Один ад на двоих

Ад с котлами и пламенем придумали счастливчики, не ведающие земных ужасов. Малкольм живет в своем аду. Он оказался там еще маленьким мальчиком, не понимающим, за что каждая ночь превращается в кошмар. Малкольм продолжает находиться там и взрослым, ничего не меняется: у него свой персональный ад. С улыбкой отца. С его вкрадчивым шепотом. С его звонками. С тем прошлым, что так хочет вспомнить Малкольм и не хочет рассказывать доктор Уитли. Для Малкольма каждый визит в психушку как репетиция перед девятым кругом ада. Предатели всегда платят за свое предательство, неважно, во льдах или тут, под пронизывающим взглядом Мартина Уитли. Для Малкольма ад не пахнет серой. Он пахнет хлороформом, он зыбкий, как пар, поднимающийся над чашкой, что держит в руках отец. Ад — это «мы одинаковые». Они оба в аду. Он у них один на двоих. На веки вечные. Для Малкольма шепот отца как труба Иерехона. Малкольм знает, о чем тот просит. Малкольм думает, что отец — редкий счастливчик, который не понимает, что там, там, после всего, будет то же самое. — Мой мальчик, — шепчет отец. — Мой мальчик. Малкольму нужно много лет, чтобы осознать все это. — Мой мальчик, — повторяет доктор Уитли, и Малкольм кивает. Красная линия: перейди ее — и все закончится. — Мой мальчик. У Доктора Уитли любящий взгляд хорошего отца. Взгляд человека, обещающего Малкольму избавление от постоянных кошмаров, от ужаса, от поиска себя в бесконечном «мы одинаковые». Малкольм принимает это обещание. Знает, что ошибается, но принимает, потому что кто он вообще такой, чтобы спорить с Мартином Уитли? И Малкольм осторожно касается руки отца, оставляя на коже порез острой гранью кольца. Отец достойно воспитал своего сына: среди вещей в запертом кабинете Малкольм находит все, что ему нужно. В том числе и тот яд, что отец тогда насыпал в чашку. Спи спокойно, доктор Уитли. Малкольм знает: их ждет один ад на двоих.