистую репутацию как и его глаза, вполне правдиво звучит. Ему ведь и самому лучше будет, если он нормально закончит, мама рада будет; вдруг он решит в университет её поступить? Но он, правда, быстро не сбегает, но степлер отожмет даже у того, у кого его и не было. Заодно и задницу свою по ступенькам разомнет в кои то веки, не сидеть же круглые сутки на скутере, да? Так он и проходил две пары, ни разу не заглядывая в актовый зал, только в библиотеку, помочь кому; после даже пообщался с потенциальными студентами его колледжа на первом этаже в большом холле, так же радостно пообщался и даже увидел пару знакомых из школы. Там же и старого преподавателя, что для вида Славу назвал успешным студентом — тот для того же виду потом показал ребятам курилку и рассказал, где стоят рабочие камеры видео наблюдения. На всякий случай, только парочке людей. Сразу после сна на «экологических основах природопользования» учебный день закончился, как и тридцать минут музыки, а то был ещё даже не вечер — перевод на первую смену на самом деле был удобней, чем просыпаться в двенадцать и сидеть до семи, пропуская движухи пацанов без алкоголя. Но сейчас Славику не до этого. Встряхнув руками волосы, он сидя потянулся вперёд, задевая пальцами начало передней парты, как бы специально стукая по ней, он громко зевает; даже и не заметил, что преподаватель не вышел из кабинета, но и тому было так же безразлично на это. Не ему ведь потом конспекты показывать. — Андре-евич, — тянет лениво, засучивает рукава своей бежевой толстовки с каким-то принтом, — Даныч. Кивает старосте, что уже стоит у двери да смотрит на всех как-то сонно. — Закройте кабинет, на вахту потом, ладно? — На изях. Бросай. Получив ключи чуть ли не в лицо, он ловит их, и кивает уходящей Дане. — Че там Дима? — Не ходит тоже, но завтра вроде придет, английский отрабатывать. Упоминание нового преподавателя резало по ушам, и лицо Карелина сразу стало каким-то унылым; словно бы услышал, что кто-то съел его йогурт. Запрокидывает голову назад и смотрит вновь на потолок — даже на край шкафа у стены — и понимает, что дома у него покрасивее будет. — Такой страшный что ли этот англичанин? — Ну, нет, если серьезно, — почесав затылок, Андрей спокойно так выдохнул да глянул за окно, где ярко светило солнце, что как назло, вышло именно в понедельник, — Привыкли. Но сам он, походу, не особо. — На англе шпарит? — Шпарит. А русский знает лучше наших преподов, такие слова говорит, я даже ни одного не запомнил. — Типо как Войну и Мир читал? — отшучивается Слава и трет глаза перед тем, как засунуть в рюкзак тетрадки и ручку, что он забыл кому-то отдать ещё в том месяце. Ну и плевать, раз никто не спохватился. — Он не только это знает. Сидели на конференции, он там по основам экономики нашу просто по презентации забатлил. — Реально? — Да, — весело начинает Андрей, заводясь, — Он нам теорию вероятности на англе рассказывал, как узнал, что мы и на русском об этом не особо, Лиду нашу чуть по полкам не разложил. — Математик шоле? — Закончил оксфорд с дипломом по литературе. — Идеал прямо. Как зовут невесту, говоришь? Собрав всё, и, что важно, да и себя тоже, он медленно встал и направился к выходу, держа ключи в руках; потянулся руками вверх, ударился локтями о верхний порог двери, а ведь надеялся, что удачно их опустит, и досадно, тихо тянет «бляха» пока театрально присаживается на корточки. — Фёдоров Мирон Янович. — Мирошка! Мой болезненный идеал! — Но в компах он реально ноль. Не смог включить нам прожектор, потом в тихую попросил Женю помочь. — Не привык к старым технологиям, бедненький, — Андрей, кажется, даже не обратил внимания на удар Славы, да и последний тоже произнес слова скорее с какой-то усмешкой, а не досадой, — Посмотреть бы, на что эта рыбка клюет. — Тебе оценки же нужны, разве нет? — Так ты сказал он не привык ещё, вот и притремся, — почти не вставая, он закрывает дверь на замок, и только после этого вытягивается; кажется, от резкого скачка на два метра вверх у него в глазах потемнело, или что-то так резво пробежало, но внимания он не обратил. Достал телефон, вынул наушники, набрал номер Димы, да шел, следя за тем, чтобы кто не увидел на экране картинку своего полуголого собеседника; и ведь никак не объяснишь, но и оставить такой локальный прикол хотелось, поэтому он часто смотрел по сторонам, примечая каких-то студентов у стен, да махая им дружелюбно. — Алё? — Димыч? — Слава? — Нет Соня. С шлюхами своими попутал? — Сам в шоке. Ты че, куришь без меня? — Ты че, я ни-ни. — Голос хер разберешь, — смеется на том проводе хрипловатый голос, — Ну я не лучше, к делу давай. — Пошли на берегу Тихого романтику там туда сюда. — Болею. — А учеба как? — Уж получше, чем у тебя, — слышится, как что-то падает, — Но могу покурить выйти, пока тепленько. — Шарф не забудь, солнце. Кисло улыбнувшись в телефон, он скидывает звонок, и по обычаю скатывается по перилам один пролет, потом уже идёт обычным шагом; куда делся Андрей он так и не понял, но и не особо стремился. Вернётся, куда он денется? Достав наушники и всунув их в телефон, он сходу нашел нужные ему композиции, теперь уже через другой аккаунт. Ну а Андрей мог пропасть разве что в свой творческий кружок юных романтиков и писателей стишков, где он гоняет чисто за девушками, которых там больше раз в двадцать чем парней. Там то тот уж точно мог потеряться. Разглядывая привычные голубоватые стены своего колледжа, он замечает какие-то новые стенды, на которых были развешаны кружки и прочие студенческие объединения, которые привлекали своими яркими цветами и сходу отталкивали каким-то там собеседованием и чем-то ещё маленькой строчкой. Хорошо со зрением везло — на такую хрень он ещё ни разу не попадался. — Слава! Карелин! Ну, рано или поздно это бы в любом случае случилось. Сходу развернувшись, и забыв, что он вообще то всё ещё на лестнице, сразу пытается забрать из рук женщины три крупные папки; та стояла ступеней на пять выше, но это не особо то и мешало. Кажется, он даже так мог оказаться выше низкой, чуть полной женщины с карим крашеным каре; да это же его обожаемый преподаватель! — Елена Евгеньевна, здравствуйте! Преподавательница экономики, добрая женщина. Сегодня она казалась Славе почему-то по-особенному красивой; Может, её платье просто казалось ему таким. Она ещё помогала ему с Андреем и ещё парой ребят открыть приватный кружок на пару с психологом. Незаконная подработка, но всяко веселее будет, чем доставка, которой он сейчас занимается. Жаль, что объединение работает с частотой черепахи. — Ты как? Давно не видела тебя, мама говорила, ты захворал, заработался, — тянет милый женский голос, и он сразу кивает ей, и разворачивается. — Куда вы несете? И сами как, выглядите хорошо, поменялось что за неделю? — Честно. Такая суматоха. Сделав замечание по поводу наушников, она даже не заметила того, что Карелина то недели четыре не было, если не больше, видимо, и в правду было куча дел, в которые парень не входил. — Новый преподаватель, праздники, да и сессия скоро, — последние слова предвещали ему что-то поучительное, и он недовольно сморщил нос, — А вы не готовы, как и всегда. Передавай своим всем, что месяц быстро пролетит, если не сессия, так пусть хоть закончат семестр удачно. Говорят у вас кто-то не аттестован! Ужас! — Понял. Так и передам, Елен Евгенна. Та так и не сказала, куда идти, так что он замедлился до максимума и решил просто следовать за ней. Это было даже дольше, чем прогулка с собакой, и отнюдь не так приятно — ни одному знакомому, что показывает язык и что похуже, ты не можешь ответить; только тем же самым языком, только без лишних звуков. Зато со смехом за спиной — жуть как он не любил многих ребят что тут учились, а в такие моменты ещё и предчувствовал, что сплетни поползут. Классика, что начинается с простого «а мне тут кореш рассказал» всегда заканчивалась какой-то перепалкой. — Вам же в администрацию? или в логово? — В мой, да, возьми вот, беги, потом вахтеру отдашь, — оживает та, словно бы вспоминает, что за ней, оказывается, Слава идёт, послушно наступая на каждую низкую ступеньку. — Принял. Забирает пальцами, что были отчасти свободны, и уже бежит вниз, за пять шагов преодолевая по одному этажу. Кивает кому-то в открытую дверь аудитории и глядит как самый позитивный мальчик, дергает за ручку еле как дверь, ставит папки, долго смотрит на букет цветов — удивительно интересно, что написано на открытке — подглядывает. Случайно заглядывает в какой-то журнал, и только потом чуть веселый выходит. Всё так привычно и циклично, что сам Славка уже неосознанно начинает проговаривать вслух свои действия — и когда это он только стал таким беззаветным? Не забыв закрыть уходит, отдаёт ключи дяде Саше, спрашивает его про дачу, и сбегает из здания прямо во дворы пяти да девятиэтажек, поставленных латинской буквой «у»; проходит магазин, ибо вновь не находит мелочи в кармане и вышагивает к темному переулку. К слову, не так давно он слышал новость, что в этих проходах между домами одну девушку взяли да убили — снять шкуру хотели, соболья шубка, говорят, правда была хорошая. Такое нагоняет тоску обычно, а Слава, почему-то замедлившись, зацепился взглядом за девушку, что стояла с той стороны прохода, ожидая, пока нескладный крупный студент Слава не пройдёт. Так не хочет тесниться с студентом? Или боится? Он улыбается, но уже не так, как преподавателям, и замечает, как та шагает назад, растерянно смотрит куда-то в асфальт. — Простите, — ускоряется, теряет улыбку, и даже корит себя за то, что додумался так шуткануть, — Проходите. Не обращает особого внимания, словно бы он это все правда случайно, и поднимает глаза в небо, жуть какое чистое от облаков. На выходных он такого не видел, так что невольно даже засмотрелся, чуть не проходя мимо привычной курилки в виде старой детской беседки, вокруг которой все снесли да забрали, а эту так и не удосужились выкопать из земли вместе с кусками бетона. Даже скамейку кто-то забрал, пока была зима. — Эй, Соня! — позвал его кто-то его псевдонимом, явно кто-то близкий, — Дуй суда. — Разбежался, — отвечает лениво, головы не поворачивает, надеется, что и так сможет понять, кто там ему дорогу перейти решил, — Бай. — Эй! — все тот же возмущенный голос, а потом топот ног, кажется, людей было многовато, — Да ладно, поздоровался бы. Вот и они, переходят дорогу теперь уже буквально; четыре человека, мужского пола, в черных кофтах, кепках, очках — не поймешь так сразу даже, кто это. Все антагонисты в голове на подходили под подобный образ. — Съеби. — Ууу, — протяжно завыл народ, — Славик, ты чего? — Влад? — неуверенно говорит, — Ты? Да ты. Как-то с прищуром смотрит, и тут повисает тишина, прямо-таки гробовая. — Ой, не могу, — смеется Владик тихо, поправляет темные волосы, освобождает их от капюшона, — Реально не узнал? А я думал, ты меня заигнорил. — Сорри, френд. Добродушно так здоровается с ребятами, что косо на него смотрели, потом понимает, что с ними то он ещё тем летом кантовался неплохо, и чувствует, что каникулы приближаются; оживают старые знакомые и вновь желают втянуть тебя в какую суматоху — видно же по Владику, что он что-то удумал. Не зря же сидел у беседки компанией, гнул железные перила. — У нас тут скоро перваши подтянутся, тебе надо? — Зачем? — как-то отстранено спросил Слава, смотря на парня, что неожиданно решил закурить, да показать свои красные костяшки, — Стрела что ли? Переводит заинтересованный взгляд на Влада, что был чуть ниже, и ощутил себя существенно весомее на мгновение, пока сжимал братскую, вроде, руку. — Нет, — сразу отрезает, и даёт Славе выдохнуть, — Сходить с ними куда, хочешь, выцепить даже кого можно. В этом году ты вообще никакой. — Не занимаюсь этим сейчас, — Полностью соглашается со словами друга, даже плечи пожимает, словно бы сам не понимает, о чем думает; засучивает рукава от жары, да жестом показывает ребятам, что не стоит стоять на дороге у людей, — С собакой гуляю, времени вообще на нулях. Усаживается на перила беседки, держится за столб да следит за тем, как каждый, прямо на автомате, начинает вытаскивать свои коробки с горькими никотиновыми палочками. Слава же, от скуки, достаёт свои наушники, но в итоге просто крутит их в руках — не лучший вариант в кругу ребят. Сейчас он, под натиском скуки, замечает глупые детали. В руках у Влада — ментоловые, и красивый цвет упаковки Славу даже загипнотизировал. — Будешь? Слава же отмахивается, и начинает от балды отрывать корочки от царапин, что только начали проявляться на костяшках и руках — правда, не на улице же это делать. Да и не в такой красочной компании, что пока курит если и болтает, то только по поводу общих тем, в которые Слава не входит. — Диме позвоню, и посмотрим, — вытаскивает телефон, и сходу, не здороваясь, рассказывает, куда тому направляться. Вечер обещает закончиться на хорошей ноте. Пацаны сходу начали заливать какие-то истории с учебы, выливать все эмоции что нажили за день, и Славка на них даже завис; давно он такую атмосферу не ловил, а после прихода Димки так совсем расслабился. Но, к сожалению, все имеет свойство заканчиваться. — Ого, вот это голубятня, — слышится со стороны незнакомый, немного высокий голос, — Курите на детской площадке? Насмешливый голос раззадорил, и Славка тут же вспыхнул, — Это курилка. Не знали? Сидя откидывается назад, за спину Димы, и видит мужчину в кофте с капюшоном, под которой хорошо видно ворот рубашки, так же белые — что удивительно — кроссовки Рибук. Очень похож был на юного академика, хотя бы из-за несуразного кожаного портфеля и качества одежды, явно не местного пошива. — Правда? — Ага, и от домов далеко, и не шумим. А чё? Щурится, не понимает, кто это вообще; сперва и не замечает, что все ребята помимо него то даже и не думают шевелиться в лишний раз, что уж там — пошутить. А казалось то, что ребята эти более бойкие. Не видит, как двое тушат сигареты свои не докурив до фильтра — хорошая такая тема для обсуждения, достойная премии зашквар года среди всех курящих, а он её так опрометчиво упускает. — Ничё, — коротко отвечает, словно пытается подшутить, — Я покурю тут, ничего? Обходит беседку прямо со стороны, где Славка сидит, и последний пристально следит за ним какое-то время, правда ли, что тот покурить подошел, а потом замечает железный портсигар. Необычная вещь. — А, так вы не могли покурить один? — Только в курилке курю. Закон соблюдаю. Тот вскидывает бровь и смотрит на Славу заинтересованно: будто ищет в нем что-то такое, о чем тому знать нельзя, но можно такой панч подготовить, что офигеешь. Тут же Серёжа пинает его носком ботинка в коленку и тихо так просит заткнуться. — Чего? Непонятливо смотрит парень на ногу, потом обращает внимание на Диму. — Дмитрий, вы завтра придёте? Герой забияка сразу обернулся на мужчину, потом на Диму, и решил не молчать. В его голове сразу представляется, как этот мужчина тусит с папой Димы, а может и сестрой, правда, больно молод для них; что это за новый общий друг, о котором Карелин если что-то и знает, так только то, что у него подозрительно красивые и незнакомые глаза? Такие он бы точно запомнил, будь это хоть восьмой день рождения Димы, хоть юбилей бати, когда они пришли с подарком выпившие; на гостей тогда он особо не смотрел, но всё равно запомнил бы. — Кто это? Тихо уточнил у «Дмитрия», а получил только толчок плечом. — Нет, больничный. — Вижу. Красный весь, лечитесь. Не выкупая, Слава смотрит на реально красного Диму, который так то вроде и здоровым казался, бледным правда. Игнорирование тоже не принял, поэтому с силой выдохнул через нос, чуть вскипая. — Извините! — решает Слава сам спросить, раз все так осторожничают, — Хотел спросить, кто вы. Просто ребята вас знают, а я как ворона белая. Встаёт на ноги, держится руками за перила, на которых только что сидел, и чуть наклоняется, чтобы получше видеть мужчину; а тот улыбчивый, правда все смотрит почему-то по сторонам, на ребят. Может, Слава ему не нравится? Или он не нравится ребятам. — Мирон Янович, — протягивает руку для рукопожатия, смотрит в глаза, и даже застывает на момент, пока жмёт руку. Может, оказался слишком высоким, а может у Славы рука тяжелая. — Холодно, — задерживает руку Слава, чтобы посмотреть на светлую кожу рук собеседника, точно голубую уже от холода. И чего вообще курить, если рукам холодно? Они так ненадолго застыли, ибо мужчина не сразу понял, что это не то общество, в котором тебя кто-то представит; не Англия и далеко не деловая встреча. — Преподаватель английского в колледже у ребят. Тут глаза Карелина застывают, рукопожатие заканчивается, а он не представляется. А зачем ему, если тот и так уже должен знать фамилию главного прогульщика? С полуоткрытым ртом завис, обернулся на ребят на мгновенье, и те лишь так же шокировано посмотрели на Славу. Ну так он сам виноват, что не знает преподавателя, который уже почти месяц исправно работает. Теперь весь образ мужчины перед его глазами поплыл, а улыбка показалась уже не такой искренней и приятной; на долго ли? — А вы? Видимо, тот не понимает пока, что это может быть потенциальный студент, и тут начинаются задумчивые почесывания затылка и жесты руками, всякие местоимения со стороны парня. Не лучший день для знакомства. — Меня? Я, ну… Хорошо, что тут ему на удачу срабатывает звонок телефона, и он, решая, что ему не стоит даже пытаться как-то оправдываться, вытаскивает телефон и отходит торопливо в сторону, наступая в грязь и беззвучно матерясь. Звонит ему тот самый полуголый Дима, что одетый как капуста сейчас сидит в трех метрах. Душу Славе из рук дьявола выцепил. И кто попался, как наивная рыбка? — Ало, мама? Актерское мастерство у него мгновенно сработало. — Да, нет, не гулял. Ты тоже?! Да, лечу, херня вопрос, — профессионализм его попыток придумать что-то просто запредельный, настолько, что при его наигранном «дождь?» и незаметном натягивании капюшона слышится отдаленный смешок. Мирон Янович докурил уже свое золотистое собрание, и спокойно потопал в сторону Славы. — Я побегу, собаку не выгулял! Дима! Делает над головой рукопожатие самому себе, смотрит на него, остальных, и убегает. Если серьезно, он сам был в шоке со своих действий — он даже смутился тому факту, что теперь то Мирон Янович его точно не забудет, такого то выдумщика. Словно бы до этого не помнил. А Мирон Янович точно не забудет. Он своими глазами с легкой дальнозоркостью заметил, что пока парень разговаривал, на светящемся экране телефона была далеко не мама в каком-нибудь театре, как бывает обычно, да даже не женщина — торс какого-то мужчины на весь экран. Из приличия решил не ставить собеседника в неловкое положение — да куда уж там, если честно — и решил спокойно продолжить свой маршрут. Он, если честно, правда просто покурить к ним подошёл. Ничего более. Сегодня у него, как ему по почте секретарша отправила, встреча с директором в местном кафе под названием «Летняя» и думать о каких-то ребятах сейчас времени у него нет. Тем временем смущенный Слава уже цеплял ошейник на Луну, смотрел в её глаза и тяжело выдыхал воздух носом. Настолько, что та даже отвернулась, попав под его бычье дыхание. — Не совру же я, — говорит сам себе, как по привычке искренне, берет на руки красавицу да топает на улицу. Сегодня дворы особенно тихие, после дождя утром на улице ни детей, ни людей, одни только курящие выходят «подышать» и это не может не радовать. Обойдя свой дом с девочкой на руках, он решил сходить в другой парк, подальше, чтобы нагулять вдоволь и подышать воздухом тёплым. Он помнил, что в том парке были большие лужайки без троп, где можно будет отцепить Луну, да и самому усесться на мокрую траву — Слава почему-то чувствовал себя бессильно, очень задумчиво. Словно бы мозг в тумане, и глаза не могут никак собраться в одну команду. Даже показал «фак» ребенку, что смотрел на собаку, и не заметил его мать, что на скамейке с коляской сидела. Поэтому он пришел в парк не по дороге, а бегом через деревья по траве, где вскоре сел на землю; вполне сухую под каким-то высоченным деревом. Приятный запах хвои туманил ещё сильнее, но не так, как до этого. Окутывал всю пустоту в голове. Даже забыл собаку из рук отпустить — сидел да гладил. Та то и не против была — обычно она утром и вечером гулять выходит, а тут, на тебе, человек решил посреди дня выйти на воздух. Правда, вскоре сама выкрутилась и ходила кругами, иногда смотря на своего соседа по квартире, что выглядит слишком серьезным даже когда размышляет. Наверняка ведь думала, что он — глупый. Подумал Слава и понял, что только что осадил самого себя; матернулся и вытащил телефон для очередного бесцельного серфинга. На глаза попадались сообщения, картинки, что-то ещё, а он все не мог никак сконцентрироваться, постоянно отвлекался на зеленую траву, на голые деревья, что начинали уже покрываться зелеными горошинами, и сам не знал, чем ему заняться лучше: поглазеть на природу, или изучить в очередной раз интернет и его обитателей? Без наушников что то, то и другое казалось не очень хорошей идеей.

«Слава» «Ты нормально?»

«ИДЕАЛЬНО»

«Точно?»

«Пиздец» Прострация и социальные сети из него вылезли только к ночи, когда заряд кончился и по телевизору началось какое-то ток шоу, и влезла сонливость, принуждающая его отрубиться прямо на диване, спать себе без задних ног и не думать о том, что ему ещё стоило бы рюкзак собрать на утро. Всё-таки, ходить учиться — реально сложно. Понял он эту мысль до конца только утром, когда хлопнула входная дверь, а сонный Слава, обещающий её закрыть, заметил что на циферблате на час больше, чем надо. — Проспал, — зевает себе, хмурясь смотрит на часы с цифрой «8:10» и уходит умываться. Чешет щёткой зубы, всё ещё в сонном состоянии метит в унитаз, — Проспал. Почему-то улыбается, наверное, из-за того, что ему теперь придется идти ко второй паре, и вышагивает в свою комнату, удивляется тому, что постель застелена — не запомнил, что проснулся на диване — и смотрит на вибрирующий телефон. — Андрюха? — смотрит на фотографию друга в странной розовой майке на заставке, а потом широко раскрывает глаза. Английский. Блять. Подлетает к шкафу, находит темные штаны среди джинс и каких-то шорт, потом натягивает все ту же бежевую толстовку, прямо поверх майки черной, что ещё вчера повесил на дверь, хватает телефон, распечатку, и обратно. Стягивает толстовку, накидывает куртку — вчера он сильно запарился — и выбегает из дома пулей; он даже не заметил, что все это время за ним наблюдала из коридора Луна, что лениво лежала и вертела головой в сторону, где находился Слава. Бесчувственный человек даже не удосужился спросить её, как она погуляла и хорошо ли поела, как делает обычно; но она не обижается и виляет ему хвостом, когда тот нервно треплет её по голове. Даже когда он громко хлопает дверью та только смотрит на ботинки и укладывает свою темную мордашку на свои лапы. Слава рад знать, что Луна и такого его любит, но вот думать о том, как сейчас его не любит преподаватель английского было тошно. А он ведь так долго думал о том, что сможет приходить пораньше, до прихода учителя, усаживаться на задние парты и оставаться незамеченным; но нет. Он опаздывает, неумолимо опаздывает, бежит как лань, показывает на ходу студенческий охраннику Саше, и взлетает по лестнице со скоростью пол переплёта за шаг. — Время! Уточняет он у какого-то студента, что стоял на лестнице и лениво перебирал какие-то бумаги. — Восемь тридцать три. Отвечает машинально; видать, старшекурсник. — Благодарю. И так долетает до шестого, потом не менее громко бежит мимо аудиторий в нужный ему кабинет, стучится, сгибается пополам от того, что воздух в него по другому просто не помещается, и слышит тихое «входите». Открывает дверь прямо так, через пару секунд выпрямляется и смотрит на преподавателя, на белый воротник. — Опоздал! Только хочет Мирон что-то сказать Славе, как тот, уперевшись руками о колени, беззаветно перебивает. — Я правда спешил, это собака! Из головы вылетает воспоминание о том, что тот такое уже слышал, и от этого где-то в двушке икает Луна, которую необоснованно обвинили. — У вас правда такая активная собака? Андрей с Димой тихо крестят своего названного брата, и уже готовят сценические похороны, но Мирон Янович только кивает, подходит ближе, закрывает дверь и указывает куда-то туда, где есть свободное место. А Дима, черт этот, пришёл таки. — Имя Фамилия? — Вячеслав Валерьевич Карелин. — Sit down. — Благодарю. То есть, сенкью. Говорит уже тихо, хрипло и неразборчиво, и идёт, куда отправили. Хорошо же, что не прямиком в зад с такой то посещаемостью. Открывая свои распечатки, он забирает у Андрея тетрадку по какому-то другому предмету, и для вида пишет в ней карандашом. Думал Слава о паре только первые пять минут да пялил на доску, где если что-то и понимал, то только буквы. Дальше — отрубился от мира и крутил музыку где-то в голове. — Теперь о домашнем задании, текст, который вы должны были перевести, — молчание, ходка преподавателя к журналу, — Вячеслав Карелин. Первое предложение второго абзаца. Read and translate. — Membership in pods is not rigid; interchange is common, — нервно сглатывает, читает спокойно и медленно, — Членство в группах не является жестким; обмен является распространенным явлением. — Скорее, не жестким, а строгим. А common переводится? — Явление? — «Обыкновенный» или «обыденный». Произношение хорошее. Прочитаешь ещё? Парень безжизненно кивает, на ходу бледнеет и облизывает губы, читает ещё пару предложений, и в ответ получает только строгий взгляд явно недовольного преподавателя. — Have you read this text before? — Нет, — признается Слава после нескольких минут мучений. Метод кнута и пряника ему откровенно не нравится, настолько, что он был бы даже согласиться на один только кнут; и то лучше, чем сладкие слова, что с каждым разом кажутся все фальшивей. — Good job. Преподаватель снимает с себя очки в тонкой золотистой оправе и неглубоко кланяется перед классом, после чего садится за свой стол и начинает рассматривать бумаги, что принесли ему студенты. Там был свежий перевод того рассказа про дельфинов, собранный со всего класса. С задних рядов Слава прекрасно видел лысую голову — очередная неожиданность. В первую встречу он представлял его несколько по другому, возможно даже кудрявым, но никак не лысым. Он мог себе позволить это предположение, ибо после открытия о том, что тот еврей, это было первым, о чем он подумал. Но разочарования не чувствовал — как он может идти на поводу стереотипов? Взяв ручку он цепляет её себе за ухо, встаёт позже остальных, и ждет, пока все поболтают с новым преподавателям о каких-то мелочах. Ни в какое сравнение с тем, что хочет сказать «не аттестованный». — Да? Первым реагирует на Славу именно преподаватель, решивший, что у того в самом деле очень важный вопрос — не зря же тот мнется огромной тенью над его столом. — Мирон Янович, — говорит скоро, формулирует вопрос, — Я могу получить аттестат? То есть, аттестоваться? Такого слова он не знал, и преподаватель, видимо, тоже, поэтому они обоюдно задумчиво посмотрели друг на друга, словно бы в самом деле на разных языках говорили; а оно и не удивительно, выглядели они совсем по-разному. — Я проверю твое задание. Подготовься к следующему. Кивает мужчина, не зная, какой именно ответ ему стоит дать — за эту пару он если о Славе что-то и узнал, так то, что он плохо подготовился, хорошо читает и тот ещё шутник. Ничего больше. — И всё? — Всё. Карелин кивает, смотрит в сторону доски с какими-то фразами, что он не записал, и плетется к выходу. Только за дверью более бодро шагает, не обращая особого внимания на кого-то ещё; повезло, видать, с преподавателем. Жаль только, что любое хорошее можно испортить одним только существованием Андрея, что разносит ауру серьезного дебила по всему кабинету; даже порог сперва переходить не хотелось. — Чё лыбишься? — Чё чёкаешь, — смотрит весело, садится за переднюю парту, крутится со стулом вместе назад, и складывает руки на спинке стула, — Осмелел, петушок? — Нельзя что ли? — Слава покачал отрицательно головой, — Да он тебе тройку сегодня поставил, ты в курсе? — Сотрём, — недовольно смотря на улыбчивое лицо Андрея, он несколько поник. Знай он, что бежал с такой скоростью только ради тройки, так и не бежал бы вовсе. — Не, это так просто не исправишь. — Да ты чё? А он сказал просто ходить. — Завалит, если не пригрозить, — не дожидаясь ответа, тот сразу прерывает Славу, — Он так Юле теперь ставит четверки неумолимо. Тебе вообще двойки одни светят. — Буду приходить, хочет, нет, тройку поставит. — Он только брэйн листенс. — Листенинг? Я читаю идеально. Непонятливо посмотрел на друга, что строил из себя умного. — Господи. Да. Только на практике типо. — Что я ему могу кроме себя предложить? Мозгами то. — Упорствовать, — в разговор встревает Дана, — Тебе хватит времени оценки нахватать то? Сегодня после пары иду дорабатывать. — Ого, ты сама к нему пойдёшь? — Он сам попросил, говорит, что мне то пятерка нужна. Не ему. Тихо хмыкнув, Карелин уложил голову на руки, и даже немного задумался; а зачем ему, собственно, тройка? Разве он не сможет вытянуть на четверку, и что, вообще, значит «доработать». — Эй, поганка, — кивает Юле, что что-то увлеченно пишет, — Ты хочешь высший балл? — Ага, — даже не реагирует на Славу, пока тот не встаёт и загораживает весь солнечный свет, — А что? — Тяжело? Не в постели же решать вопрос, вот и спрашиваю. Добродушно смотрит, садится на корточки прямо перед её партой и держится руками за край парты. Та только задумчиво смотрит своими голубыми, почти как у самого Славы, глазами на доску, и кивает. Потом уже начинает рассказывать, как вообще так случилось, что тот начал ставить её на балл ниже; от чего-то собрала русые волосы в хвост — с каждой минутой разговора ему становилось все менее и менее интересно смотреть на неё. Это было как смотреть на собственное отражение — он даже задумался о том, что они бы могли сойти за брата с сестрой; вместо того, чтобы слушать, он сидел да вспоминал детство с Аней. А хорошо ведь дружили, пока та не решила всерьез взяться за учебу. — Понял, спасибо, — перебивает её и уходит на свое место, нежится на солнце и крутит в голове какие-то запредельно важные факты о человеке, — Андрюша. Подготовим работы для психолога? — Опять? — Звякнем Саньку на неделе. Падаем в глазах у местных, не заметил? Хуем смотришь. С смехом смотрит на Диму, что замучено кивает, и переводит взгляд на Андрея, что в последнее время реально как слепой. Вытягивает ноги, что немного затекли, и начинает что-то увлеченно печатать в заметках, решая оставить Диму в покое. Глаза его горят, а строки пишутся безостановочно. После четвертой пары все медленно расходятся и рассасываются в коридоре, а Слава, как огромная тень, идёт за Юлькой, смотрит, как та заходит в кабинет англичанина, ныне простого Мирошки. Не проходит и десяти минут, как та выходит, и Слава соскакивает с подоконника прямо к ней. — Чего, красавица, на трубе спокойно? Спрашивает улыбчиво, стучит в открытую дверь и сходу заходит, закрывая дверь. Никак не представляется, подходит к парте, не решается сначала сесть на неё и ждёт, пока Мирон Янович сам его не заметит. Правда, бумажки оказываются тому интереснее, и Слава, не долго думая, подходит со спины и заглядывает в большой журнал. — Да? Обращает наконец внимание, закрывает журнал и даже кладёт ручку. — Что-то хотели узнать? — Да, — тянет Славка, обходит и встаёт у парты, чуть поодаль, — Мне бы задание, знаете. Я дома там напишу и вам принесу. — Я говорил подготовиться к следующей паре, — уточняет Мирошка, опускает глаза обратно на бумаги, — На этом всё. Не даю дополнительных заданий. — А Юлька? Или вы тут о личном болтали, — присвистывает, и смотрит сверху вниз. Ждёт, пока тот сам на него не посмотрит. — Претендентам на тройку, — выдыхает, поднимает взгляд на проблемного студента в куртке бомбере, — Не могу ничего задать. Низкий уровень. — А вы говорили, голос у меня красивый. — Не говорил. Знания очень плохие. Преподаватель снимает очки, откидывается на спинку сиденья и спокойно смотрит на Карелина, в его глаза — а он и правда похож на Юлю — примечает для себя, и продолжает слушать его неумолимый треп. В этом кабинете давно не было такого шумного человека, кажется, старые полупустые шкафы трясутся, а приклеенные клеем картонные буквы — имитация английского алфавита — готовы упасть прямо сейчас и сложится в что-то ироничное, может, просто Славе на голову. — Так научите! — Чему? — Всему, и заново. — Просто приходить и записывать — подходящий предел для вас, — с легкой улыбкой заявляет Мирон, надеясь, что мальчик от него отстанет; за этот месяц он уже многое понял, например то, что нарываться на студентов ему не стоит — себе дороже. — Обижаете, — Слава чувствует, как что-то в груди ему тянет, и ритм становится живее, — А я не хочу тройку. — Вам придется ходить дополнительно. Можешь вместе с Юлей. — Не, так не пойдёт. Мне надо с нуля всё! — возмущение растёт, — Она то с четверки идёт, а я — с низа самого, с минуса. Ю андэстэнд? — Принимать индивидуально несколько неудобно, — признается преподаватель, и светлые голубые глаза темнеют до аметистовых. Такая работа сравнима с сверхурочными, а зарплата здесь может и средняя, но для Мирона, если честно, этого хватает только на оплату аренды дома, коммунальных услуг и еды. — Да деньги не вопрос, — уверенно заявляет Слава, — Хочу высший балл. Он даже не улыбается, а вот преподаватель, кажется, близок к тому, чтобы начать улыбаться. Вот этого Слава и ждал — искренности, и узнать, может ли это черствое яйцо заулыбаться вообще. — Я вас понял, Карелин. — Ну так что? Давай, я буду ходить, когда надо, у меня времени много. Только с собакой гулять надо. Получив кивок, Слава улыбнулся, подошел ближе к учительскому столу, наклоняется, желая заглянуть в глаза преподавателю, что всё ещё интересуется бумагами. — Вам что, кто-то угрожал? — сначала серьезно, потом уже спокойно смотрит Славка, замечая, как начинает прислушиваться Мирон из-за того, что тихий голос у парня кажется слишком монотонным, — Не грустите. Вы хороший человек, учить меня будете. До встречи? Протягивает руку для рукопожатия и смотрит в глаза опять — Мирона от этого как-то даже подташнивает; откуда вообще берутся настолько активные студенты, и что они, черт его, делают, если не учатся? Когда дверь за студентом открывается и почему то не закрывается, он только выдыхает и хрустит костяшками. — Ну что за напасть. И сразу слышит за дверью все тот же громкий голос. — Парень в олимпосе, порешал вопросы, на трубе спокойно, — даёт громкую «пять» Андрею, что его ожидал, — Чего там с теми студентками? — Мутиться монетка. На этих словах Мирон застывает, решая взять небольшой перерыв от работы, и откидывается на спинку стула; так же смотрит в потолок — главную икону всего города — и выдыхает. Нужно покурить. И как он мог согласиться на дополнительные за деньги, зная, что он просто перевел текст в переводчике и прямо сейчас, если верить словам дословно, шел выбивать деньги на эти занятия? До четверга оставалось мало, именно мало, ибо за две ночи на хате у Сани Слава успел придумать только часть вопросов и лишь единожды созвониться с другими ребятами по поводу разборок, что уже давно планируют первые курсы — своеобразный разлом системы, до которого Слава не доходил — чего уж там английский. Они даже в среду сидели с Димой и писали что-то, чуть ли не за ручку ходили, чтоб Диму никто не украл в курилку в самый важный момент и, что важнее, никакая баба не увела — именно баба, а не девушка, не стоит путать этих созданий Сатаны с прекрасным полом. В итоге, несмотря на все обещания, уже на третьей паре Слава бегал в магазин чтобы распечатать текст в того же гугл переводчика, вместе с вопросами и обводками правильных — как утверждал Дима — ответов карандашом. — Сдавайте задания, и свободны, — Слава шумно выдыхает носом, просит Диму сдать бумагу за него, и сидит за партой и дальше. Ему ещё повезло, что сегодня, включив проектор, они всей группой смогли посмотреть отрывок фильма про животных да перевести его посредством более умных ребят. Лежа щекой на парте, он, кажется, потерял свою душу. — Славик, едем на хату? — Не. Потом поеду, — даёт пять Димке и показывает жест «сердечко» одной рукой. Друг скоро уходит, утягивая за собой Андрея. — Вячеслав? Преподаватель подошел к нему сам, положил перед его лицом листок, и скрестил руки на груди. Было ясно, чего тот требует. В первую очередь, достать наушники. — Виновен. Стреляйте, — убирает их, ибо ничего и не слушает уже довольно долго, поднимает руки вверх, но головы не отрывает, даже не смотрит в ответ. — Мне сказали по секрету, что ты много работаешь, — добрая дума ака Мирон Янович сел на стул рядом, и сложил руки на колени, — Это правда? — Честно? — говорит подозрительно тихо, от чего у преподавателя даже в горле першит — а вдруг мальчик в самом деле ходит и выбивает деньги из ребят? — Секрет. — Я знаю, что нельзя, — Слава перебивает. — Нет, преподы ладно, — ловя на себе заинтересованный взгляд, он сразу рассказывает, только видит, что за дверью пусто, — Им вообще плевать. Мирон выдыхает. — Не деньги же выбиваю. Смотрят на него пристально. — Это надо от души! Ну, вы понимаете? Смотрит в зеленые глаза, а потом чувствует, что чья-то рука — интересно, чья — гладит его по спине. От этого он дергается, и рука сразу исчезает; но это не то, что Славе надо — он отклоняется назад, и кивает ему. Жалость вызывая, а может смех. — Не принимай близко к сердцу, я не претендую, — оправдывается мужчина, хлопает по плечу, а потом руку убирает. — Вы о чём? Замечая пустой взгляд Карелина, он встаёт с места, и уходит к своему столу. — Не важно, Карелин. — Вы решили что я влюбился? — скорее с улыбкой, чем с упреком спросил Слава. Он не думал о том, что преподаватель может оказаться столь толерантным — а Англия ведь не Россия, оно и неудивительно. Только Мирон задумался сейчас, что в самом деле чушь сказал, — В вас? — Нет, — спокойно говорит, — Вы с Димой показались близкими. — Мы по фану друг на друге катались, — ржёт Слава от души, — Или это из-за встречи у психолога? Да мы хорошо Андрея Старшего знаем! В плане, не как психолога. — А фотография? — Какая? Фёдоров осторожничал. — Вы видели? Я сменю. — Я все понимаю, Слава. — Нет, не понимаете. Молчание затянулось, а Мирон решил, что раз доверия ему нет, так стоит ему заняться своими делами. К примеру, изучением домашнего задания другого класса, что к нему должен завтра подойти. — Прости, Вячеслав. Поможешь мне с папками? В ответ он кивает, выискивает моменты, когда можно начать как-то реализовать свои мысли, но всё время упирается в холодные отказы; ничего не проходит, даже то, что с трудовиком сработало — как горох об стену. — У вас красивые глаза, — уже отчаянно флиртует, перекладывая папки так, как в администрации, — Почему вы мне не отвечаете? — Спасибо. Такой ответ пойдёт? — Холодный, как ваши руки, — не просто так касается рукой до пальцев Мирона, но не получает никакой реакции. — А что насчёт выходных? Вы же недавно приехали, я знаю, где можно посидеть. Или расскажу об Амуре на Амуре. — Нет, но спасибо. — Любые поля и переулки, люди и даже преподы, расскажу всё. — Ты разве не редкий гость здесь? — К вам на дополнительные ходить когда можно? — меняет тему, понимая, что тут даже слухи не помогут, — Платить буду, правда говорю! В любой день зовите. — Можешь не утруждаться, — тут же Фёдорова перебивают. — Ничего общего с теми уродами, что бьют людей, — смотрит в ответ, понимает, что сам свой план похерил только что, хотя он и так не обещал ничем хорошим закончиться, — А вы в отказ словно я Моисею свинью подкинуть собрался. В ответ молчание, и работа сразу прекращается. — Эта безумная пляска в вашей голове, — тут Слава умолкает, и решает посмотреть на Мирона Яновича; и, к его удивлению, тот не казался злым или раздражённым, просто смотрел в ответ открыто, — Похуй даже на Диму! Что за рамки такие, как у монашки. Вываливает всё и сразу, кипятится, встаёт резко с места и теперь уже глядит на преподавателя скорее злостно, даже ненавистно, чем разочарованно. Ему просто хотелось рассказать всё, что было в его голове, поделиться и отдать часть себя — как кинуть мячик в стенку, всё равно вернется. — Я же как лучше хочу, а не только блять четверку, что за менталитет Англии в этой то дыре? Вам подлизывают, а вы как пид., бля, подделка! — Слава облизывается, на губах крутится «ебучий жид», но он молчит, хочет отвернуться к окну и продолжить орать уже туда, но за место этого шагает в сторону Мирона Яновича, зная, что хуже уже просто некуда, и смотрит, как тот продолжает спокойно сидеть. Подходящий Слава, видимо, не особо его пугал, и он встал перед ним, даже шагнул навстречу, смотря в ответ не столько с ненавистью. — Заебало ваше лицо, и ебучие белые кроссы, — руки сжимаются в кулаки, а желваки напрягаются в моментах, когда он что-то не может себе позволить сказать, — Чем вы блять лучше, вы мне брат иуды, а мне… Тут уже Слава сдаёт позиции, когда чувствует, что его дергают за край куртки, видит самодовольное лицо. — Давай. Ну же. — Сука! — он вскидывает руки, цедит через зубы и отворачивается, ходит кругами, потом опирается о стол преподавателя ладонями, — Вы специально? — Нужно уметь выговариваться полным лексиконом, а не двумя матами, — улыбается Мирон и садится на свой стул, — Я хотел предложить тебе дополнительные бесплатно, один, два раза в неделю. — Я зря орал, — задумался, посмотрел на лицо Мирона, чему-то кивнул, — Нет, не зря. Пряча лицо в ладонях, он трет глаза и виски, садится на корточки. — Давай. Ты продолжишь? Мужчина аккуратно цепляет пальцами седой волос на голове Славы, и смотрит на то, как тот поблескивает; словно бы он только что появился. — Не смейтесь. — Я не шучу, Слава. — Вам нравиться, когда на вас орут? Опуская руки, он смотрит на преподавателя, сидящего в метре от него; видимо, так оно и было. Иначе как объяснить, почему он кажется напряженным, но удовлетворенным? — Пиздец, угадал? Вы мазохист?! — Не выражайся, — говорит спокойно, и лицо его сразу становиться таким же, каким было раньше — непринужденным, — Помогаю студентам, и не кричу в ответ. Чем тебе не психолог? Может, вам стоит приходить ко мне, раз Андрей Евгеньевич вам друг. —Заткнись, — неожиданно для самого себя Слава чуть злится, видимо, из-за того, что хотел отпустить наконец тему с Димой, и смотрит на растерянного преподавателя. — То есть, — Он не хочет извиняться перед ним, — Помолчите. Мирон спокойно кивнул, и после этого Слава встал и выпрямился. Сложность ситуации зашкаливала, а эмоции Славы становились всё искренней — а так вот делать ему нельзя ни в коем случае. Видимо, работа над проектом и поездки в самом деле выбили его из колеи. Давно он так не срывался. — Выйдем на перекур? Буквально просит преподаватель, чувствуя, как душно сегодня, и без ответа подходит к вешалке. Слава же, сидя дальше, следит, как тот натягивает толстовку поверх рубашки и долго поправляет на себе, чтобы не помять. Подобное Славе было знакомо; он так однажды вспылил и накупил себе кучу курток и олимпиек, чтобы не мять рубашки. — Почему вы не носите куртки? Вы не знаете о толстовках на молнии? — Нет подобного. — Одолжить? — Слава встречается с тем же холодным взглядом, что и обычно, и, кажется, каша в его голове начинает выкипать, — Понял. Но у меня их дохера, всегда пожалуйста. Выходя из кабинета, Карелин следит за мужчиной и идёт рядом, не отрывая взгляда. Ему, несмотря на весь негатив, стыдно не было совершенно — раньше он реагировал по другому на любые унижения, особенно на те, что впоследствии оказывались необоснованными. Сейчас же, словно ничего и не происходило — да и Мирон Янович никак на взгляд Славы не реагировал, шел себе, словно нет никого рядом. — В курилку сразу? — Хочешь заглянуть в магазин? Парень кивает, смотрит на лестницу и пустые коридоры и холлы — видимо, сейчас середина пары у второй смены. Но мысли немного не о том. — О, мы перешли на ты, я правильно понимаю?! — Успокойся. — Принял. Сделав вид, что он — лучший солдат, встал по стойке смирно, и отсалютовал, после чего заулыбался. К несчастью, всю дорогу до магазина они шли молча, пару раз поздоровались с кем-то. Игнорировать шпалу у Мирона получалось и раньше, но сейчас, кажется, он делал это не из простого уважения и субординации, а из личного интереса. Видимо, не хотел как-то высказывать того, что принимает Славу как, то ли любимчика, то ли того, с кем на ты и на похуй. — Одолжите сотку, — решился таки сказать, — Рюкзак то оставил. — Давай я просто возьму тебе, что ты хочешь? Мирон посмотрел на него с легкой улыбкой, ожидая, что же такого может купить Слава, и сможет ли он попросить у собственного преподавателя купить сигареты — он заметил, что то без них ходил, если только не в кармане, где те уже наверняка не в лучшем состоянии. — Я стесняюсь, — как-то театрально заявил, закрывая ладонью часть лица, — А вдруг я колготки купить хожу? Или презики, ну. —На сто рублей? Больше не выделю. — Вы зажали мне на колготки! — не боясь ни слухов, ни самого преподавателя, он спокойно идёт дальше, — Молока возьмите. — Какое тебе? — призадумавшись, Мирон кивнул самому себе — не хочет он покупать сигареты через руки преподавателя, и выкручивается теперь. — Клубничное. В коробочке, какое будет. Посмотрев на студента, он на момент открыл рот, но решил что ничего спрашивать не будет; оставив Славу сидеть на корточках у забора, он сходу поднялся по ступенькам, нашел литровую коробку молока «чудо» клубничное, и на кассе взял себе золотистые сигареты марки «собрание» и, как бонус, получил многозначительный взгляд со стороны каких-то молодых студенток, что с ним до того поздоровались. Неважно. Вышло по цене больше, чем он обещал, но сейчас это казалось мелочью. Отказавшись от пакета, он скоро вышел из душного магазина — может, из-за продавщицы, а может из-за студентов, там было не очень уютно, даже боязно. Легко можно что-то уронить и кого-то задеть. — Оно? — говорит, не успевая поднять голову; там, где сидел Слава, собралась группа знакомых Мирону студентов, — Здравствуйте, ребята. Говорит он негромко, смотрит на них, и в голове вновь промелькает мысль о том, что ныне дети все какие-то шпалы. Со своими сто восемьдесят Мирон Янович был больше похож на студента — почти все, кто собрался, были одного с ним роста или чуть выше. — Здрасте, — здороваются все, поочередно, и впускают преподавателя в круг, — Что-то случилось, Мирон Янович? — Нет. Протягивает коробку с молоком вперёд, и та оказывается прямо перед лицом Славы, что, кажется, решил так и сидеть на корточках, хоть все вокруг него собрались. — Ого, целую коробку взяли? Круто! Тут не на сотку будет, вы не наврали, очевидно. — Не страшно, — кивает Славке добродушно, и переводит взгляд на ребят, — Я пойду? — Да постойте с нами, чего вы, — спокойно говорит Слава, вертя коробку в руках, — Или вы в курилку? — Вы курите? И молоко детям покупаете. Святой человек, я смотрю. — А с оценками так не делаете. — Да, нам вон Данила, с ИС шестой говорил, — голоса ребят кажутся похожими друг на друга, и доносятся до Мирона с разных сторон как эхом, — Вы всем неуды ставите. Славке тоже, я слышал. Мы договоримся? — Он решил, что не будет приходить, — отвечает Мирон, но потом замолкает; сплетничать нельзя. — Пойдёмте в курилку. Вместе. Поболтаем. Смотрел он на картину эту с непонятной легкой злобой, но скоро её отбил коротким "ты че дурак" у себя в голове. Кажется, только Слава не особо вникал в ситуацию, у него, если честно, с рождения не было обоняния к атмосфере как такового, особенно к такой, неприятной. Потому послушно кивал, пока к нему не наклонился один из ребят с вопросом «может стрельнем?» и сходу получил пальцами, всей рукой в лицо. — Шутишь? — Слава не беспокоится за то, что мог попасть тому в глаз, хватается за ногу того же парня, и с силой опираясь встаёт, — Покурим сходим и всё. Шутишь отстойно, кстати. Неожиданная радость парня из-за того, что сам Мирон ничего кроме сигарет не брал — хотя чем радоваться — пропала с радостью от молока. Кивнув парню, что точно был взбешён тому, что себе позволил Слава, он начал медленно идти в сторону курилки; только чуть позже обернулся, предложил тем идти быстрее — и те согласились. Даже англичанин несколько ускорился, разговаривая со своими студентами — в разговорах Слава ничего необычного не слышал, поэтому больше внимания на них не обращал — ему надо, чтобы препод покурил, и они вернулись в колледж. Разве он так много хочет? — Как там твои опросы? — меняет тему один из парней — имена Слава помнит херово, — Которые ты с психологом нашим мутишь. Я бы взял, если честно. — Шестеренки ржавеют? — Смеётся парень, — Нормально. А че у вас на райончике? Андрюха сказал что хорошо живете. Спрашивает, забывая, в чем состоит суть дел у парня. — У нас так просто деньги не делаются, но ребят много. — Мы тоже застопорились. Не актуально. — Вернешься? Парень подмигивает Карелину, и тот отрицательно машет головой, — Даже не думай. Мирон Янович! А не подскажете, какие оценки у этих лодырей? — Спроси сам, Вячеслав, — курить Мирон, видимо, не собирается, и Славу это напрягает. — Вот, правильно. Знать тебе не обязательно. —Да что там знать. — Эй. — Скажите ещё что вас аттестовали, — беззаботно заявляет, хмурится, — Вы так не закончите, если у вас даже английский неуд. Без обид. — Успокойся. Ребята ничего Славе не отвечают, продолжают курить, точнее, уже докуривать свои вонючие сигареты, и словно бы боятся. Так и не понять, о чем они думают сейчас, но парень видит, что парни Мирону не нравятся. Оно и неудивительно — только что один из них предлагал ему избить преподавателя в тихую — и это херово. Недолго думая, Слава отдаёт коробку молока обратно Мирону, проходит пару шагов — в этой беседке больше некуда — и хватает того, что недавно ему предлагал успокоиться, прямо за ворот. — Это даже звучит! — с усмешкой заявляет, — Твое паршивое «успокойся» и «давай нагнём» группой за группу хуевого англа. — Слава, Слава, — кто-то из ребят спохватился, — Отпусти его. — Съебите. Я ещё вчера говорил, — парочка людей были из вчерашней группы, только сейчас он это заметил, и уже тыкал в них больно пальцами, нависая над ними, словно бы он здесь главный, — Не трогайте его по херне, как дети себя ведёте. — Всё, мы тебя поняли. Ребята сдались быстро. Никто из них не хотел устраивать конфликт с Славой. Последний может и не был таким уж сильным — да какой там, он и двух навряд ли сможет завалить, а тут целых шесть — но влияние у него было. В первую очередь от преподавателей, которые если и узнают, а узнают они обязательно, они всего в паре десятков метров от колледжа, то точно будут не на стороне бандитов. Во вторую очередь это отсутствие причин коих как таковых правда не было — разве что гормоны парней, что хотят сейчас подраться. — Быстрее, или зависли? Я по такой херне спец, — сегодня Слава прямо-таки преисполнен эмоциями, особенно негативными — у него даже на скулах появились красноватые пятна, а шея напряглась. Конечно, говорить так тихо и так злостно — это ещё уметь надо. Так и сорвать недолго. Обернувшись, он даже не забеспокоился по поводу того, что кто-то может напасть на него со спины, и сходу улыбнулся Мирону. — Дядь, живой? — сейчас Слава видел, что Мирон нервничал, молчал и, кажется, даже грустил, — Испугались шакалов? Странное ощущение неудовлетворенности пополнило парня по горло, он облизнул уже зажившие царапины на руках; он ощущал разницу между тем, что было в кабинете и только что. Мирон Славу так не боялся, и не сама идея того, что Мирон больше боится других, ставя их более высокое положение, а суть того, что теперь это измениться, утихомирила студента мгновенно. — Не смотрите так, они просто шутят, — замечая, что взгляд преподавателя стал куда более «преподавательским», Слава неосознанно опустил взгляд на светлые кроссовки, понимая, что пока что смысла становиться мягким и пушистым вновь нет, — Они вам и раньше угрожали, да? Не будут больше. Извините. Впервые он, кажется, извиняется за то, что помог. — Возьми, — протягивает Миром молоко, — Твоё. — Только если вы постоите и покурите со мной. — Вячеслав, ты вообще понимаешь, что ты говоришь? — Мирон же вытаскивает свой портсигар с красивым рисунком то ли лотоса, то ли ещё чего, достаёт предпоследнюю сигарету, а потом открывает новую пачку, — Оскорбил преподавателя, устроил конфликт и теперь просишь покурить? Мужчина смотрит с укором, но сигарету предлагает. — Не курю. — Больше предлагать не буду. — Правда, не курю, — Слава уже не злится и послушно смотрит на преподавателя, забрав наконец коробку молока, — Трубочку грызу если что. Рот занимаю, понимаете. Открывает трубочку, молоко, спокойно пьёт, а потом начинает говорить, не волнуясь, что маленькая трубочка может потеряться внутри напитка. — А я ещё хотел вас побухать пригласить, — чаша весов между хорошим, некурящим Славой и плохим пьющим, нашла идеальный баланс, на который Мирон только сделал очередную затяжку; руки, правда, предательский трясутся, — Девятое мая, туда сюда. — Этого не одобрят. У преподавателей свой корпоратив, без студентов. — Так он седьмого, или восьмого. — А у вас шестого. — А давайте девятого! Встретимся, посидим. Неунывающий парень пил молоко, радовался тому, что всё идёт гладко, и щурился от дыма, что почему-то сам в его сторону летел. — Плохая идея, звать своего преподавателя на праздник. — Друзей вам найду, или последите за нами, не скидывая. — Ты так уверен, что мне оно надо? — Можете и позже ответить, я против не буду, — кивает Слава, после чего закрывает крышкой коробку молока, а трубочку продолжает жевать, не останавливаясь; выглядит по-детский уморительно. — Не ешь что попало, —сделал замечание, когда увидел, что тот уже сгрыз пластик до сгиба, — Взрослый уже. — Не хуже сижек! Кстати, а вот что вы мне сделаете, если я ем их каждый день? — Не ешь. — Откуда вы знаете? Вдруг я жру пакеты там. — Ты у меня под дверью в обед сидишь, караулишь. Не помню, чтобы ты что-то вообще брал. — Вы бы поделились? — Ты хочешь отбить у меня обеды? В таком настрое, скорее нейтральном, чем враждебном, они оба вернулись в кабинет, удивились времени, что близилось к пятому часу, и скоро разошлись. Слава, как отстающий, получил повторное задание о социальном поведении дельфинов, на этот раз с надстрочным переводом — ему в любом случае надо сдать это задание. Если кто хочет знать, то делал он его часа два, переводя каждое слово в особенном, не гугловском переводчике, разбираясь в фактах и одновременно опровергая их, пока грыз зубочистку или ещё что. Кто вообще решил, что дельфины — самые умные существа? Смотря тогда на Луну, он не мог поверить, что существует кто-то умнее. Но дни всё равно проходили, всё так же неумолимо, как и раньше, только немного веселее. С каждым днем становилось всё теплее, получалось выходить на улицу всё чаще, а дополнительные по английскому он трижды посещал исправно, после того дня даже слишком послушно, чем заработал ещё более кристальную репутацию. А вот в четверг седьмого мая, под влиянием праздника, он опоздал; а ведь говорил уже по этому поводу, стоит ли вообще приходить в праздник, и даже договорился — дел никаких не было. Слава опаздывал на минут двадцать, бежал так же быстро, как и впервые — да кто знал, что его заставят задержаться дома для встречи с гостями, что мама позвала для чего-то днём, а не вечером? Сбежал со стола от разговоров только после того, как его тётя, добрейшая женщина, поддержала его желание изучать английский — хотя бы часть её. Так и угнал на скутере в футболке, успев накинуть только домашнюю черную олимпийку с высоким воротом как из девяностых. Пробегая по этажам, он встречает все ту же Елену Евгеньевну, что, как не казалось Славе раньше, в самом деле хорошеет с каждым днём; все его догадки подтвердились, и он уже ждал, когда та заменит свою бижутерию золотом. — Здравствуйте! Вы сегодня славно выглядите, — улыбается, лишь на пару секунд приостанавливается посмотреть на неё да получить ответ, и бежит дальше, прямо на шестой. — Я прибыл, —говорит шумно, забывая постучаться в открытую дверь, — Задержался. Не смог ответить походу. — Здравствуй, Вячеслав. Не страшно. Проходи. Кивнув в ответ, Слава сел за парту, выкинул олимпийку на соседнюю парту, и достал бумаги, очередное задание, только теперь не про дельфинов; принялся читать, разбирать, выходить к доске и что-то рисовать на ней. — Смотрите, я вот написал принципы, — на доске записал пару, — Так почему я не могу перевести всё это на ты? Тут же вот, «ты» написано. Тыкает в бумажку, на которой преподаватель уже красной ручкой поставил тройку. Получает ответ, дует щёки и сидит дальше; теперь уже слушает сам. Он все так же плохо разбирался в английском, однако теперь мог читать и понимать слова. — Вот видите, я смог! —смотря на зачеркнутую тройку, поверх которой была четыре, он улыбался. Словно бы ему сам президент её поставил, — Теперь вы подумаете прийти отметить со мной девятое мая? Суббота, и корпоратив у вас на три дня точно не затянется. — Зачем мне находиться с вами, студентами, в одном доме? — Общаться, — радостно говорит Слава, — Там будет мало людей. Я запрещу фоткать, мобилы поотбираю! —Хорошо, но я правда не могу ответить тебе сейчас, Слава. — Я вам адрес отправлю, — говорит, словно бы тот уже согласился, и хитро так смотрит и улыбается, — У вас же сегодня корпоратив? — Да, — кивает мужчина, поправляя очки, — В шесть. — Пойдёте? — Конечно пойду. — А ко мне почему не хотите? — Вячеслав, я, кстати, давно тебя хотел спросить, — переводит тему, и парень на это реагирует, — Ты ведь играешь в видео игры на английском, слушаешь музыку? — Ага. Не особо понимая, к чему клонит Мирон, он встаёт с места, думая, что пора отдать свои листы на проверку. — Ты хорошо понимаешь текст, и когда я говорю с акцентом. Может, тебе будет легче учиться слушая, а не записывая? — Музыку я не понимаю, хотя слушаю, в играх субтитры, так что я скорее стану геймером дрочером. — Где тогда ты слышишь английскую речь? — Я вас просто хорошо понимаю, любовь это! Точно. Слава берет бумаги, на которых уже готовы все переписанные с доски предложения, несёт преподавателю на стол, и останавливается прямо перед ним; заглядывает в тетрадь, что держит преподаватель, а потом садиться за его место. — Ты не туда сел. — В порно без субтитров, — делает гениальное умозаключение, и улыбается, смотря на тетради; все равно Слава не особо хочет знать, что там написано, — Но я немецкое люблю больше. — Это стереотип, — усмехается Мирон, а потом с поставленным серьезным голосом заявляет, — Frau, Sie müssen den Kran reparieren. — Вы знаете немецкий? Да оно реально лучше, пусть хоть с садовниками. — Ja, beeil dich, Slava! — обычным уже голосом говорит, и продолжает что-то обводить в тетради, что и так уже вся в красной ручке. Даже не заметил высказывание студента. — Nicht aufhören. Тихо говорит Слава с странным акцентом, видимо, по памяти, хватается крепко рукой под коленкой у Мирона, от чего последний чувствует дрожь в ногах, знает, что коленки подкосятся, если тот сильнее надавит. — L-loslassen, ты, отпусти. Послушно убирает руку, переводит взгляд в сторону двери, а потом смекает, что к чему, и просто хлопает по бедру. — Я недавно думал про тот раз, когда я на вас накричал, — он спокойно проводит рукой по ноге мужчины, разглаживает складки на сгибах темных джинс, — Подойдите ближе. Не ясно, кто из них дрогнул — колени Мирона или Слава, не ожидающий, что тот правда подойдёт ближе, встанет перед ним, не беспокоясь за неудобный угол стола. — Сказал тогда, что ваше лицо меня заебало, — убирая ниточки и пылинки с джинс, он плавно перемещал руку выше, — На самом деле я бы вас выебал. — Вячеслав, — мужчина чувствует, что этот разговор не будет таким же, как и тогда, — Я говорил вам, что нужно выпускать пар вовремя. — Да. Как вы и советовали — полным лексиконом. — Не в этом ключе, — мужчина скрещивает руки на груди, — Перестаньте. — Нет. Кажется, парень вновь вышел из себя; Карелина правда было очень легко вывести. Он так много говорил, соглашался и радовался, что в любой момент мог начать поливать грязью или начать конфликт как в беседке, не боясь ни за свое тело, ни за то, что может с ним произойти впоследствии. Такие моменты Мирон уже знал, слышал и даже узнавал истории от преподавателей, что хоть и считали его хорошим мальчиком, но знали, что его легко разозлить. То же чувствовалось в тот день, когда он чуть не избил ребят — но тогда все казалось куда более контролируемым. — Я не буду молчать. И не перестану. Рука Карелина сжимается на бедре, чувствует ответное напряжение, и он пальцами обласкивает под коленкой, чуть выше. — И лицо ваше, повторюсь, красивое, — вторая рука же хватается за локоть Мирона, заставляя того отпустить руки вниз, — Я бы изучил. Дотронулся до губ, поцеловал. Когда думаете, вы их выпячиваете. Хочется их покусать. Одну руку он ставит на стол локтем и подпирает щёку; так удобнее смотреть на Мирошку, на лицо его, на не заправленную рубашку. Второй рукой он спокойно, пятерней, давит мужчине на живот, и он послушно, не полностью садиться на свой же стол. — У вас красивые глаза. Но вы выглядите устало, — теперь свободная рука спускается с живота вниз, обходит сбоку, цепляется и чуть тянет ремень брюк под рубашкой, — Шея тоже. Зачем вы её закрываете пластырем? — Что? Мирон неосознанно касается рукой до пластыря на шее, что он день изо дня клеит каждое утро, закрашивает косметикой иногда. В это время проворная рука Славы перемещается на внутреннюю часть бедра, и сжимает мягкую плоть, тянет пальцами джинсовые складки вниз. — Покажите мне, — он и сейчас, когда смотрит снизу, видит края пластыря, что начал со временем отходить, — И я покажу вам, как удобно трахаться на столе. — Карелин, — Мирон напрягается, руками опирается сзади о стол, чувствуя, как теплые руки ласкают с внутренней стороны бедра, медленно пальцами надавливают, где сами того захотят, не позволяя себе лишнего. Мягкость там смущает и Слава видит, как напрягаются ноги; но Мирон почему-то молчит, даже не отказывается. Крепче хватается за бедро, встаёт с места, и кладёт вторую руку на другое, контролируя; не давая Мирону слезть со стола, даже заставляя сесть ещё дальше, прямо на тетради. — Хотите что-то сказать? — Убери руки. Говори, сколько хочешь, но убери свои руки. Улыбается парень сладко, смотрит открыто своими голубыми глазами, встаёт между ног преподавателя, поднимает руки в жесте «сдаюсь» и подходит ближе, раздвигая тем самым ноги Мирона. — Готово. Моя очередь, — Слава смотрит сверху вниз буквально, потом наклоняет голову в бок, как может, напоминая милый жест, — Повторите. Не замечая ничего такого в этом жесте, довольно знаменитом, он повторяет, и выдыхает, прикрыв глаза — он не знает, что может взбрести в голову этому парню. Чувствуя, как тот нарушает все границы, давит своим телом, касается руками его, мужчина все-таки не выдерживает. — Слава Карелин! — громче говорит, обеими руками держится за него, и отталкивает — после этого может нормально сесть, а потом и встать со стола, смотря куда-то вниз, чтобы аккуратно вывернуться от парня, что и без рук закрывал его, — Ты переходишь все страницы, грани, сядь на место, сейчас же. Теперь Вячеслав точно как послушный студент садится за первую парту, складывает руки, и смотрит на него так, словно бы и до этого слушался, и не понимает, что происходит. — Как ты можешь делать такое, —выдыхает наконец преподаватель, гладит пальцами пластырь на шее — он в самом деле отклеивался по краям — и смотрит на Карелина. Последний выглядит обыденно, — Ты осознаёшь, что только что сделал? — А что я сделал? Он выглядел невинно; смотрел голубыми глазками прямо в глаза и хлопал ресницами. Ругать его смысла не было, особенно сейчас, когда в самом Мироне, в его глазах заметно носится беспокойный огонёк, не понимающий, как на это нужно реагировать. Возбуждение было странное, скорее моральное, а не физическое, и это беспокоило. — Я проверю твою работу, а ты можешь идти. — У вас пластырь отклеивается, — говорит, и не слышит никого, кроме себя, даже встаёт с места, следя за тем, как на это реагирует преподаватель, — Давайте я вам помогу? — Чем? — Исчезну из этого кабинета по своему желанию, только! — он снова наклоняет голову в сторону, подходит к Мирону по чуть-чуть; последний уже чувствует, что согласился на это не подумав. — Мерзко, — говорит Мирон, чувствуя жаркое дыхание студента на шее, а потом вздрагивает всем телом, когда чувствует, что тот, ну точно зубами, прикусывает кожу, а потом неприятно тянет за край пластыря; очень неприятно отклеивается, медленно, — Слава, Слава. Говорит скорее осуждающе, если не предупреждающе. Находя равновесие в чужих руках, тепло сковывающих на спине и боках, он хватается одной рукой за руку Славы, а второй ладонью бьёт ему по плечу, пока тот не отрывается от пластыря. Теперь пластырь отошел и на краю закручивается, а Слава, посмотрев на это, и не обратив внимания на руки Мирона, только сильнее сжал его бока. —Красиво, —говорит тихо, и широко, надавливая облизывает шею, слизывая и часть краски, и попадая на прозрачный слой клея, покрывающий красную кожу под пластырем с какими-то цифрами. — Заканчивай. Уже без напора говорит Фёдоров, полностью переходя на «ты» и отпуская Славу из своих рук. Он чувствует, как мерзко на душе, и как отдаёт теплом место, где прошёлся язык. Даже места, где Слава держал его, на спине и боках, начали одновременно наливаться свинцом и ныть, а причина всего этого без улыбки отстраняется. Разочаровался, наверное. Парень сразу собирает бумаги, сворачивает в трубку, ибо пришел так, с одним файлом на всё, хватает олимпийку с парты, и громко, как кажется преподавателю, дышит. — До свидания, — он накидывает на плечо мужчины свою олимпийку и выходит из кабинета, все с таким же спокойным видом. Видимо, весь интерес для него составлял этот пластырь, закрывающий татуировку — о ней знают многие преподаватели, а скрывает он её для того, чтобы дети не восприняли это как зеленый свет. Один всё равно попер на красный. — Эгоист, — говорит мужчина громко, раздражённо, и садится на стул, убирает олимпийку на стол. Он чувствует пульсацию на животе, теплоту на бедрах, и легкое возбуждение — как глоток свежего воздуха. От него у Мирона к горлу подступает тошнота, обволакивающая слизь — ему эти ощущения неприятны. Скорее всего, подходя к окну, он хотел именно подышать, но невольно начал смотреть на Карелина, что в одной футболке садится на скутер; по воздуху ощущается, что там холодно, и олимпийку хочется кинуть ему в след; не из злости, а из желания поддержать его, как подростка. Мирону тоже было непонятно, почему именно так. Почему не простым матом, почему не криком, почему таким грязным шепотом и зачем этому ребенку оно нужно — нет ответа. И все предположения теряются с каждой минутой прямо по дороге к зеркалу, у него же он потерял сам смысл. В зеркале на него смотрел, как он обычно говорит, красавчик. Слегка замученный, усталый, с отлипшим пластырем и красным пятном рядом — даже не верится сначала, что это не опрометчиво поставленный засос. — Наглец, нигилист, непослушный ребенок, — отдирая пластырь до конца — дело это очень неприятное — он отмывает кусочки уже грязного клея, задумчиво проводит по шее. И кто в последний раз так делал? За все тридцать пять он пережил много, а сейчас как впал в ностальгию, во времена, когда учился. Начало встречи с коллегами в каком-то кафе через два часа, еле хватит на то, чтобы заехать домой и собраться; но он едет, платит в такси удивительно мало, как ему казалось, и уже к половине седьмого переходит порог кафе, здоровается с менеджером, вышагивает ровно, словно бы и не праздник. Людей ещё мало, и ему тоже. Так проходит пару часов, пока все собираются, говорят тосты, читают какие-то стихи и просто пьют, пьют, пьют. Пьют сразу водку, гуляют на полную, преисполненные чем-то вроде безысходности с вдохновением. Мало кто соглашается на танцы, кроме пары активных женщин, что также активно пили, были и спокойнее. Многие просто снимали себе в социальные сети — коллектив был достаточно молодым, чтобы позволить это. Мирон сам не понимал, почему сидел спокойно, только танцевал когда надо, и болтал с мужским — небольшим — коллективом из четырех человек. Младшему, не считая Мирона, было за полтинник, а старшему возможно девяносто. Но общение с ними было милое, особенно по поводу того, как девушки старались им угодить — или же празднику, но красивые имбирные пряники в виде танков и деревянные значки были реально хорошими. Памятными. — Мирош, — его зовет стоящий в стороне мужчина, трудовик, — Телефон твой. Отвлекаясь от танцев, он кивает девушкам, что явно расстроены уходом Мирона, и подбегает резво к столу; и правда, пропущенный. Увидев знакомое «Слава Карелин ИС» он лишь выдохнул, сказал ему тихо спасибо, и решил сесть на место, не думая перезванивать. Только тот явно упорней, и звонит сам, будто слышит мысли преподавателя. Принимая звонок, он прикладывает телефон к уху, делает громче. — Мирон слушает, — не слыша ответа, ставит на динамик, и повторяет. — Попался, Мирошка, — громкий голос услышали даже сидящие рядом коллеги, и Мирон вынужденно встал с места и отошёл дальше, извинившись, — Чего, празднуешь с молодыми учительницами? Небось ещё наелся. — Вячеслав, что за манеры. Я занят. — Стоять! Не скидывай! — он решает послушать его ещё немного, — Я видел вы там танцуете, водку пьёте?! Перекрикивая музыку, Карелин только радовал, явно не думая, что на деле это очень глупо выглядит. — Да. Всё? — Нет, а Елена Евгенна пила? — Что за личные вопросы, тебе нечем заняться? Позвони позже. Сбрасывая таки из-за глупости ситуации и того, что эта сама «Елена Евгенна» проходила с группой выпивших мимо. Смотря на танцпол, уже пустоватый, он переводит взгляд на столы. Там куда более скучно, и он, с видом разговаривающего, уходит на улицу покурить. Если так подумать, в последнее время он курит чаще, чем обычно, это будет уже вторая за день. Но отказать себе и коллективу не может. — Как вы? — Ой, прекрасно. Хорошо веселиться, если много не есть и не пить, — женщина улыбается, — А вы? Не привыкли, наверное. — Много не пью, —уточняет. — Вам статус словно не позволяет, — смеётся женщина, поправляет длинные блондинистые волосы и бросает окурок в мусор, — Тут все свои, не беспокойтесь. Я пойду, пока все не уснули без меня. — Давайте. Слова о компании его задели; возможно, он и вправду зря им не доверяет, жмется, думая, что может перепить. Может, новые знакомства на пользу пойдут — так говорил Ваня раньше. О том, что любое общение начинается с доверия. Вспомнив Ваню, он сходу вытащил мобильник, чтобы написать ему о коллегах, но взгляд цепляется за гору сообщений от Славы. Его невозможно игнорировать.

«связь что ли крашнулась» «ау» «Мирон» «МИРОН ЯНОВИЧ» «ВЫ СКИНУЛИ ДА» «СПРОСИТЕ ЕЛЕН Е» «пожалуйста» «НУ ЭТО ВАЖНО» «ЕЙ НЕЛЬЗЯ ПИТЬ» «ФЁДОРОВ МИРОН ЯНОВИЧЬ» «ОНА БЕРЕМЕННА ЕЙ НЕЛЬЗЯ Я ЭТОГО НЕ ГОВОРИЛ» «ПОЖЛЦЙСТА»

— Быть не может, — он сразу мысленно представил эту женщину, но, если честно, не представляет. Просто не знает как именно она выглядит. Сходу бросив телефон в карман, он бежит в зал, ищет там её, но в итоге обращается к трудовику, что спокойно сидит и пьёт без остановки уже третий час. — Вы не видели Елену Евгеньевну? Тот посмотрел на него с удивлением, — Так вон она. Показывая в сторону, где стояла та курящая женщина и ещё одна с каре, он сразу побежал туда, только со временем, как расстояние начинало сокращаться, он начал замедляться, думая, что сказать. Он ведь даже не знает, кто из них кто. — О, Мирон Янович! — очень доброжелательно кивнула ему девушка, понимая, что то идёт именно к ним, — Чего вы мнётесь? Как не родной. — Если честно, — начал он с легкой улыбкой, — Я хотел узнать ваше имя. — Марина Игорьевна, — девушки, скорее женщины смеются, но относятся к этому с пониманием, всех так сразу запомнить ни у кого не получиться, как бы ты этого не хотел, — И Елена Евгеньевна, она преподаёт экономику. Я, помните наверное, право. — Да, конечно. Он протягивает девушкам руки, каждой целует — на корпоративе так можно — и скоро, молчаливо, обращает внимание на женщину, о которой сказал Слава. Если честно, по ней так сходу и не скажешь — женщина она в самом деле лет тридцати, немного в весе, а в костюме и незаметно всего этого вовсе. — Что вы пьёте? — не зная, правильно ли он поступает, спрашивая её так на чистоту, но бокал, кажется, с шампанским. — Ой, это вино, — он кивает в сторону одного из столов, — Вам за стол, мужчинам, наверное только водку поставили. Подходите, если что! Это все официанты так. — Да нет, просто, — он как-то собрал в замок руки за спиной, потом кивнул ей, и та сходу поняла, что нужно поговорить наедине, — Спасибо. Отойдя в сторону каменной арки, буквально на пару метров, он смотрит по сторонам и немного наклоняется, чтобы перебить музыку. — Вы в положении? Ничего страшного? Тут так много выпивают, на вас не давят с этим? Женщина заметно смутилась. — Как вы узнали? — Не могу сказать. — Вы что, следили за мной? Или это так заметно? Скажите правду, Мирон! Об этом никто не знает, — она явно не хочет доверять, и не будет, если тот попробует соврать. У любого преподавателя есть сноровка и своя особая интуиция; они слишком легко распознают ложь, и тут ему не остаётся ничего, кроме как сдать Славу. — Только по секрету, — говорит он с какой-то неуверенностью, словно бы он рассказывает не маленький секрет Славы, а целую группировку рассекречивает, — Мне Карелин сказал, просил смотреть, чтобы вы не пили. Не знаю, откуда он, но я понимаю! Это эгоистично конечно, ограничивать вас, но я не мог отказать. Он выносит ладони вперёд, показывая, что не хочет врать ей, и даже немного горбиться, чтобы казаться ниже перед совсем низкой женщиной. — Ясно, — говорит она с каким-то спокойствием, словно бы её отпустило, — Этот мальчик очень проницательный, я и не удивлена. — Проницательный? Такие слова рассмешили Мирона. — Да. А он вам доверяет, я так смотрю. Он, кажется, узнал об этом даже раньше меня, — она как-то неожиданно мягко касается своей шелковой рубашки у живота, сейчас, когда Мирон знает про это, замечает, что он правда округлый, но старается не пялиться без спросу, — Все как я ношу ребенка под сердцем, он начал так беспокоиться. Носит мои папки, делает комплименты, даже тюльпан подарил, представляете? А я через неделю узнала. — Хотите сказать, что уверены в его проницательности настолько? — а ведь эта женщина только что за это знание готова была Мирона разорвать, если верить блеску глаз; она либо сильно любит Славу, либо он и предположить не может, что такого произошло, что её настроение так изменилось. — Конечно! Так и в прошлом году было. Все знали, что у преподавателя по обмену скоро будет ребенок, а он помогал ей так, словно бы своего ждал. Он по натуре чувственный, — у Фёдорова было такое ощущение, что они о разных людях говорят. — Вы правда о Карелине говорите? — О Славе, он парень умный, иногда, правда, словно бы в животное превращается, — тут Мирон выдохнул спокойно — точно об одном и том же человеке говорят, — Но это в хорошем смысле. Он, может, вспыльчив, но умный парень. Он же к вам на английский ходит, что я вам все объясняю! — Много не знал о нём, — как-то даже смущенно кивает, — Он очень упорный парень. А вы не знаете, они группой своей не думают отмечать девятое мая? — Нет, в этом году они только в кабинете тихо сидели, — задумчиво отпивая от вина, Елена зачесывает пряди за ухо, — Он вас звал? Женщина хитро заулыбалась, и слабо сложила руки крестом. — Так он наврал мне, — тихо говорит, и видит, как вновь недовольно выглядит Елена, — Всё в порядке, я понимаю эти шутки. — Да нет же, Мирон Янович, — она выдыхает, тянет его за край рукава рубашки, — У Славы девятого день рождения. Дальше она сама его отпускает и прощается с ним, не желая отвечать на вопросы; на деле она хотела столько всего рассказать Мирону про Славу, про то, как важно на самом деле общение со студентом и как хорош то оказывается новый преподаватель, раз он его на день рождения зовет. Но решает промолчать — она и сама видела, что у преподавателя есть какие-то проблемы с доверием. Как с студентами, хотя это считается нормальным, так и с преподавателями. Не одна она заметила, что он за месяц мало того что имена плохо запомнил, так ещё и на контакт с мужчинами не шёл. Ни разу. — Маринка, — театрально вздыхает, подходя к коллеге скорее как к подруге, — Что скажешь про новенького? То ли желая выговориться, то ли просто посплетничать, она сразу убирает стакан с наполовину выпитым вином, и садится за ажурный стул. — А что, он тебе нравится? — Нет, у меня есть ухажёр, ты же знаешь, — как-то загадочно говоря, она смотрит на подругу ожидая ответа. — Мужчина с хорошими манерами. Учился за границей. Каждый день приезжает на такси. Что ещё сказать? — Мне вот, кажется, трудовик даже приятней будет. — Да думаешь? Привыкнет он к нам, — она подливает вина, но подруга отрицательно кивает, — Если так, по секрету, то он какой-то, мягкий, что ли. — Да он так кричал на студентов, на нашу Лариску, черствый. — Просто закрытый, а раскрывать некому. Тяжело выдохнув, Ленка укладывает в тарелку разной еды, и улыбчиво смотрит в сторону стола, где отдельно сидели мужчины всего коллектива. Кажется, её от счастья уже тянет танцевать — есть кому раскалывать этот орех. — Он постарается, — говорит Лена совсем радостно, словно бы только что открыла для себя какой-то секрет. — Ты рыбе радуешься, или выпила много? — Ну тебя. Ничего не понимаешь, — они обе смеются, и не замечают, как атмосфера становится более коллективной; к последним часам всегда так. Даже Мирон — злая закрытая зараза, по принципу трех букв как со Славой на «н» — начал общаться с людьми. Он в самом деле закрытым только казался, в этом убедился каждый, что в этот вечер смог с ним поговорить после десятого часа; никакого супер эго, что от него ожидали, ничего — простой мужчина, со своими интересами и особыми манерами, привезенными как сувениры из-за рубежа. Даже сам Мирон в этот вечер думал, что, вот он. Как на ладони у всех, ничего не скрывает. И почему к нему так Слава прицепился?

«Узнали??????» «Или вы пьёте» «и без меня!» «а я вас бесплатно зову, а вы выбрали стариков!!!» «Я НЕ ПРОТИВ КОНЕЧНО все преподы классные» «Но это не по православному МИРОН» «ЯНОВИЧ»

Даже сейчас писал, кажется, от скуки. Иначе не ясно, зачем ещё он отвлекает от общения с коллективом таким невежественным способом. «Узнал. Ещё не девятое число, Слава»

«Я ЗАРАНЕЕ» «ДЕСЯТОГО ОТВЕТИТЕ ЕЩЁ»

«Адрес ты так и не отправил»

«адрес?» «шутите да?»

«Мне не зря Елена Е. сказала, что вы 9 не отмечаете» «Мог бы сказать, что это шутка.»

«НЕТ» «ПОДОЖДИТЕ я ещё смотрю» «как она?» «/какая-то улица, какой-то дом/»

«Не шучу»

«ВЫ ПРИДЁТЕ?» «ПРИХОДИТЕ я сейчас поеду смотреть, но кажется пойдёт» «Я сказал про телефоны никто не узнает»

«Не надо» Закрывая чат с Славой, он не обращает внимания на то, что тот уже написал ещё несколько, и смотрит на другие чаты. Пусто, но улыбаться хочется, даже звук уведомлений не хочется отключать. Просто для того, чтобы знать, что Мирон пока ещё кому-то нужен.

«Мир, вылез из своей депрессухи?»

Отвечает один из не записанных контактов на фотографию, отправленную Мироном. На ней он с коллегами, улыбается и пьёт из бокала пиво. Отвечать не хочется. Остальные две сообщения получатели так и не получили; Дарио наверняка спит, а Саша есть Саша. — Я домой, давайте, всех с праздником, — первым сдаётся мужчина, видимо, женатый, и долго собирается; на самое ли подходящее время для того, чтобы уйти по-английский? Если бы Мирон не успел пообщаться случайно с Леной, то точно бы так и сделал. Вызвал такси, и ушёл, сказав что покурить. Сейчас же он сам хочет подойти к ней, остальным женщинам, коих ну очень много, попрощаться с каждой — поддержать разговор, и уйти, получив такие же теплые слова, как и тот поддатый мужчина — а чем он хуже? Или лучше, но в голове картинка уже плохо складывается, видимо, из-за стопки водки и последующего вина. Пожелав каждой чего-то особенного, получив от многих поцелуи и объятья, он буквально вырывался от самого себя, отрывал от коллектива на воздух; он понял, что такое коллектив. — Спасибо, спасибо, — устало говорит, получая от кого-то пакет с конфетами со стола, и, кажется, фруктами, — Мне много не надо. — Да ты же один живёшь, — радостно говорит завуч, очень активная, жилистая женщина постарше него, — Не стесняйся, всё, у тебя машина приехала. Целует его в щеку, словно бы он ей брат, а не простой коллега, и с улыбкой на тонких губах говорит последние пожелания; чудо ведь, а не женщина. Столько фруктов, и все Мирону. Такой доброты он не видел уже давно, и не чувствовал, чтобы его так любили — не горячо, но по-родному. Укладывая сначала пакет, а потом уже садясь в машину сам, он говорит адрес и, к счастью, едет в тишине, пока не начинаются частные дома. — А вы не знаете, где находится, — он вытаскивает телефон и находит сообщение с адресом, что отправил Слава, показывает водителю, — Далеко? — Да это же две улицы от вашего, — мужчина отворачивается от телефона, — Вы не местный, не знаете. Где вы живёте и дальше начинаются гостевые дома, в них только по праздникам кто-то живёт, арендует. — А я думал, почему ни разу соседей не видел, — усмехается Мирон, и позже забивает этот адрес в скаченном на телефон навигаторе, что бы посмотреть фотографии дома. Высокий, полностью деревянный, с большой мансардой вместо второго этажа, и садом, беседкой. Точно не жилой. Первый этаж с баней и бассейном, большой кухней и огромным столом, две ванные комнаты и большая гостиная, совмещенная с кухней. Второй этаж с бильярдом и кучей диванов — нет ни одной отдельной комнаты, видимо, план владельцев для того, чтобы никто ничего лишнего не натворил — такой можно и студентам давать снимать. Сам же Мирон жил в похожем, но поменьше. Даже сейчас, открывая калитку, он понимает, что его бетонный забор — настоящая фигня, по сравнению с тем трехэтажным из кирпичей. А он то нравился ему, хоть и был этот участок всего пять соток, где половину занимает дом. Большая парковка, медленно зеленеющий сад состоящий из травы, деревьев и кустов. Огромные окна и дверь — если честно, немного слишком, но он к такой жизни привык. Сразу за дверью, слева зеркальный шкаф, справа кладовая под лестницей. Впереди ещё одна дверь, где небольшой сад, чуть дальше слева — он сразу идёт туда и кидает на столешницу ключи и прочее — большая кухня студия с стульями для бара у столешниц вместо стола, что стоял в качестве тумбы у большого дивана перед телевизором на стене. Когда он в последний раз смотрел телевизор? Справа лестница, но сейчас Мирону нужна ванная — больше всего ему нравится то, что и в ней есть окно — а рядом то ли подсобка, то ли что, но там стоял бойлер. У дверей ещё огромный шкаф с книгами и сервизом, два кресла — зачем столько, он не понимал, но пользовался. Умывшись, он кинул в стирку почти всю одежду, и начал подниматься по не особо крутой лестнице, на мансарду. Там стояла кровать, шкаф, стол — очень пусто, но красиво. На этом его дом заканчивался, но на одного места было выше крыши, тут, если захочется, и пять человек ужиться смогут. Если один будет спать в ванной. — Эй, золото, — обращается Мирон фигуре на своей кровати, — Без меня в моем доме хозяйничал? Он смотрел на беспорядок на столе, листы на полу и даже карандаши. Падая на кровать, даже не переодеваясь, он тянет руку к уже родному и теплому. — Раньше ты не был таким ласковым, — и проводит по золотистой шерстке, — Алтай. Этот вальяжный, золотой, но точно не рыжий, кот, ему передали вместе с домом. Как так можно было — он не знает, но ему сказали, что если захочет, то может его выгнать на улицу. Но Мирон ведь не изверг — хотя так сильно мало кого может полюбить, чтоб позволять спать на свой кровати и вообще жить рядом — оставил хозяина дома. Уход прошлых хозяев Алтая, кажется, даже не тронул. Он в первый же день начал доставать Мирона, с видом, словно бы так оно и надо было. «Только тех выгнал, а тут сразу новый» Читалось в наглых желтых глазах. Скоро кот, как ему и подобает, спустился с кровати, а потом и на первый этаж; как же будет без него там диван? — Эй, — Мирон пытался позвать кота обратно, не сразу понимая, что это навряд ли хоть что-то значит для пушистого, — Бросаешь? С улыбкой, он смотрит вслед, а потом отвлекается на телефон; на часах уже двенадцать, но сна ни в одном глазу. Он так и не погулял нормально, не оттанцевал, поэтому сходу встал с кровати, подошел к шкафу чтобы одень что-то домашнее, но отвлекся вновь на телефон. Спешить ведь правда некуда?

«тут барин конечно не пунктуалист» «не я понимаю что как бы я у него на девятое беру и по скидону» «НО ЧЕ ОПАЗДЫВАТЬ ТО» «Мир Янч я тут сейчас скурежусь»

«Ты тут?»

«нет там»

Сходу натягивая толстовку и какие-то шорты, видимо, летние, Мирон сразу находит в навигаторе последний забитый адрес, и спускается по лестнице так шумно, что Алтай пугливо дергает головой в сторону лестницы; мужчина же находит в стеклянном шкафу олимпийку, что он сегодня у Славы одолжил — правда позорно было стоять и ждать такси в этой олимпийке чужого размера — натягивает белые, как и всегда, кроссовки и выбегает из дома. Закрывает только калитку, сходу поворачивает на нужной улице — слава всему святому, что и там был асфальт, побитый, но намного лучше просто промятой засохшей грязи с камнями. «подожди» Пишет на ходу, потом поворачивает на нужной улице, и уже видит этот дом. Высокий, красивый, даже трехметровый забор его не скрывает. Хорошо, что на перекрестах стоят лампы, иначе Мирон точно бы уже разобрал себе колено на этой криво асфальтированной, прямо кусками, дороге. Не то, чтобы он очень спешил, но шел быстро, и дышал так же, от беспокойства и темноты. — Нету. Говорит сам себе, когда подходит ближе к высокому железному, расписанному цветами, забору черного цвета. Калитка прикрыта, рядом стоит серебристая машина, может даже соседская, а Славы нет. Соврал. Крутится в голове не особо лестные высказывания, точнее одно, но Мирон человек терпеливый, и, что важно, добродушный. На последнем легко нажиться, и на таким, как Славка, а самому Мирону, что садится на корточки у высокого забора, чуть поодаль от самого забора, иначе подумают, воришка какой, поджидает момент. На улице холодно, а мужчина, смотря своими зеленоватыми глазами в густое, как черная масляная краска, небо, накинул на себя олимпийку. Обратно идти всё равно он не очень хотел — там навязчиво шумит бойлер в комнате, дверь куда постоянно отпирается, и кот шуршит одним своим существованием. Нахер. Посидит, подышит, и уйдёт, не в силах обидеться на Славу — простого студента. Он же, правда, не мог в двенадцать ночи вдруг оказаться здесь, и задержаться на полчаса то. Ещё и без своего скутера, как же он сразу не заметил! — Нахал, — шумит сам себе, язык почему-то заплетается, от вина обычно такого не бывает, — Пойду, ладно. Мирон дрогнет, когда понимает, что рта не открывал, а звуки слышит. Он, кажется, на ночь глядя начал разговаривать со своим внутренним эго. Только на фоне слышались слова более отстраненные от темы, на которую Мирон думает. Что-то слышит про баню. Про мангал. Про машины, про газон, про лакировку дома. Только через тридцать секунд тишины он слышит, что голоса ещё ближе — да не глючит его, просто хочется отрубиться на свежем воздухе. Это были люди в доме, но знакомого голоса он не слышит — а всё равно смотрит в сторону калитки. Будет не очень смешно, если сейчас оттуда выйдут хозяева, без Славы, посмотрят на него и, назвав наркоманом, уедут. Так и происходит, почти так же. — Ой, — тихо говорит женщина, но особо не интересуется, и даже не говорит ничего, видимо, привыкла. — Ждёт, наверное, — спокойно говорит мужчина лет пятидесяти женщине, видимо, жене, и садит в машину. Они вместе кажутся людьми семейными, спокойными, и не привыкшими к ночным разъездам. Так на серебряной — да он правда не знает, что это, явно не мерс и всё на этом — и уезжают. Мирон только через минут пять отходит — словно бы он только что стоял и курил свой мозг вместо сигареты, ну три то в день явно ему нельзя, он уже давно хочет бросить, а так, кажется, вернется к привычному «пол пачки и плюс минус десять» где минус невозможен. — Да бляха! Потерпишь, мне сейчас ещё телефона в руки не хватало. Слышится громкий голос в стороне. —Ну я так блять ворота раскрою, хер с этой ржавой, — говорит низкий голос, — Слышь, Вань, нахер иди, сам ты баба, посмотрим ещё кто кого. Борьбу там на траве устроить вообще круто будет. Бедолага калитка открывается, потом закрывается, только уже быстрее, и Мирон видит, точно не призрака, а Славу, но удивляется так же. Почему у него солнцезащитные очки, не понятно, но увидел он Мирона сразу как вытащил ключ и начал разворачиваться. Выглядел парень хорошо, в теплой, как кажется, рыжей кофте и джинсах, казался чуть старше, не смотри на яркий образ. —Охуеть, — Карелин кидает ключи в карман, вынимает наушники и, достав телефон, где слышится чужой громкий голос, говорит, — Перезвоню. Где-то на фоне слышится что-то вроде «завтра ты будешь брать или нет» и Слава сам сбрасывает, убирает всё в карман, после идёт на встречу, думая о чем-то. — Спишь на ходу? — спрашивает Мирон, и на встречу не идёт, сует руки в карманы шорт, — Здравствуй, Карелин. Как тебе дом? — А вам понравилась моя олимпийка? Когда он говорит тихо, голос кажется глухим, но Мирон прекрасно все слышит. — Дом феерический, — меняет тему, а потом получает эту же олимпийку себе на плечо, в той же манере, что и предлагал сегодня, — Хотите посмотреть? Мне сразу ключ дали, можем зайти. Там бильярд, и баня бомбезная! — Верю, но заходить не буду. Видно, что он немного унывает, когда слышит это, но вида не подаёт, натягивает на себя олимпийку, прямо поверх плотной кофты, не думая, что рукава задерутся. — Решили не идти? Ну и ладно. Мы столько заснять на память сможем, потом завидовать будете. А вы чего, прямо так приехали? Шорты зачёт, и носки по моде, я оценил. — Прямо так. Они шагали в одну сторону, Мирон знал, что Славе, чтобы уехать, нужно будет пройти по улице где стоит его дом, ибо та центральная. Тот и вправду скоро заказывает такси оттуда, Мирон даже сам говорит, откуда надо, и Слава за этим жестом не замечает ничего, даже точно выбранного дома. — Как там корпорат? Унылый наверное. — Очень хорошо было, все ещё на устах мёд, не знаю, разъехались там все уже или нет. — Серьёзно? Чтоб вы и пили водку, — говорит подозрительно спокойно, без эмоций, — А я уже в списке написал мартини и вина, подстроиться хотел. А вас вон, трудовик водкой развёл! — Не правда. Я из приличия к коллективу. — А я? — Что? — они доходят до туда, куда должно приехать такси, и останавливаются. — Почему это «приличие» на меня не распространяется? Я студент, субординация, я слышал. Но от души же предложил, можно без всяких, никто не скажет и не сфоткает. Нужно будет — всех гостей что у нас учатся, из списка вычеркну, — вновь Слава становиться серьёзным, но Мирон, смотря на него, не сразу понимает, что именно испытывает парень, и голос у него звучит подозрительно мягко, не так решительно, — Да, и Диму с Андреем, раз вы так недоверчивы. С ними я могу всегда поговорить, а с вами так просто и не увидишься. Ходите на корпоративы, едите в кабинете, даже закрываете на перемену! Это херово получается, если честно. Не похоже, чтобы Слава злился. Мирон, всё ещё в не совсем трезвом состоянии, снимает с парня очки, чтобы убедиться. И он прав. Не злиться, а спрашивает. Смотрит растерянно, а надбровные дуги закрывают светлые глаза, бросая на них острую тень, почти до носа. — Скажите, а я вам вообще не нравлюсь? — Нет. Отвечает сразу, и смотрит на Славу без всяких рамок, с вызовом. Как говорит, что, черт возьми, ему правда плевать на Славу как на человека. — Не могу себе позволить даже сейчас, — говорит Мирон серьезно, формулирует в голове какое-то заумное предложение, пихает в руки парня его же солнцезащитные очки, и ответа дать не может. Сам он не знает, что ляпнул — просто вспомнил, что он не может примерить очки, поэтому примеряет глаза Славы на себе, — У нас большая разница в возрасте, не только работа. Получается необычайно красиво. — Да какого черта, тут даже домов жилых рядом нет, а вы опять пытаетесь какую-то этику впихнуть, да это, блять, возмутительно! У вас в голове не мозг, а коробка, которую как не верти, одного цвета нихера не будет! — Да заткнись уже, — выдыхает Мирон спокойно, смотря на возмущенного Славу. Голова то может и не болит, но так умело сотрясать целый район это ещё надо постараться, — Тебе правда надо столько болтать? И, как смертный приговор, Слава правда умолкает. Рот не закрывает — видимо, всё ещё хочет что-то сказать, а Фёдоров просто смотрит мельком, и удивляется. У Славы даже губы уже розоватые от того, что он так часто болтает, а может часто облизывает и те трескаются — распространённая привычка. Не доведёт ведь ни до чего хорошего. Но Слава, как гора, медленно нагибается в сторону Мирона, и свет теперь на его лицо почему-то не попадает, и темно, будто тот фонарь неожиданно сломался. Слава тянется за поцелуем. Медленно тянет руки к локтям, потом и спине, уже скорее просто Мирона, а не преподавателя, так же медленно, точно осознанно прикасается теплыми губами и давит; очень медленно растягивает губы в легкой улыбке и языком проходится по кончикам чужих зубов, давит ещё, ожидая, что сможет получить ответ на поцелуй. Мирон закрыл глаза, обратно закрыл рот, прикусывая чужой язык, а руки просто сжал в кулаки — он не сдастся так просто этому ребенку, он не хочет такой любви — чтобы все как в романе, а потом куча проблем. Но Слава, именно как подросток, а не парень, давит ещё, кусает в ответ нижнюю губу, настойчивее давит руками на мужчину; он медлительный, но терпеть не хочет. С каждой секундой он становится серьёзнее, и только в ответ ему наконец разжимают зубы и дают лениво повозить языками, так он отстраняется. Не то. Мужчина открывает глаза, смотрит спокойно на Славу, кажется, словно бы он в эти мгновения скорее спал, чем целовался, и видит, как без звука цедит «сука» парень, и руки свои перемещает куда-то на грудь мужчины. Не оттолкнёт, а схватит на ткань толстовки, насильно притянет выше, вновь начнет целовать, и на этот раз Слава будет умнее. Не с девочкой же сосется. Его дыхание сбитое, но хватает на то, чтобы прижаться вновь и получить на этот раз чуть больше. Он понял, принялся пересчитывать чужие зубы, прихватывать язык своими зубами и давить на губы — всё, что он только мог вложить в этот поцелуй, он вложил. — Скажите, что не понравилось, и я вам вмажу, — раззадорено говорит, вытирает рукавом губы — уже малиновые, красные — и смотрит сверху вниз, с возбуждением. — Смотри, — Мирон чуть приоткрывает глаза, кивает слабо, ещё раз, пока Слава послушно не пригинается ниже. Ему не нужно ничего делать руками, он сам льнёт к чужим губам, что только что настойчиво его пытали, и сам начинает поцелуй. На этот раз получается лучше, намного лучше, и Слава ощущал как медленно заканчивается кислород и робел под ощущением возбуждения, что теплым комом накатывало прямо в паху; этот поцелуй не был пошлым, не таким, как хотел Слава, он был тягучим, без стуков зубами и прикусов. Он смотрел на пушистые, не черные, как казалось, ресницы Мирона Яновича, что подрагивали в особо чувственных моментах, когда они буквально играли кончиками языков, и не следил за тем, что происходит. Просто целовал, отвечал на безупречную технику неумело, с присущей ему страстью, и сжимал в пальцах ткань чужой толстовки; Его член не просто заинтересован, он уже стоит, пока ещё с сладким желанием не касаться его и продолжать. Они заканчивали поцелуй долго, легкими поцелуями, простыми прикосновениями губ в губы, иногда мимо, но Слава тщательно следил за тем, куда он целует, и отрывался не столько от губ, сколько от самого Мирона. — Хватит, — он отстраняется так, словно бы это для него ничего не значило, — Ты долго держался. Говоря то ли про поцелуй, то ли про самого Славу и его желание это сделать, Мирон все так же, чуть приоткрыв глаза, смотрел куда-то в грудь Славе, и только через пару секунд рукой уперся в его живот, что бы выдержать дистанцию. — Бля, встал, —говорит без задней мысли Карелин, и не знает, куда девать руки. Они не хотят в карманы, они хотят к Мирону, к его плечам, шее, спине, да к чему угодно, только поближе, — Подождите. Он подходит ближе, обнимает Мирона, словно бы, вот, всё, смотрите, чего вы добились. Выбили из парня дух и он сейчас отрубиться, пока носом упирается в ваше плечо! И мужчина стоит, не чувствует никакой неприязни от Славы и его стояка, просто знает, что иногда так и надо — постоять. Только жар от Славы исходит необычный; не просто тепло, и непривычная солнечная харизма, которая иногда Мирона душит. Что-то скорее горячее исходит от его тела, и скоро он чует, что Карелин, не думая, кажется, вообще, спускает руки с поясницы и обоими уверенно жмёт задницу Мирона. — А ну-ка соберись! Ты чего такой нежный! Говорит Слава громко, а руки с интересом изучают ягодицы через не особо плотную ткань, сжимают немного, где чувствуют мягкую плоть, и тянут выше, от чего Мирон невольно встаёт на носочки и упирается в Славу плечами. Теперь он точно ощущает, что от парня несёт летом — как стогом сена, в котором можно утонуть, и не задумываться, что сухая трава может расцарапать кожу. — Да ты совсем? Безумец, — толкает его в грудь ладонями, и тот разжимает руки, медленно скользит жаркими ладонями вверх, проходится по пояснице, задирая толстовку, и только потом убирает руки, — Это было больно. Делает вид, что всё, что произошло — лишь глупая шутка, и Слава соглашается. Они оба смотря друг другу в глаза, чувствуют, словно бы пропала невидимая стенка, наконец могут коснуться друг друга, не боясь, что кто-то увидит, а ощущения всё те же. Они знают это и молчат. В любом случае, он решил для себя, что раз он не сможет подрочить в ближайшее время, то пусть лучше хер от боли тянет, но морально он будет знать — Мирон Янович возбудился. И Слава это видит. Когда у того краснеет кожа на щеках и скулах, он счастлив. Когда на ушах, ему жарко. Когда на челюсти и шее — он возбуждён. Теперь он знает, и спокойно встаёт у бетонного забора, не боясь замарать олимпийку. Сейчас он будет стоять и смотреть на преподавателя, пока не приедет машина, следить как тот, возможно, будет пытаться скрыть стояк — да даже если нет, Славе будет приятно посмотреть на него, он даже скрещивает руки на груди в предвкушении. Будет он игнорировать его, или начнет возмущаться? Может, даже влепит, или закончит на этом общение — он просто так рискнул, и ничего бы не поменял, будь у него возможность. — Все, увидимся, Вячеслав, — неожиданно в руках Мирона появляются ключи, и он сует их в ближнюю калитку, буквально в метре от Славы, — Давай без приключений, сразу домой. Хорошо? Славка застывает, не верит своим глазам — ключ подходит. Калитка потом закрывается, только уже не на ключ, а на защелку. И свет с участка светит, и дверь хлопает. Нет, разве мог он вообще предположить, что такое произойдёт? — Нихера, — вместо прощания тихо говорит, и распускает руки. А он ожидал, что узнает адрес, просидит ещё пол часа с преподавателем в машине, попристаёт в лишний раз к больно доброжелательному Мирону, что отказать не может, а тут вот. Под крыльцом стояли. Словно Мирон девица, у которой дома родители, что запретили ей общаться с плохим мальчиком Славкой. Такие игры бесили — но стучать в дом он не будет. Не имеет права осуждать то, что его не впустили. Однако дорогу перейдёт, чтобы посмотреть на дом, но его часть. На окна мансарды и верхушки деревьев. Он сейчас и не думает, что Мирон, закрыв входную дверь, уселся именно на пол, не смотря ни на кресла, диван и стулья. Просто стоит и рассматривает что может, пока не слышит скрип шин, а вскоре и машину с яркими фарами; было похоже на ограбление во время которого запыхавшегося Славу поймали за кражей. В тот момент Фёдоров хорошо понял, что температура Славы выше намного, и горячие руки, как раскалённые, касались его так, как надо. Хорошо и правильно, именно так, что ни одна заморочка в его голове не срабатывает и ощущения только поддакивают, записывая эти мгновенья как как «лучшее 2020». Мирон крутит в голове момент, когда сам напрягает ягодицы в ответ на большие горячие руки, как чувствует мягкое давление — не присущее подросткам, совсем взрослое и уверенное. Как мурашками покрывается поясница, поддаётся и выгибается навстречу скользящим рукам, и как напрягается живот, едва встречаясь с одеждой Славы. Ужасно. Всё это отдаётся каким-то сладким и тягучим, но с пола, точнее, с вязаного ковра надо вставать, и надо идти в ванную, теперь уже точно в душ. В голове что-то шмелем крутится, пугает Мирона, как в детстве; мысли о том, что Мирон очень доброжелательный сам по себе, с университета ещё не делит студентов и преподавателей. Что не верит в субординацию, хотя ей прикрывается, и находит ту самую маленькую брешь. Как неправильно поставленный конь на шахматной доске — шагнувший вперёд, не боком, да съевший ладью. Если бы Мирон не знал намерений Славы, он бы с ним не поцеловался, не дал бы тогда потрогать, стал бы простым другом и врагом. В случае, если бы он тогда не остановил Влада. Ну, а так, он ведь знает. Как он может отказать ему в любви? Пока Мирон трет губкой руки и бока, он задумывается; а было бы хуже, если бы он начал идти в ответ? Нет. Что ты тогда морозишься? Спросил бы Слава и полез обниматься — это даже легко представить. И он бы, наверное, ответил. Рассказал, что Слава в его вкусе, что ему нравится его поведение и вообще увез бы его в Англию чтобы жениться или выйти замуж — и морозился бы и дальше. Плевать ему на субординацию, Слава сам построил один слой стены из неё. Мирон знает, что парень его любит — не раз такое ощущал на себе — и живёт себе, наслаждается упорством мальчика, пока может. От этого ему самому смешно, но он не хочет говорить, что чего-то не знает. Он парень умный, верит в себя и даже смотря в зеркало называет красавчиком — он никогда не скажет о том, чего сам не понимает. Не даст путаться в этом другим, чтобы, не дай чёрт, оказаться тем, кого открыл кто-то другой. Мысли пропадают из головы только на следующее утро, начинающееся в десять часов; мужчина ставит чайник на плиту и, опираясь о тумбу боком, смотрит в окно. Там пасмурно, небо затянуто одним большим белым облаком, и на душе хорошо. Пока ещё это не напоминает ничего такого, скорее, какая-то ностальгия по Питеру — прошибает легким вдохновением и дополнительным литром воздуха к лёгким. Проверяя свой план на каждые выходные, состоящий из «побриться и умыться» он мысленно добавляет ещё один пункт: посетить супермаркет. — Правда, не видел ничего, — отправляет голосовое сообщение в группу преподавателей, и улыбается, — И вам, Елена Евгеньевна, можно было попросить хотя бы меня. Он слушал ответные сообщения и иногда даже смеялся — а так сходу и не скажешь, что все люди в группе имеют как минимум пару высших или магистратуру за плечами; люди они были весёлые, живые, и безумно активные — за ними даже само время не поспевало. Как оказалось, Елена была ответственна за сдачу денег за банкет, и ей пришлось уходить самой последней, а так же кто-то случайно утащил не свою куртку, и теперь все пытаются разобраться, что произошло. Отвлекаться от их интересных рассуждений не хотелось, но он так же не мог проигнорировать Дарио, что уже точно готов был зазвонить его похуже Славы когда он задерживается на минуту больше и не открывает ему кабинет; такие сравнения неожиданно радовали, потому что они в кои то веки начали существовать. Принимая звонок он сразу извиняется, а потом слышит потом эмоций, которые передать невозможно. — Да, я рад, — осекается и случайно говорит на русском, а после только слушает, пока не приходит момент о том, что именно произошло в творчестве мужчины, пока он там якобы скучает в своей загранице. За этим делом — не скучным, но очень привычным — Мирон начинает отковыривать сухие кусочки цемента от кухонного фартука, не беспокоясь за кусочки оторванных обоев странного яблочного цвета. В это же время подтягивается заинтересованный Алтай, что, кажется, уже устал нежиться на солнечном свете и на диване, и сходу запрыгнул на тумбу, интересуясь, чем сегодня завтракает человек, помимо стакана воды. Как оказалось, ничем. Даже не притронулся к красиво упакованные имбирным пряникам. После окончания разговора он сразу заказывает такси — на мгновенье задумывается о том, что ему бы лучше машину с личным водителем — и шумно думает о том, стоит ему понадеяться на судьбу и скрестить пальцы, или забить в гугле, что за хёндай асфальтного цвета приедет к нему через пять минут? Наспех собирая барсетку — спасибо Сашке — он открывает входную дверь, смотрит на термометр и красную отметку, застывшую на пятнадцати, заходит обратно; встаёт у стеклянного шкафа, поправляет свои джоггеры, чтобы видно было красивые красные полоски-кольца на его носках, поправляет капюшон толстовки — у него их правда очень много — и выходит, не прощаясь с котом. Машина выглядела новой, с вытянутыми фарами и угловатым дизайном, а асфальтный цвет удивил; такие модели он давно не видел, кажется, с самого приезда в этот город. Водитель был ну очень разговорчив, сразу назвал Мирона Петербуржцем; живет, как оказывается, тоже не так далеко в этих домах и работает в той же стороне, что и Мирон. Последний даже на момент задумывается о том, чтобы предложить тому себя как постоянного клиента, и даже спрашивает по поводу того, не против ли он подождать его у супермаркета — и тот соглашается, ибо тоже собирался что-то закупить. Только сейчас, когда они вместе идут в супермаркет, Мирон начал смотреть на этого мужчину более детально, чтобы запомнить не только образ, даже немного заговорился, позже помог выбрать хорошие овощи. Так они и шастали, изучая белые полки с самым разным содержимым. — Как ты думаешь, дарить сладкое парню нормально? Без лишних мыслей спрашивает, и оборачивается к мужчине, что на вид казался ненамного старше. В руках у Мирона были какие-то подозрительные коробки с зарубежными сладостями в очень яркой упаковке. Может, даже кислые. — Если он любит сладкое — да, — кивает мужчина, представляя что-то в голове, а позже кажется, что у него в глазах какие-то огоньки, тут уже правда кажется, что в тихом, слабо зеленом омуте, водятся черти, — Можешь купить торт в хорошей пекарне, и всё. Можешь даже на заказ, если успеешь. — Ты не думаешь таксистом наняться? — Что? — непонятливо спрашивает мужчина, держа в обоих руках разные пачки риса, — Дело прибыльное. Но мне и у себя неплохо. — Знаешь, я был бы не против платить тебе чтобы ты подвозил меня на работу по утрам, — Мирон смотрит в упор, словно бы выискивает какую-то неожиданную реакцию, — Как сейчас, например. — Не смотрите так, — артистично трясет головой и плечами, словно бы попал под дождь, — Если нам в одно время, я бы и бесплатно согласился. — Да нужно тебе это? — смеется Мирон, и убирает коробку сладостей обратно, не решаясь брать здесь что-то, — Знакомы две минуты. —А будем больше, я же прав? — Сам мне номерок дашь? Они оба смеются, обмениваются номерами, и Слава возит его ещё в пару точек, одна из которых обещанная пекарня, с виду очень хорошая. В самом деле заказывает на завтра один, скорее даже бронирует и просит просто всунуть свечки с буквами имени, отказывается от цифр и возвращается в машину. Ему стыдно из-за того, что он даже не знает, сколько лет исполняется Славе, но держался достойно. — С пустыми руками? — На заказ. Ты хотел что-то? — Да нет, — мужчина отворачивается, отвечает неоднозначно, заводит машину и трогается, — Близкий друг? Не особо долго думая, Фёдоров улыбается и кивает. — Давний, наверное. Понимаю. — Нет, приехал сюда и познакомились, —неожиданно откровенничает, — Он студент у меня в колледже. Ответной реакции на это нет, и Мирона это как-то сковывает, словно бы он правда сказал немного больше, чем стоило. На момент даже сложил руки в замок — то ли застеснялся ответа, то ли того, что и коллегам такого не говорил; неужели в его голове в самом деле есть рамки навязанные работой преподавателем? — Ты говорил, что это парень, — спокойно тянет мужчина, — А как зовут? — Слава. — Правда? — почти смеётся мужчина, и они оба немного улыбаются, ибо те тёзки, — Хороший парень. — Но вы не похожи, — смотрит на него, потом от дороги не отвлекает и отворачивается сам, — Чуть-чуть. — Да ладно, ты же тоже молодой, что тебе? Если честно, я и сам грешил, — тянет то ли оскал, то ли улыбку, словно бы подрезали, и, не слушая, продолжает, — Только с коллегой. Изменял. — Хочешь рассказать? — Если честно, давно об этом думал. Мы работаем вместе и сейчас, когда познакомились, не понял ничего, скоро женился, забыл. Начали в десятых работать ближе, на одной площадке каждый день, начал изменять ей, — выглядел Слава взволнованно, не боялся рассказать незнакомцу, видимо, доверял Мирону больше чем близким, а последний только задумался по поводу того, не мешают ли ему его карие, не сильно длинные волосы? — Родились тогда же дети, у обоих, и опять забыл. Не знаю, почему он соглашался всегда, сам тоже ведь, окольцован. — Надеюсь, вы ещё видитесь? — Нет, — молчит как-то, прикусывая щеки изнутри, — Совместная работа закончилась. — Сам не звонил? — Мирон откидывает голову назад, наслаждается откровенным разговором, и на сердце становится легче, — Он рад был бы. — Мы были друзья для всех, а на деле. Что было на деле — закончилось, — говорит тише, — Ты бы тоже взял и позвонил? Он ведь тоже тебе как коллега, вроде. Слава не хотел смущать Мирона тем, что тот его студент. — Нет, он ученик, — Вячеслав понимает, кивает, не ожидает услышать продолжения, — Но мы вчера целовались, и не страшно. — Серьезно? — Да. Думаю, мы и дальше зайдём. На восемнадцать лет подарок подготавливаю, видел же, — весело смеется, но не выразительно, не смотрит на Славу и не видит его лица, но уже ждёт ответного шока. — Не шутишь? — Шучу, — тут мужчина немного выдыхает, — Чуть больше. — Тогда позвоню. — Полиции? — Нет, Андрею, — делает паузу, а потом останавливает машину у ворот Мирона, смотрит на него совсем тепло, словно бы на дальнего родственника, что с детства ждал, — Коллеге тому. В любви признаюсь, на свидание позову, потом уедем в Лиссабон и сыграем свадьбу. — О, а ты серьёзный парень, уважаю. Если что, у меня в Лиссабоне друг есть, звони. Они крепко жмут друг другу руки, прощаются на какой-то неожиданно веселой ноте, и только Мирон выходит из машины, так сразу выдыхает. Люди это прекрасно, общение с ними — вдохновляет, но ему всё ещё нужно оставить немного сил на работу. Оставив пакет с пакетами на диване, он сходу поднялся в спальню, перебрал все вещи, что уже давно пора погладить, собрал в стопку. Потом их же он укладывает на кровать и видит, что на часах чуть больше четырех. Работа — тот ещё волк, и если не убежит она, то убегут стрелки часов. Взявшись сначала за мелкую работу — изучение дополнительных заданий, в том числе и то, что сегодня сделал Слава, и Юля на неделе, да и все остальные ребята, что хотели подтянуть английский, он долго возился с красной ручкой и зачеркивал, подчеркивал, даже вписывал для информативности. На уровне желаемых ими четверок были только чистые отличники, но Мирон уже давно смирился с стандартами; Он понимал, что просить от них того, что они плохо усвоили в школе, очень эгоистично. Понимал, и заставлял работать больше. Проведя так на удивление долго, ну часа три, он подготовил для всех индивидуальные задания, вновь по теме дельфинов, отправил каждому — его социальные сети давно так часто не обновлялись — и выдохнул; когда нет никакой особой учебной системы, он больше общался с учениками, и это идёт ему на пользу. Сколько это помогает морально, столько и забирает физически. Спустившись за водой он разбирает наконец пакеты, занимает место на диване и засматривается на экран телевизора, где были новости. Сейчас они казались интереснее, и даже как-то очищали мозг от лишних мыслей. В итоге, не рассчитав отдыха на диване, он уснул и Алтай даже ни разу не попытался забрать свое законное место — улегся удобно в ногах, и так же, как и хозяин, засопел. Кто бы знал, что в итоге он будет сидеть под луной в четыре часа с бессонницей? И желание проверить всю работу вдруг появилось, словно бы он таким образом смог наконец выспаться. В четыре часа, но уже дня, так же активно, но уже чуть бездыханно, щеголял по крупному супермаркету Славка Карелин. Читая состав каждого интересующего его продукта, он был вынужден все время поправлять свои темные очки — в здании это выглядело не круто, но ему плевать. Яркий белый свет был слишком для него, поэтому отказать себе он не мог ни в очках, ни в желании питаться едой без консервантов. Большой проблемой было то, что он изучал всё, что казалось ему хорошей идеей — в том числе и водные пистолетики — ну и примерка очков. Видно, дешёвка, но очень интересно посмотреть на себя в подобном, он даже пару раз заснял себя в инстаграм, на обозрение преподавателям даже показал свою корзину и игриво так, в розовых очках, спрашивал по поводу выпивки. Сарказм чистейший, но слышим только тем, кто младше двадцати. Со стороны кажется, что Слава просто ходит и берёт домой продукты: сыр, колбаса, водные пистолеты, морковь, капуста и даже какие-то макароны, консервы. Но на самом деле где-то недалеко ещё щеголял Саня обыкновенный, Андрей в джинсовке и Рома в очень летних шортах. Андрей, видный парень, радостно набирал снеки, что в основном были сушеной рыбой, чипсами; казалось, что у него намечается какая-то вечеринка для школьников. На его тележку было интересно смотреть, она была почти до краёв, словно бы там были одни только чипсы. А вот Рома. Он, как самый старший, и самый высокий, ставил в свою телегу только алкоголь. Мимо проходящие либо крестились, либо респектовали. Собирай корзину кто-то чуть ниже его двух метров и семи сантиметров, наверное, столько шума бы не было. Два ящика пива, как по заказу — вино и мартини по паре — кажется, так же пару коньяков, личная прихоть, и две водки. Они заранее договорились, что спиваться не будут, и это было главной причиной глубоких вздохов Ромки и долгих провисаний у стенда с алкоголем. Он очень долго смотрел своими коньячными глазами на коньяк, и где-то внутри обещал себе, что потом купит ещё, в каком нибудь магазинчике по дороге. О Сане сказать нечего, он просто ходил от одного к другому, подчеркивал в списке все, что уже куплено, и думал над тем, что ещё им надо. Несмотря на то, что этот мелированный парень был ну очень натуральной блондинкой, он был крайне сообразительный. Слава это понял сразу после того, как тот заявил о ножах, спичках, майонезе и мясе для шашлыка — ну чем не гений? Они все уже поздравили Славу, по сообщениям, лично, как угодно, и даже задарили подарки — помимо того, что они все хорошо скинулись — то были и деньги сверху, и браслеты, и ещё что-то, о чем именинник особо не думал но был очень рад вниманию со стороны. Сейчас в голове Славы был только список гостей, на счет которого он не особо уверен — кто-то может не прийти и не скинуться. Или просто кинуть его, и позвать лишние глаза. — Бляха, смотрите что идёт, — снимая все так же в истории, но уже закрыв её от нежелательных лиц, он показывает тележку в телефоне, — Роман утверждает, что этого мало. — Да пиздец мало! Дурачьё, —серьезно заявляет Рома, картавя на последнем слове, — И это в твои то девятнадцать? Одни парни ещё, как гей пати без алкашки. —Я за твою задницу беспокоился, родной, — мило говорит Слава и не смеется, — Ты же у нас этот, как его. Натурал! — Я думал скажешь алкаш, —тут же присвистывает Рома, замечая телегу Андрея, — И как ты себя оправдаешь, а? — Зарплату получил, — Слава похлопал карман с кошельком, и заулыбался. Первые деньги с доставки пришли с задержкой, но сейчас он ощущал, что работал не зря — он никогда ещё за раз столько денег не получал. — Просто не хочу ужраться до беспамятства. А мне это запомнить надо, если чё. Иначе мне так и будет семнадцать. И что я маме скажу? — Вечно молодой, — ржёт Андрей, подкатывая к ним с телегой, — Чего встали, ослята? Сейчас увидят, что мы заодно, и загребут. — И всё бухло мне. Рома радуется, но откатывает телегу и едет дальше — на изучение безалкогольных напитков. Они закупаются довольно долго, и когда несут гору пакетов, нервно смотрят на багажник тачилы Ромы, в котором места хоть и нормально, но чипсы точно приедут сеном; долго ругаются на задних сиденьях, так же отвлекают Рому, прося его отключить в себе шумахера. Уже на даче, как они её называли секретно "хата" сразу умолкли; смогли разобраться со всем только к семи часам. Просто Слава долго тёр тумбы на кухне и стол, пока остальные расставляли напитки, долго набирал воду в бассейн и топил баню, что находилась внутри дома, долго разбирался с углями и отоплением дома, потом долго протирал диваны. В отличие от вчерашнего, сегодня было чуть больше двадцати градусов, а вечером порядка пятнадцати, что было ну очень хорошо для запыхавшихся ребят. — Чё, псы, хата готова? Поздравляю. Страна вас не забудет. Смотреть на проделанный труд было радостно. Правда, измученный Андрей уже угасал, зависая в телефоне; до официального начала дня рождения осталось два часа, а солнце ещё даже не село. — Баня — охуеете, — Рома встаёт на пороге между коридором и кухней, — Пока ещё слабенько, но там так хорошо, атмосферно! Бассейн вроде тоже, но мелковато. —Верю, — тихо тянет Андрей, а потом рядом с ним на диван плюхается Слава, разодетый в красивую рубашку, под которой была уже взмокшая черная майка, — Что там с гостями? — Андрюша и Ромка тут, Димас в пути, дальше, — Слава смотрит на красивый потолок, снимает наконец очки, когда чувствует, что правда начинает темнеть, — А, Саня. Где он? Лан, похуй. Вадим, хер его знает, Ваня, если не спился от радости, приедет. А ещё психолог наш! Он говорил уверенно, хотя и знал, что из перечисленных, с учетом психолога и Славы — восьмерых — знал психолога только Андрей, Дима и Вадим. С последним было проблемно — он на третьем курсе, сейчас у них практика и учебная иногда, он может и растрепать, если узнает. Но, если смотреть так, то не должен. Психологу лет тридцать, Роме двадцать два, и Сане. Сойдёт за друга, если постараться. — А твой? Ради которого ты урезал количество водки, — сонно тянет Андрей. — Кто это? Трезвенник? Не препод этот что ли, психолог? Рома сразу активизируется, хочет узнать, что за чёрт вынуждает их пить две бутылки на восьмерых, и даже открывает без спросу одну из банок пива марки "Козёл". — Дрон, — смотрит Слава на него серьезно, исподлобья даже как-то дико, и так же после глядит на Рому, — Требую отменить эту тему за столом. Ребята закрывают тему, не спрашивают; сейчас они понимают, что это не лучшая тема, он через пару стаканчиков всё таки продолжают — что нельзя, то и хочется. — Тебе понравился зожник? — спрашивает Роман уже более радостно, после стаканчика, — Хорошенький наверное. Или бугай, как тот Виталий? — Надо все пробовать, пока не сдох, — руками разводит, с усмешкой смотрит на Рому и взглядом ему говорит, что если тот ещё банку откроет, то больше у него рук не останется — это была, если по честному, третья, — Эксперимент вышел из под контроля. — Влюбился, понял. — Да? — встав с дивана, он включает музыку, — Соня та ещё давалка. — Давно не давала, а тут ещё и по пьянке не хочет, с свечками и вином небось, — Саня берет в руки полусладкое вино, кичится, что отошел наконец от сонливости и пил с ребятами, пропустив все интересное, — Обычно за банку пива, а теперь к себе зовёт, и денег не берёт. Лезби? Ребята смеются этому, и Слава мило смущается, театрально. — Соне пора найти папика, — говорит как-то грубовато, отпивает прямо из банки, и снимает рубашку, кидая на кресло, — Надо встречать наших девочек, девять уже. Тема с отношениями Славу никак не задевала; он знал, что ребята свои, приколы они понимают, даже не воротят нос из-за того, что Слава бисексуал. Вместе таким же ребятам помогали, вместе унижали тех, кто над этим прикалывался, ибо на людях они обычные парни, все делали вместе и сейчас знают, кто что любит. Знают, сколько раз Слава спал с девушками, сколько с парнями — дважды, кстати — все то же знают про Андрея, не так много про Саню, он точно всё про Диму и его неудачный поход в гей бар, о котором он не знал, пока не вышел оттуда готовенький. История про голую фотку Димы даже была раскрыта сегодня повторно. Он отправил её Славе, когда узнал, что он и по мальчикам; и все смеялись тогда, точно зная, что Карелин — друг. Зажигая светильники на улице, он не думает о том, чтобы накинуть куртку, и замечает, что за воротами свет, видимо, от фар машины. —Вадик? Че ты электрику свою не гасишь, понтуешься тачилой? — открывая калитку, он выглядывает, а ребята встают подальше, ожидая с распростертыми объятьями друга, но слышат что-то неладное, — Здравствуйте. Я? Слава Карелин, да. — Вам заказали на этот адрес, — женский голос говорит тихо, ибо та явно ощущает запах алкоголя и не особо рада тому, что видит за спиной — ну если судить по росту, то за локтём —других парней, что галдели без остановки из-за того, что увидели живую женщину, — Пожалуйста. — Спасибо, наверное. — Заказ оплачен, —он немного нервничает, потом находит чек, и кладёт его на коробку, после чего прощается и быстро садится в свой фирменный, рабочий автомобиль с большими буквами какого-то кондитерского дома — такой Слава в новостях видел, когда обсуждали самые хорошие пекарни с люксовым качеством и колкими ценами. Прикрывая калитку, он разворачивается, смотрит на Диму — остальные ушли на задний двор — и тот сразу берет чек. — Ты взял торт? Я так и думал, что ты об этом не забыл. Ассорти из четырех? Круто, но, ебать, — Дима кидает чек обратно, — За пять косарей? — Я не заказывал. — А кто? — Его оплатили. — Ого. Как думаешь, — лениво тянет парень, а потом замолкает. Они оба предположили в головах одно и то же, — Он? — Мирон. Настроение Славы повысилось мгновенно; зайдя на кухню он сразу распихал в сторону закуски и пакеты, что в итоге под эмоциями повыкидывал, остатки бросая в тарелки с чипсами других вкусов. Торт поставил на тумбу, развязал атласную ленту, медленно открыл крафтовую коробку, и увидел чудо. Розовый, черный, белый и сиреневый цвет, а сверху большие белые свечки в виде букв собирались в одно красивое имя. Сразу пальцем влез в крем и попробовал на вкус. Так же хорошо, как и в телике рассказывали. С ощущением, словно бы неожиданно сказка превратилась в реальность, он лыбился и показывал каждому, что проходил мимо — ребята хоть это и понимали, но не могли принять после пива сладкого, поэтому только поздравляли его и отказывались. Смешно. — Я должен это снять, — находя телефон на столе, он вынимает наушники — да когда они вообще бывают отдельно от телефона — и снимает торт, тыкает на свечки, и радостно улыбается, — Это оно, сечёте? Это хэппи бездей, это то, что надо! Это сказка! Убирает телефон и отрезает кусок — да кому нужны эти чертовы свечки, их же даже поджигать жалко — и на момент задумывается; почему имя, а не две свечки, однёрка и девятка? К чему такие сложности? — Сохраню и каждый год ставить буду. Откусывая большой такой кусок, он скоро хватает одну из ягодок вишни, с виду, настоящих, суёт её за щеку и чувствует, что это шоколад. Радостный он уносится к ребятам, что уже вовсю шумели над мангалом; неожиданно большая часть выпивки оказалась на веранде, где стоял низкий и не особо удобный стол да огромный кожаный диван странного темного, скорее карего цвета; он был на удивление мягким, а шашлык обещал быть феерическим, ибо Слава, понюхав его в тазике с маринадом, чуть не вытащил и не сожрал один кусок. — Да ладно перчиком закусну, не просрусь, — только теперь Слава понимает, что у него правда всё хорошо, хоть рядом не так много людей. Все они — заботливые пидорасы — цитирует Рому. Раньше он редко задумывался о том, почему у него не много людей, так почему он будет делать это сейчас? — Чё кто орёт? — Это же бикалка, — ухмыляется парень и вскакивает с места, — Приехал таки, чертила кудрявая. К одиннадцатому часу приполз Вадим на своей тачке с девушкой, и Ваня, что правда напился ещё до приезда, реально от счастья за своего братишку купил ещё коньяка. Как никак, они вместе уже ну очень давно, проучились всю школу вместе, правда, как разошлись по учебе так и меньше стали общаться, но чувствовали — всё ещё самые родные друг другу. В то же время пришел дядька психолог, человек самый компанейский, не на много старше но скинулся без вопросов и пил так же — подарил Славе флешку с сомнительным содержанием, но и то было хорошо; поговорили на досуге о своих общих разработках и откровенно поржали с того, как Ваня чуть не утонул в бассейне глубиной метр восемьдесят, обсудили прическу Сани что опять отрубился. У него была тяжелая работа с частыми ночными сменами, но это не помешало никому нарисовать кусками торта у него какую-то хрень, после которой почти все получили по заднице полотенцами в бане от Славы. — Думали я забуду? Хер вам! — он бил махровым по жопам и лицам, — Кто тронет торт, тот пидор! В той же бане чуть не отрубился Ваня — после чего его насильно закутали в какую-то простынь и бросили на диван — там же кто-то случайно разлил пол литра коньяка, початую бутылку, Рома потом плакал в ней и обещал каждому вениками отхлестать по яйцам. Хорошо, что он обошелся только задницами, и Славой — последний баню любил и даже взял вину на себя! С бассейном ничего не происходило — всем было в нём ну очень тесно, и все просто плюнули на эту коробку с водой, и устроили свой бассейн в одной большой бочке, где была холодная вода. Правда из-за этого бассейна и игр с ними Славе пришлось смотреть на то как все вещают мокрые футболки на перила, а потом делать это и самому — он заранее подумал и взял с собой нормально одежды. Шашлык, кстати, они не спалили — огромное спасибо за это Роме, что хоть и в стельку упитый, но проверял шашлык каждые несколько минут. Смотрел на дым, таскал картонку за собой и даже раздавал всем указания. Слава потом ещё одиноко, укутанный в стрёмную черную куртку Вадима, пытался в решетке приготовить перцы и грибы; там же пек картошку, кинув в угли, и получил горячей кочергой по жопе от Ромы — за использование водки в качестве розжига. Это озвучивать никто не будет, но все знают, что громкие крики вокруг дома были явным признаком скорого наступления холодов и в тихую допивали без Ромы водку. Когда все начали медленно перебираться в дом из-за прохлады, каждый хватал за собой тарелки, бутылки, но в итоге опять расселись на веранде — их выгнал Слава с Вадимом, ибо те, черти, вели себя как свиньи и теперь кухня была одним сплошным бардаком с мусором на полу и чем-то странным на стенах — оттиралось хорошо, и на том спасибо. Никогда ещё драки пустыми жестяными бутылками так хорошо на яйцах Славы не ощущались. В первый час ночи все ретировались на второй этаж, только Вадим и Слава — они пили меньше всех — все время зависали на кухне или на улице, поджирая торт вилками и с горла тянули принесенный кем-то ликер хорошего качества. Сладкоежек просто не принимали в ряды алкоголиков. Вадим, ясное дело, не пил из-за своей бабы, что сидела себе на диване кухни в телефоне и снимала истории в инстаграм когда происходило что-то крутое, а Слава просто тупил без особого повода, решил пить только пиво и бегать в туалеты, во всех смыслах слова, дергая ручки дверей. Его очень раздражало, что в одной комнате был унитаз и душ, а в другой был душ без унитаза, и он к чертям запер эту комнату на ключ — с матом из-за того, что кто-то туда уже, видимо, успел сходить. Мирный перерыв, когда кто-то достаёт гитару, становится причиной для отдыха; все начали играть в бильярд — все это те, кто не отходит или орёт над чем-то на одном из диванов — был самым кайфовым для именинника. — Я вас так люблю, охуеть. Ему не надо было больше всех доставать за отстраненность и ловить кого-то у бассейна — вода там холодная и скользко. Его чаще поздравляли, а пьяные лица его радовали. Особенно те, что орали с невиданной силой песни про девятое мая и разводили настой всем — то поорать и броситься в остывающую баню, то поплакать и включить Егора Летова на всю улицу. Плакать было не впадлу, хотя в голове у Славы далеко не военные действия представляются и деды, а только один страшный дед, который, наверняка, уже улегся спать, перед этим выпив таблеток. — Сука, до слёз, — думая об этом он сразу начинает петь Егора Летова и отжимать рюмку у Ромы, чтобы налить туда пава и трагично выпить, — Нахер всё! В час ночи, начало второго, Мирон Янович только одевался на пьянку. Старпёр — так его должен назвать Слава — после работы днём уснул на диване, и проснулся в десять с ощущением, что он в коме был несколько лет. Лицо сонное, землистого цвета, странное шелушение у глаз под морщинками и подсохшая слюна в уголке рта — вот что он увидел в зеркале, и даже ужаснулся. Собирался долго он просто потому что мог себе позволить — Слава не написал время, но и писал за всё время раза три. Не то, что бы он хотел получить сорок сообщений, но было горьковато где-то на языке, но что-то говорило что это из-за имбирных пряников с чаем. Не ясно, зачем Мирон решил пойти в кремовой рубашке, но сверху у него была джинсовая куртка и такие же джинсовые шорты — казалось, что там не так уж и холодно. Правда, куртку он решил сменить — светить своей лысиной себе дороже, и натянул белую толстовку с капюшоном. Они к нему, кажется, уже приросли. Шел он пешком, тихо, не думая ни о чём. Сходу найдя дом по свету со двора и трем машинам рядом, он тянет калитку на себя, и та поддаётся. С обратной стороны висят ключи, что Мирон сразу вытаскивает, и временно суют в карман — как можно быть таким легкомысленным, он не понимал. Спереди было тихо, но зайдя в дом — дверь была настежь открыта — он сразу учуял запах алкоголя, сигарет и чего-то жареного. Звук шёл сверху, но он привычно заглянул в большую арку справа, ожидая кого-то увидеть. Там, на кухне, сидела девушка на диване, которой было не особо интересно — она сидела в наушниках и даже не обращала внимания — потому мужчина, пройдя к деревянным тумбам, что были удивительно чистые для дня рождения, ставит пакет, потом лезет в карман положить ключи. —Извините, — его пугает низкий голос, и он сразу оборачивается — перед ним стоит парень с длинными, кудрявыми русыми волосами, — Вы? Мирон кладет таки ключи на тумбу, долго смотрит, даже немного открывает рот, но решает промолчать. Не свезло. — А! Вы хозяин дома? — Чего тут? На шум выходит Рома, уже чуть более трезвый, по темным глазам кажется что он как стёклышко. Высоченный парень уже стоит рядом, медлит, здоровается и потом отводит их к коридору, чтобы не стоять на пороге кухни, — Знаешь его? — Не. Тут надо Славу, — ловя взглядом веселого, поющего Саню что спускается по лестнице, он сходу кричит тому, — Сань, зови Славу, срочно. — Извините, — так же медлительно говорит Рома, но на мужчину почти не смотрит, словно бы что-то знает, отвлекает Вадима разговором и чем-то глупым. Мирон же просто застыл — не особо уверенно так, словно бы реально не туда попал — но Вадима он знал хорошо. Не проводил у его группы пары английского, но осведомлён и даже видел несколько раз. К счастью, тот его не узнал; скорее всего много выпил, или сам по себе сообразительным не был. —Что? Тише сделай, Дим, — по деревянным стенкам эхом разносится голос Славы, и музыка пропадает, — Шумим? Или что? Поправляя на себе темные очки, он не смотрит сначала на гостью — а хрен увидишь за высоким Ромой и лифтёром Вадимом, и только когда те, как кривые створки лифта, расходятся в разные стороны, он видит Мирона, и улыбается. — Ребята, это мой, — сначала говорит тихо, и идёт так же, — Друг. Свалите по-братский? Смотрит на каждого по очереди, спуская очки, и следит за ними. Лица кажутся странными, а Вадим, кажется, хотел для чего-то пойти на кухню. Но эту попытку Слава сразу присёк, хватая его за плечо на полпути. Рома тоже застыл, наверняка ожидая друга. Когда те, часто оборачиваясь и что-то обсуждая пока поднимаются по лестнице, уходят, Слава выдыхает. — Ну что, Мирон Ян..., —не успевает он договорить, как тот руку к его губам прикладывает, а потом стягивает с него очки, — Ого. — Не стоит звать меня по отчеству, — говорит он спокойно, надевает чужие очки на себя, не замечая, что те несколько испачканы, — Обойдемся именами на сегодня. Но лучше и без них. — А, так, вы, — он осекается, закрывает на мгновенье руками рот, улыбается, — Ты, да. Про этого? Не думаю, что он помнит вообще что-то по жизни, у него память рыбки. Не пьёт много, гад, но и так слепой походу, татар русавый. Кивая мужчине, он заглядывает на кухню, потом оборачивается на лестницу —пусто. Только девушка, но ей навряд ли интересно. — Не хотите меня поздравить? — Хочу, —говорит, отступает назад, на кухню, и кивает на пакет, — Пожалуйста. — Вот так вот? — Слава смотрит на крупный картонный пакет красивого, белого цвета с странными рисунками, точно подобранного под толстовку Мирона, — Ну нет, Мирон, так не хочу. — Мне забрать его? — Нет! — уверенно заявляет, чем отвлекает девушку, — Словами хочу тоже. Бог любит троицу, вот и будет у меня торт, подарок, и ваше чистосердечное. — Потом, — звучит это странно, но позже до парня доходит, и он коротко кивает, — Открывай давай. — Я думал вы мне торт подсунули вместо себя, — голос у него был не столько обиженным, сколько радостным, — Нихера не поверил, но вкусно. — Понравился? И я тебе кто, что бы ты ко мне на "вы" говорил, Слава? Взгляд его кажется все более учительским, но, кажется, Карелин все никак не мог к этому привыкнуть — не та обстановка, с лишними ушами. —Очень! Это лучший торт, что я пробовал, серьезно. Но это уже баловство, столько подарков, вы меня на убой готовите? — заглядывая внутрь, он видит только ещё одну коробку, куда меньше, и скоро нетерпеливо лезет руками, чтобы достать её. В его руках — красная коробка. Что там, непонятно, но скоро он всю обертку рвёт, сначала зубами, потом уже так, ногтями, и замечает все больше каких-то знакомых названий и рисунков. Он не может вспомнить, что это за марка, но она знаменитая — его затуманенный мозг в этом уверен — может даже дорогая. Последнее точно было правдой — то были большие, хорошие беспроводные наушники. — Вау! Славу хватило только на это, и Мирон, смотря на картину, улыбался. Его скрещенные руки казались не столько упрёком сложившейся ситуации, сколько каким-то мнимым смущением, или даже обороной от того, чтобы не трогать пьяного парня. Всё-таки, это был минимум, что он мог дать Славе взамен на его душу, что он беспощадно вкладывает в общение. Такое упорство стоило куда дороже — Мирон по себе знал, чего это стоит. — Без проводов, реально? — только сейчас до Карелина доходит, и он с улыбкой кладёт из обратно, боясь, что точно их посеет, — Я думал, вас бесят мои наушники. — Раздражают. Смотря в сторону, он обратил внимание на столик кухни, где стояло пиво и пара бутылок; в голове всплывают моменты, как он пару раз отбирал у него наушники, и не единожды замечал, что те кто-то активно грызёт. Может, то была и та загадочная активная собака. — Я пойду? Сходу говорит Мирон, поднимает глаза на Славу, а потом то на девушку, то на лестницу — состав был молодой до невозможного. Он мог просто не влиться, а этого он боялся подсознательно. — Идите, — сразу отвечает парень, — В баню, я подготовлю. Никого сейчас не потянет туда. — Одежды нет. — Это всё, что вас волнует? Слава смеется, кивает головой, и вновь убеждается — переубедить Мирона легче легкого, если это не касается работы. Он контекст сразу понял, но всё равно похлопал мужчину по плечу. — Я для этого новый набор маек купил, сегодня, — потянувшись, парень оглянулся, а потом, махнув рукой, развернулся и пошел топить, — Или для начала поешь? Вот хозяин, не додумался даже чай с тортом гостю предложить! Хлопнув себя по лбу, он сразу вернулся, поставил чайник с водой из под крана на плиту, и заботливо вытащил тарелку и чашку. — Можно в баню не ходить тогда? — Нельзя не ходить. Кивнув на холодильник, Слава скоро нашел где-то в шкафах листовой чай, а потом и заварник — пакетированного не было, но оно и к лучшему. Мужчина, поняв намек, сразу пошел да открыл холодильник — помимо пива там стояла коробка. Торт. — Неплохо, — оценил Мирон, после того как открыл её; торт правда оказался хорошим, добротным — не соврали кондитеры, или же продавцы в фартуках, когда втюхивали ему именно этот. Достав из ящика тумбы — их тут не так много, чтобы гадать — вилку, он сходу проткнул край торта, и сразу распробовал прохладный крем. Легкий, именно с этой стороны творожный. — Ты иди, я тут сам разберусь. Мирон пихнул Славу в бок, чтобы тот не стоял с туманным видом на чайник и пошел готовить баню. Как он может отказаться от бани? Работа преподавателя его поглотила так, что он и веселиться не успевал. Дело было не в работе, на которой он максимум с восьми до семи, и как минимум три часа — один раз в две недели. Дело было в развлечениях, которые ты в городе если и найдёшь, то обязательно не попадешь в график. Маленький город полон бань, коттеджей, кафе, магазинов, и цветочных, но найти тут что-то "особенное" тяжеловато. Культурное посвящение — вот и весь ответ. Можно погулять по берегу, изучить каждый парк, любую улицу, что затихает после одиннадцати, и умирает окончательно к двум. Остальное особо не влекло. Успев выключить газ до того, как засвистит чайник, он вылез из своих мыслей, налил себе чай, оставив пакет с заваркой в чашке — любит покрепче — он решил сходить осмотреть доступную им часть дома. На первом этаже правда было не много комнат, кухня, ванная, и отдельное помещение под прихожую в баню и задний двор — большое такое пространство, от плинтусов до краев натяжного потолка стены покрыты бежевым кафелем. Маленькими кирпичиками они строились и выглядели очень интересно, местами грязно из-за потемневшей затирки. Но сейчас больше волновала прозрачная, но мутная дверца в баню; было ли это из-за пара, или была такая идея для двери, не понятно, но Славы там, по ощущению, не было. Пройдя ещё немного до большой приоткрытой двери на задний двор, он открыл её шире, и та, скрипнув, легко открылась. Растянутая вокруг дома веранда казалась целой комнатой из-за того, что с навеса на перила потоком спадали какие-то ветви, похожие на виноград или вьющиеся розы. Вот и главная причина того, почему майки сушили на перилах дома. Слева диван и стол, частично пустой, а понять где сейчас Слава он не мог никак — никогда не разбирался в том, как именно баню топят; неужели прямо там, куда воду льют, чтобы пара побольше было? Опустошив полкружки, Мирон развернулся обратно, и уже в прихожей увидел Славу, что стоял у столика с полотенцами и каким-то пластиковым тубом с двумя, явно из трех, скрученных маек. Он такие видел. — Куда ты пропал? — кинув в Мирона полотенце да вытащив темную футболку, он прямо так положил её на стол, — Я уж думал сбежал, гад. — Тоже самое хотел спросить. — И куда бы я делся? Пять минут и нормально будет, — постучав костяшкой по двери, он скрестил руки и встал, буквально застыл. — Беги к своим, сам разберусь. — А мне с вами нельзя? — Точно нет, — тыкнув пальцем в грудь, почти в солнечное сплетение, он чуть смеясь заявил, — Ты как цапля. — Вы тогда лягушка. Гладкая такая, мерзость. Показав язык, он отпрянул от мужчины и шумно прошаркал в сторону лестницы, оставив его одного. Стоять да думать, а после и раздеваться — прямо тут — не будет же он потеть в предбаннике, да и пусто было. Оставив толстовку, не складывая, он сходу открыл дверь, всмотрелся в темноту, и шагнул на встречу приключениям. К слову, интереснее в это время если кому и было, так это точно Роме — парень смотрел на крайне добродушного Славу и, кажется, в шестой раз спрашивал точно ли ему можно пойти и купить ещё алкоголя. Ну не пропадать же, всё таки, всей группе в скуке под музыку голыми да на трезвую голову, пока Слава там будет проводить время за очень интеллектуальными разговорами с своим неизвестным гостем. Уже через час, быстро время летит, Слава сидел на веранде на темном диване, и смотрел на то, как кругами ходит Мирон: пытается найти свободное от лиан и других вещей место, чтобы повесить свои штаны. Толстовку то он уже повесил в доме, и, не желая мучаться, разложил их на пустом столе — даже не проверил на наличие крошек или какого ещё алкоголя. — Хорошо ты им врезал, — смеется Слава, вслушиваясь в шумные разговоры и музыку, что слышно что с открытого окна второго этажа, то и со стороны двери. — Думаешь? — Не ну веником то. Смеясь, парень уложил руки на живот и ярко заулыбался. Вскоре к нему сел Мирон Янович, не особо хмурый, но раздосадованный тем, что он промок. Так долго натягивал штаны на взмокшее тело чтобы ребята из бочки его облили? Нет, точно нет. Но детей всё равно бить нельзя, хотя веник то, вещь хозяйственная. — Замерз? — кивая на собранного на диване в комок парня, мужчина облакатился о его задранную на диван ногу; ему тоже было прохладно. Майка то тоже промокла, и, между прочим, вторая из трех — последнюю он сохранил чтобы до дома дойти в нормальном виде. — Вам куртку одолжить? Показательно расстегивая свою олимпийку, он заулыбался, а потом за рукав стянул с дивана другую куртку, широкую и черную. Её Слава таскал у Вадима, чтобы своя не пропахла костром. Презент был принят радушно, но смотреть на то, как подозрительно принюхивался мужчина к вороту и рукавам было стремно. — Что за собачий инстинкт, — кивнув ему, он забрал свою ногу от теплой спины, и теперь полностью лег, закинув одну ногу на мужчину — точно посчитал, что так хоть отвлечет, — Больше курток нет, если не надо — то не надо, че вы тут мину кислите. — Тобой пахнет, жуть, — сразу ответил, — И ещё херней какой-то сладкой. Духами цветочными. — Так это ж девочки, — подтянувшись вперёд, он принюхался к преложенному рукаву, — Сидит на кухне которая. — Ты имени даже её не знаешь? Посмотрев как-то с обидой, Мирон сходу снял майку, и быстро натянул куртку — уж лучше в одной сухой куртке, чем устраивать теплицу ради приличия. Слава же кивнув отрицательно, обратно упал на одну большую подушку, что была куда выше чем подлокотник дивана. Удобства феерические, но лучше нет, тем более, когда нога на ком-то лежит, и этот кто-то вообще между ног сидит — ну вот вообще круто, но на пьяную голову даже немного удобно, ибо не сыро и не холодно. Получив слабый шлепок по бедру, Слава вздохнул, но ногу не убрал. — У вас на спине тигр? — Ага. Плюнув на все, он уместился удобнее и сложил руки на ноге парня, поглаживая. Волос не особо много, и все гладкие, ровные — повезло ведь, даже не кучерявятся и лежат себе спокойно. Правда вот Слава спокойно лежать не мог — хотя самому ему казалось что спокойнее некуда, пока он ворочается как младенец, что только что этому научился. — Да неудобно нихуя, — ответив на немой вопрос, он схватил за рукав куртки, и потянул на себя, — Не девственницы же, че. — Мне думаешь удобно будет? Вообще я хотел поесть нормально. Слабо отбиваясь от теплых рук, он уже успел запыхаться и сдался, теперь уже пытаясь нормально уместиться и не придавить яйца одному наглецу. — Раньше думать надо было. — Так ты не говорил что у вас вообще шашлык остался! Жарко теперь. — И че, лежа поешь. Мясо как раз холодное, как мороженое! — Ну охуеть. — О. Слава замолк, сцепил руки в замок, и заулыбался. Как ребенок, который... Так, кстати, и есть. — Вы сказали охуеть. Охуеть. — Охуеть, — говоря по слогам, мужчина, кажется, имел в виду что-то другое, когда ненароком хлопнул парня по самому дорогому — по животу, — Ты чуть больше, чем я думал. — Вы о моем... — Нет, — перебивая, Мирон сходу подтянулся выше, цепляясь руками за плечи, — Широкий как бревно. — Как ты мог! Мне только что исполнилось восемнадцать, а ты говоришь мне в мою первую ночь, что я — бревно. — Тебе восемнадцать? Мирон смотрит на лицо Славы внимательно, даже замечает в тусклом свете лампы легкую щетину. — А ещё девственница. Я обижена. Не получая точный ответ, он смешно заулыбался, после чего полез целовать спящую красавицу — не зря же закрыл глаза в обиде и руки на груди скрестил. Лежать так было не так уж удобно, но достаточно, чтобы успеть чмокнуть пару раз в уголки губ, потом примкнуть к губам пару раз. — Четыре. На мгновение оторвавшись, он заглянул в открытые яркие глаза, и ещё раз поцеловал, так и не сумев пробиться и заполучить более уверенный поцелуй. — Пять. Попробовав ещё раз, он получил в ответ только легкое раскрытие ну точно пасти — Мирону было смешно наблюдать за тем как у парня дрожит, как от напряжения, нижняя челюсть, как с непривычки. Поцелуй получается такой же быстрый. — Шесть. В этот раз Слава отвечал куда охотнее, видимо, только понял, что происходит, и наконец разжал свои руки, решая оставить их на краях куртки Мирона в жесте похожем на желание что-то у него украсть. Дальше касаний языком не зашло, и Мирон вновь отпрянул. Только смотрел, чуть прикрыв глаза зеленые, и свет луны падал на пушистые рыжие ресницы. — Семь. — Вот еврей, — целуя в ответ, и рукой хватая за довольно тонкую с виду шею, он задерживает его, затягивая поцелуй на пару секунд больше обычного, — Восемь. Зажал на день рождения даже поцелуи. Обещанный девятый Слава получил сполна — даже стукнувшись зубами, постарался и не дал Мирону сбежать. Смакуя чужие тонкие губы и скромно пробуя язык, он слюняво чмокает, и даже смущается тому, как это громко звучит на фоне остального. Того, что уже и не слышно — но это не значит, что ребята перестали пить или заткнулись, вовсе нет. Десятый становится фееричным, ибо пока, казалось бы, скучный поцелуй — простая отработка подарка — тянется дольше положенного за счет цепкого Славы, Мирон решается руками причесать парня. Короткие ногти чешут темные волосы назад, сметая мокрую челку, потом подушечками пальцев проходится за ушами, потом по шее — ласкает точно так же, как и сам Слава гладит собаку свою. — Десять. Говорит утвердительно, когда опять целует парня в щеку. — Стойте, я передышу немного. — Нет. Переходя к шее, Мирон спокойно поглаживал большим пальцем шею Славы, словно бы надеясь найти что-то необычное, или задеть за живое. Обласкивая рядом поцелуев кожу и кадык так, что у парня невольно голубые глаза превращаются в туманно серые, а глотать становится немного страшно. — Все, восемнадцать. Теперь за уши? Хватаясь рукой за ухо, он не дергает, но проглаживает ушную раковину, и с видом, словно бы, наконец, все это закончилось, упирается подбородком о грудь. Руки Славы же, словно бы только вникли в курс дела, потянулись к молнии куртки на Мироне, и только он потянул за нее, как сразу сел, как в статике, заставляя мужчину скоро изворачиваться, чтобы не выгнуться мостом и не сломать себе спину. — Обещал вам показать, как классно, — смеется парень тихо, хватает за плечи и валит на низкий кофейный столик, по росту точно как диван, на что в ответ только зажмуривают глаза, ожидая удара спины о стол, — На столе. — Бойкая девственница. Ржёт от всего сердца Мирон, когда понимает, что Слава держит достаточно крепко, и то стук о стол был вовсе не о Мирона а о, как кажется, руки парня, что настойчиво цеплял одной за лопатку. Он положил его аккуратно, так же и снял частично куртку; дальше уже у Карелина было достаточно времени для того, чтобы изучить все тело, что лежало перед ним. — Мне девятнадцать так что, ещё один раз! Замечая подрагивания Мирона, Слава сразу обратил внимание на лицо, закрытое руками. На мгновенье ему показалось, что то страх. Но с этого ракурса так хорошо видно цифры на шее, а после и лицо, красное и улыбчивое, что теперь даже команда рукам, оправленная пару секунд назад, не нужна была. Не зря он его не отпустил. Громкий хохот заполнил тишину вокруг. — Девочка пиздец.