Back to Neverland

      Ночной лес был спокоен и тих. Конечно, тишину нельзя было назвать полной — ветер шелестел листвой деревьев, по кустам шныряла ночная живность, шумела река. Однако это было даже хорошо — абсолютная звенящая тишина бывает не менее губительна для сна, чем громкий шум. А тихие вздохи лесной жизни лишь способствуют умиротворяющей обстановке. В лесу царит полная гармония — ничто здесь и не намекает на нависшую над Неверлендом опасность, вторгшиеся на остров чужаки нисколько не потревожили спокойствия природы.       Чуя, кажется, единственный, кому здесь не спится.       Дазай давным-давно уснул — он спокойно лежит на боку, укрывшись этим нелепым бежевым плащом, и пират слышит чужое размеренное дыхание. Сам Чуя лежит на спине, подложив левую руку под голову и рассматривая лиственный потолок над головой. Сна нет ни в одном глазу.       Не то что бы обычно он спал, как убитый — пиратская жизнь приучила его к осторожности. Да и непривычно ему — вместо покачивающегося на волнах корабля под ним твёрдая неподвижная почва, вместо потолка каюты или открытого неба (ему доводилось ночевать и на палубе) над головой сплошной зелёный свод.       Вот только всё это лишь отговорки. Есть лишь одна причина, по которой Чуя не может сомкнуть глаз.       Эта чёртова река.       Неприятно это признавать, но, возможно, Дазай был прав — для Чуи это не лучшее место для ночлега. Да, крокодил убит, убит его собственными руками, и он с гордостью носит тому доказательство. Однако…       Для Чуи эта река хранит кое-что пострашнее чешуйчатого монстра.       Воспоминания.       С этой рекой связано слишком много воспоминаний, и это не те воспоминания, от которых пират может просто отмахнуться. Они не потускнели и не покрылись пылью, и каждый раз, вызывая их из своей памяти, Чуя словно бы заново переживает весь сопутствующий им шквал чувств и эмоций.       Чуя действительно бывает очень сентиментален. А эта река и правда многое для него значит.       Место, где он потерял руку.       Место, где он обрёл врага.       Место, где он впервые встретил Дазая Осаму.

Двести лет назад, а может быть и больше

      «Святые каракатицы, ну что за безвкусица?» — первым делом подумал Чуя, увидев те часы.       Нет, правда, часы были ужасные. Золотые, жутко громоздкие, с вычурной гравировкой на крышке — никакой практичности, лишь голое желание щегольнуть собственным богатством. Толстая тяжёлая цепь — тоже из золота. Вместо четвёрки на циферблате драгоценный камень.       Чуя не знает, кому эти часы принадлежали раньше, но у этого человека явно было много денег и совершенно отсутствовало чувство прекрасного.       А самый главный минус заключался даже не во внешности часов, нет. Часы до невозможности громко тикали. Чуя правда не знает, что не так с их механизмом, но он прекрасно слышит этот звук даже сейчас, хотя часы лежат на столе, на приличном расстоянии от него.       Адская штуковина.       Помедлив, пират протягивает правую руку, берёт часы за цепочку и с сомнением рассматривает.       Всё же помимо недостатков у механизма имеются и достоинства, которые мешают Чуе просто взять и выбросить его за борт.       Часы, похоже, выполнены не без участия магии. Во-первых, они не нуждаются в заводе — несколько недель пролежали среди других сокровищ нетронутыми, но так и не остановились. Во-вторых, часы совершенно водонепроницаемы — а это далеко не последнее качество для пирата. И в-третьих, они невероятно точные, секунда в секунду.       Цены бы им не было, если бы не уродский вид.       Ладно, попользуется пока этими часами, а потом, при первой же возможности, обменяет их на что-нибудь более достойное. Чуя тяжело вздыхает и, помедлив, всё же опускает это безобразие в карман брюк.       Затем, уже не столь медленно и мучительно, выуживает из груды сокровищ на столе две пары серёг, три неплохих клинка и серебряный портсигар (внутри, к его большому удовольствию, обнаруживается почти нетронутый запас с весьма хорошим табаком). После этого он велит отнести оставшееся на палубу — пусть команда поделит между собой.       Когда двое пиратов с мешками сокровищ покидают капитанскую каюту, Чуя некоторое время стоит неподвижно. Потом пересекает каюту и с размаху плюхается на кровать, откидываясь на спину. Смотрит в потолок и глупо улыбается.       Он счастлив.       Идёт, кажется, пятый год, как Чуя стал пиратом.       Он до сих пор помнит, и вряд ли забудет, как впервые заявился в порт — молодой, наивный, один одинёшенек на огромном корабле — и стал собирать команду. Сколько насмешек ему пришлось тогда вытерпеть! Впрочем, «вытерпеть» не самое верное слово — Чуя не терпел издевательств, без оглядки бросаясь на обидчиков с кулаками. Как знать, может именно его победы в драках помогли тогда сколотить маломальский авторитет — Чуе всё-таки удалось собрать команду. Однако их доверие и расположение тоже пришлось долго завоёвывать — лишь единицы тогда верили, что этот низкорослый юнец действительно сможет стать хорошим капитаном.       Да, поначалу было нелегко. Обращаться с кораблём Чуя умел, более того — обращался с ним на редкость виртуозно. Но в остальном… Навыки в обращении с оружием у него были посредственными, в обязанностях капитана он смыслил мало, и пиратская тактика была ему не знакома. Во время первой же попытки ограбить торговое судно новоиспечённая команда встретила ярое сопротивление. Предполагаемая жертва оказалась хорошо вооружена, и вместо ожидаемой добычи Чуя получил одного убитого и четверых раненных, после чего «Смутная печаль» позорно покинула поле битвы. После этого сокрушительного поражения Накахара просто напросто не знал, что ему делать. В какой-то момент он даже смалодушничал — заперся в каюте не в силах посмотреть своим людям в глаза.       Через час Чуя всё же заставил себя выйти. Кажется, его лицо пылало от стыда — и все, все до одного, видели это. Каким-то совершенно невероятным усилием Накахара заставил себя поднять голову, посмотреть на команду и открыть, наконец, рот. Извинился. Признал, что оплошал. Сказал, что готов ответить (хотя в глубине души он понимал — его могли заставить ответить собственной жизнью). Замолчал, стараясь сохранить непроницаемое лицо и со страхом вслушиваясь в звенящую тишину.       А потом все пираты, бывшие на палубе, хором расхохотались.       — Капитан извиняется?! Пиратский капитан?! — кто-то из раненных утёр выступившие от смеха слёзы, — Расскажу кому — не поверят.       — Вот уж действительно! — подхватил другой пират, — А как же обозвать нас тупыми, ни на что не способными болванами и отправить драить палубу?       Все они ещё долго смеялись, а Чуя просто глядел на них, непонимающе хлопая глазами. Кажется, убивать его не собирались.       Конечно, это была не последняя их неудача. Но Чуя не сдавался. Он не просил помощи, но был всегда готов выслушать совет более опытного человека — и пираты научились давать эти советы «как бы невзначай». Чуя наблюдал, пробовал, думал, ошибался и учился на своих ошибках. Он научился твёрдо держать рапиру и орудовать ею с изяществом, потом освоил и другие виды оружия. Он научился не путаться в картах и вести учёт доходам и расходам. Теперь Чуя вполне мог определить, на каком корабле их ждёт лёгкая нажива, а с каким придётся повозиться. Он нахватался самых разнообразных пиратских ругательств, и теперь не упускал случая блеснуть знаниями — со временем это и вовсе превратилось в привычку.       И вот, в этом году экипаж «Смутной печали» наконец поймал удачу за хвост. Непрерывная череда удачных ограблений, куш за кушем, в какой-то момент Чуя даже позволил себе глупую мысль — а может ли корабль утонуть под весом золота? «Смутная печаль», «капитан Накахара» — в портах теперь нередко слышались шепотки. Но самым приятным для Чуи было видеть взгляды его команды — взгляды, полные уважения.       — Капитан Накахара, — произносит рыжеволосый вслух, перекатывая слова на языке.       Как же восхитительно звучит. Чуя ловит себя на том, что начинает глупо хихикать.       Он пират. Капитан Накахара.       Через некоторое время, когда просто лежать и улыбаться в потолок ему надоедает, Чуя решает прогуляться.       Неверленд встречает его мягким тёплым солнцем и лёгким приятным ветерком. Песок под ногами тихо шуршит, волны с мерным рокотом накатывают на берег. Всё здесь веет спокойствием. Однако Чуе сейчас не спокойствие нужно — внутри всё гудит от восторга, хочется двигаться. Подумав, пират сворачивает в лес.       По лесу он идёт, куда глаза глядят — если что, вернётся по солнцу. Вокруг поют птицы и цветут цветы. Чуя шагает почти что вприпрыжку.       Здесь, на острове Неверленд, пиратам поживиться нечем. Но это и не нужно — «Смутная печаль» причаливает к этим берегам совсем по другой причине.       Ведь Неверленд — родина капитана.       Чуя не знает, действительно ли он родился здесь, а не в другом месте. Он вообще ничего не помнит — ни о семье, ни о детстве. Его прошлое белым бело для него. Пять лет назад Чуя просто очнулся здесь, на берегу Неверленда, не помня ничего, кроме двух вещей. Первая — его зовут Чуя Накахара. Вторая — он хочет стать пиратом.       Он думает, что этого вполне достаточно.       Не то что бы Чуе не было любопытно, откуда и как он вообще оказался на этом берегу. Но и яро копаться в прошлом желания не возникало. У Чуи было настоящее, он знал, чего хочет от будущего, и это его устраивало. И у него был Неверленд — место, куда он всегда может вернуться, место, ставшее ему вторым домом после моря.       Чуе думается, что Неверленд в какой-то степени разделяет его привязанность. Нет, это вовсе не глупо. Пират не может объяснить, но он чувствует, что этот остров — живое существо. Такое же живое, как и его «Смутная печаль», только гораздо более древнее и могущественное.       Неверленд — это нечто глубоко волшебное.       По лесу Чуя гуляет долго — наверное, несколько часов. Он уже подумывает развернуться, когда слышит рядом шум реки, и решает выйти на берег.       Глядя на мутную, движущуюся в одном направлении воду, Чуя не в первый раз думает о том, как же пресные водоёмы не похожи на море. Да, вода всегда вода, но… Чуя не испытывал и половины того восхищения, которое рождал в нём океан. Даже перед крупными озёрами, которые вполне могли бы прикинуться морем. Что уж говорить о реке, которая, ограничившись двумя берегами, несёт свои воды в одну и ту же сторону?       Его размышления прерывает звонкий смех.       Смех детский, в этом нет никаких сомнений. Хотя Чуя думает, что так звонко и чисто могли бы смеяться и ангелы. Если бы они существовали, конечно.       Пират вертит головой, пытаясь понять, откуда доносится смех. И понимает — источник звука совсем близко, и он даже находится на той же стороне реки, что и Чуя. Всё, что отделяет их друг от друга — это широкий ствол растущего на берегу дерева.       Чуя подходит ближе и осторожно выглядывает из-за ствола.       Может, ангелы всё же существуют?       Ведь как иначе объяснить то, что он видит?       Там, на берегу реки, Чуя видит мальчика. Казалось бы, совершенно обычного мальчика. Который в совершенно обыкновенной мальчишеской манере полулежит к нему спиной, согнув ноги и спрятав руки в карманах.       Вот только он делает это в воздухе.       Пират зажмуривает глаза, но когда он их открывает, картина не меняется. Мальчишка и правда парит в паре метров над землёй. В такой расслабленной небрежной позе, будто в этом нет ничего особенного. А вокруг него вьются маленькие огоньки, в которых Чуя не сразу признаёт фей. Да, да, тот самый маленький народец, который никого к себе не подпускает.       От всего этого — и от того, что мальчик висит в воздухе, и от того, как падают на него лучи солнца, высвечивая вокруг тёмных волос сияющий нимб, и от того, как вьются вокруг него гордые загадочные феи — от всего этого картина кажется настолько волшебной, что у Чуи перехватывает дыхание.       Пират неосознанно делает шаг — поближе к этой красоте, к этому волшебству.       И в этот момент под его ногой предательски хрустит ветка.       Феи тут же брызгают в стороны, как кошки от воды, и Чуя пугается, что волшебный летающий мальчик сейчас тоже рванёт прочь. Но тот, как ни странно, остаётся неподвижен. Пират даже начинает было думать — а не кукла ли это висит в воздухе?       Но вот мальчик пришёл в движение. Неторопливо распрямился, принимая вертикальное положение, а затем медленно и плавно опустился вниз, пока его ноги не коснулись земли.       А потом мальчик развернулся к Чуе.       На вид ему было лет одиннадцать-двенадцать. Ростом он был высоковат для своего возраста, а тело выглядело тоненьким и хрупким, казалось — надави и сломаешь. Впечатление это усугубляла бледная тонкая кожа. Тёмные волосы, лёгкими волнами падающие на лоб и виски, были неряшливо растрёпаны, но это не раздражало, а только делало мальчишку ещё более очаровательным. Из одежды на мальчишке были лишь простые штаны да рубашка — все уже в пятнах да в заплатках — и никакой обуви. На поясе висели продольная деревянная флейта и... кухонный нож? Это должно бы насторожить пирата, но уж слишком невинно выглядит мальчишка.       А лицо… В любое другое время грубый пират, капитан Накахара, назвал бы чужое лицо смазливым, или даже девчачьим. Но не сейчас. Сейчас Чуя не может назвать это лицо иначе как ангельским.       И с этого ангельского лица на него смотрят блестящие тёмно-карие глаза. В этом взгляде нет злости или страха, только любопытство.       — Привет, — голос у чудесного мальчика тоже чудесный — удивительно мелодичный, словно пение птиц или звучание той же флейты.       Очарованный Чуя не сразу понимает, что от него ждут ответа. Когда понимает, то нервно прочищает горло, прежде чем заговорить, — но собственный голос всё равно кажется слишком хриплым и резким.       — Здравствуй. Я…Извини. Я не хотел спугнуть твоих… — он запинается, не зная, какое слово подобрать, и наконец выдаёт с полувопросительной интонацией, — друзей?       — Ничего страшного.       Чуя испытывает почти что облегчение — это чудесное создание не злится на него. Губы расползаются в улыбке.       — Тем более с твоим ростом ты вполне мог бы затесаться в их ряды.       Улыбка сползает с лица, так и не оформившись до конца.       — Что?       — Ты маленький, у тебя необычное лицо и волосы рыжие, словно морковка, — продолжает мальчишка, — думаю, ты сошёл бы за фею.       Первоначальное наваждение отпускает Чую.       Теперь он видит — перед ним никакой не ангел. Обыкновенный неряшливый ребёнок со смазливым лицом. Он смотрит на Чую и нагло улыбается.       Он смеётся над ним.       — Эй, — пират опасно щурится, — тебе следует проявить больше уважения.       Мальчишка по-птичьи склоняет голову набок.       — Почему?       — Я старше тебя.       — И что?       Чуя запинается. И правда, почему он использует возраст в качестве аргумента? Его ведь самого всегда жутко бесили эти условности.       — Я могу убить тебя.       — Правда? — мальчишка не выглядит испуганным.       — Да, — вообще-то нет, но блеф никто не отменял, — я, чтоб ты знал, капитан пиратов, — Чуя приосанился, снова ощущая прилив гордости, — Я нападаю на корабли, убиваю людей и забираю себе их сокровища. А таких как ты, маленькая скумбрия, я на завтрак ем.       Несколько мгновений мальчик смотрит на него широко распахнутыми глазами. А потом сгибается чуть ли не пополам и заливается звонким смехом.       Чуя злится. Предательская краска заливает его щёки, и от этого он, кажется, злится ещё больше. Опять! Только он думал, что избавился ото всех насмешек! Но, нет, сейчас этот мальчишка перестанет ржать, и заявит, что Чуя врун и хвастун — ну не может же низкорослый вспыльчивый юнец в самом деле быть капитаном пиратского корабля.       Мальчик и правда прекращает смеяться. Вот только, глядя на Чую сияющими глазами и улыбаясь ярко и весело, он говорит совсем не то, чего от него ожидали.       — И как же тебя зовут, грозный пират?       — Накахара Чуя, — наконец буркнул рыжеволосый после небольшой паузы.       Мальчишка, кажется, засиял ещё ярче, так что пират с трудом подавил в себе желание прикрыть глаза.       — А я Дазай. Дазай Осаму.       И, сделав пару шагов навстречу, он протянул Чуе руку. Тот, сбросив очередное наваждение, протянул в ответ свою правую и пожал нежную мальчишечью ладонь, которая, к слову, была не многим меньше его собственной.       — Я слышал о тебе, Накахара Чуя, — голос Дазая заставляет пирата вздрогнуть и наконец выпустить чужую руку, — Феи и дикари упоминали тебя. Ты им не очень нравишься.       — Ничего удивительного, — Чуя ухмыляется, — я же пират.       — И что?       Снова этот вопрос.       — Ну, я вроде уже сказал. Я убиваю и граблю людей. Это плохо.       — Почему?       Святые каракатицы, что не так с этим ребёнком?       — Ну… — чёрт, ну что он может на это ответить? — Просто это плохо. Люди так решили.       — Но почему? — Дазай непонимающе хмурится, — «Хорошо» и «плохо» — это же всего лишь слова. Что это значит? Кто вообще определяет, что хорошо, а что плохо? И почему это так важно?       Ох. К такому Чую жизнь не готовила. Никогда, ни разу за те пять лет, что он себя помнит, пират не думал, что он будет стоять вот так на берегу реки напротив и отвечать на вопросы странного мальчишки. Вопросы, на которые — вдруг с пугающей ясностью понял Чуя — он сам не знает ответа.       — Я не знаю, — честно говорит он.       Дазай молча смотрит на него.       — Ладно, давай отбросим все эти «хорошо» и «плохо», и просто проясним, — говорит Чуя, просто чтобы не чувствовать себя так глупо, — Людям не нравятся те, кто убивает других людей.       — Почему?       О Господи.       — Полагаю, они боятся, что раз эти люди способны на убийство, то они могут убить и их.       — Но почему?       Нет, Чуя, нет, ты не будешь ругаться при ребёнке.       — Что «почему»? — чуть ли не рычит пират.       — Почему люди боятся смерти? Смерть — это ведь тоже большое интересное приключение. Она неотделима от жизни.       Чуя моргает, глядя в большие серьёзные глаза. Он не знает что сказать. Что вообще положено говорить в таких ситуациях?       — Поймёшь, когда повзрослеешь, — выдаёт он наконец, просто чтобы что-то сказать.       — Я не повзрослею, — уверенно заявляет Дазай.       Чуя внимательно смотрит на него. На язык снова просится всякая банальщина, вроде «ты не можешь это контролировать», или «это ты сейчас так говоришь», или «все дети вырастают». Вот только пират верит этому мальчишке. Сам не знает, почему, но верит. Дазай говорит, что не повзрослеет, а значит — так и будет.       Поэтому Чуя просто спрашивает:       — Почему?       Чёрт, это, кажется, заразно.       — Не хочу, — Дазай пожимает плечами, — не хочу взрослеть. Жить в мире всех этих правил и ценностей, которые люди сами себе придумали, а теперь даже не знают, как объяснить. Не хочу так.       Странно всё это, думает Чуя. А самое странное, что он, чёрт побери, всё понимает. Всё, до последнего слова.       — Значит, ты никогда не вырастешь, — это даже не вопрос.       — И что? — Дазай снова нахально улыбается, — Ты же тоже не растёшь.       Чуя думает, что немного брани при ребёнке он всё же может себе позволить. Или даже не немного.       На корабль он возвращается с закатом — команда уже начинает беспокоиться.       Чуя раздражён, устал, а голос его охрип больше обычного от бесконечных споров и ругательств.       Он твёрдо решает больше не ходить к реке.       А на следующий день приходит на берег снова. И снова. И снова. И снова…       Хоть Дазай и выглядит как ангел, но в душе он настоящий дьяволёнок. Нет, серьёзно, этот мальчишка не просто заноза в заднице — он полноценный гарпун в пятой точке.       Дазай умён. Единственное, что вводит его в тупик — это вопросы морали и социальных отношений. На остальные темы он говорит легко и свободно, у него широкий кругозор и он невероятно любознателен. А ещё хитёр и изобретателен — несколько раз Дазай устраивает Чуе ловушки, в результате чего пират то растягивается на земле, запутавшись в силке, то падает в яму, то повисает в воздухе. Чуя орёт, уже не стесняется грязно ругаться и всеми силами пытается выбраться. Дазай только смеётся над пиратской глупостью и с любопытством наблюдает за ним. Правда, потом всё же подходит и помогает, потому что самостоятельно выбраться из его ловушек практически невозможно.       Дазай напрочь игнорирует все правила приличия, подшучивает над пиратом и разыгрывает его. Вопреки требованию капитана, чтобы мальчишка обращался к нему «капитан Накахара», Дазай упорно зовёт его по имени. Чуя не хочет признавать, что смиряется с этим слишком быстро.       Дазай Осаму — странный мальчик, он ничего не смыслит в человеческой природе, но при этом виртуозно манипулирует другими. А ещё он делает множество странных и необычных вещей: носит кухонный нож рядом с флейтой, говорит с животными, общается с феями.       И умеет летать.       — Как ты это делаешь? — спрашивает Чуя, когда Дазай в очередной раз повисает в воздухе.       Мальчишка удобно устроился — улёгся на живот, подпирая подбородок сложенными в замок руками и болтая ногами. То, что всё это он проделывает в двух метрах от земли, его, похоже, совершенно не волнует.       — Не знаю, — Дазай пожимает плечами, — просто делаю, и всё.       Чуя что-то невнятно мычит — такое объяснение его не очень-то устраивает.       Мальчишка отталкивается от воздуха и, кувырнувшись, повисает к верх ногами так, что его лицо оказывается напротив лица Чуи.       — Я мог бы попросить Элис дать тебе немного пыльцы, — не понятно зачем говорит он, — но вряд ли она согласится.       Через пару дней Чуя наконец знакомится с этой самой Элис.       Наверное, он должен быть польщён. До этого момента Чуя лишь раз говорил с кем-то из маленького народца — тогда он ещё не знал, какая это на самом деле редкость. А ещё, как он узнаёт со слов самого Дазая, Элис — фея непростая. Она дочь Короля Фей, маленькая принцесса.       Вот только Чуя не чувствует и капли восхищения. Элис — маленькая, вздорная и капризная девчонка. Она задирает носик и почти не говорит с пиратом, зато с невероятным энтузиазмом жужжит что-то над ухом у Дазая. Речь у неё очень быстрая, а голос высокий и звонкий — Чуе кажется, что рядом непрерывно звенит маленький бубенчик, и он со смешком кличет фею «Динь-Динь».       Элис прозвище, ожидаемо, не нравится. Ей и сам пират не нравится.       Правда, до определённого момента Чуя не понимает, насколько сильна эта неприязнь.       — Эй, Чуя!       Пират оборачивается, и в ту же секунду наглый Дазай срывает с него шляпу.       — Эй! — возмущённо орёт Чуя, — Какого чёрта, Дазай?!       Мальчишка лишь смеётся ему в ответ. Накахара пытается вырвать треуголку из его рук, но Дазай без зазрения совести пользуется своим главным преимуществом, взмывая вверх.       — Как высоко ты можешь прыгнуть, а, Чуя?       Осаму дразнит пирата, опуская руку и покачивая шляпой, но как только тот, пытается допрыгнуть до неё, мальчик резко дёргает руку вверх, не позволяя дотянуться.       — Ты допляшешься, маленькая скумбрия! — рычит от гнева Чуя, — Верни мне чёртову шляпу, или я выпотрошу тебя и отправлю на корм акулам!       Несколько секунд Дазай просто смотрит на него, улыбаясь непонятной улыбкой.       — Как скажешь, — говорит он наконец.       А потом, размахнувшись, бросает треуголку в реку.       Чуя издаёт вопль раненного зверя. Его капитанская шляпа! Пират со всех ног бросается к реке.       Фух! Он переводит дух. Чуе — но в первую очередь, конечно, Дазаю, потому что в противном случае пират бы его прибил — очень повезло: треуголка зацепилась за корягу. Да, течение здесь было довольно медленным, но рисковать всё же не хотелось.       С раздражённым вздохом Чуя стянул с себя камзол и сапоги и отстегнул от пояса рапиру. Всё это он пристроил в корнях дерева, предварительно бросив угрожающий взгляд на Дазая — «только тронь». Мальчишка в ответ только молча улыбается.       В реку пират входит медленно, прощупывая дно ногой — всё-таки вода здесь мутноватая. По хорошему следовало бы взять палку, но Чуя же не переплывать эту реку собрался — он только заберёт шляпу и вернётся обратно. Под ногами вязкий ил и противные склизкие водоросли, и Чуя брезгливо морщится, невольно сравнивая эту гадость с рассыпчатым песком и гладкими камнями морского берега.       Дно резко уходит вниз, и вот вода Чуе уже почти до горла достаёт. Пират хмурится — он не проплыл и четверти речной ширины, и теперь невольно задумывается, какая же глубина на середине. А его шляпа как раз там — аккурат посередине реки.       Пират со вздохом двинулся вперёд, чувствуя как ноги перестают касаться дна, и дальше он уже плывет. Благо, пловец он превосходный, так что за пару секунд оказывается рядом со шляпой. Бережно отцепляет её от коряги и проверяет, нет ли каких повреждений. Не обнаружив оных, он облегчённо вздыхает и разворачивается, намереваясь плыть обратно.       В следующую секунду нечто огромное с силой врезалось в него сбоку. Чуя выпустил шляпу из с пальцев и, кажется, даже успел сделать вдох, чтобы закричать — а потом нечто крепко и больно сомкнулось на его пояснице и дёрнуло под воду.       Чисто инстинктивно Чуя попытался отцепить это нечто от себя, но тут же отдёрнул руки, ощутив под пальцами толстую чешуйчатую кожу. Потом, взяв себя в руки, каким-то чудом извернулся в хватке чужих челюстей. Как только ему удалось дотянуться до собственной ноги, он тут же выудил из-под брючины нож и, не медля не секунды, наугад полоснул им по морде крокодила.       Тот, похоже, не ожидал этого нападения. Челюсти разомкнулись, и Чуя, вырвавшись, устремился на поверхность. Вынырнув, пират судорожно принялся хватать ртом воздух.       В следующий миг крокодил атакует снова. Чуя еле успевает отпрянуть в сторону — на месте, где он только что был, смыкаются мощные челюсти. На несколько бесконечно долгих секунд тело крокодила показывается над водой. Оно просто огромно — метров шесть, не меньше — просто чудовищно в своей мощи. Подняв целый столб брызг, крокодил обрушивается обратно в воду, хлестнув хвостом.       Удар этого сильного хвоста приходится прямиком на грудь Чуе. У пирата из глаз почти что искры сыплются от боли, и несколько мучительных мгновений он, кажется, даже не может дышать.       Спиной он сталкивается с чем-то твёрдым. Ощупав препятствие, Чуя узнаёт корягу. Эта коряга, как выясняется, — лишь малая часть полусгнившего, покрытого водорослями ствола, крепко увязшего на дне, и потому, видимо, не унесённого слабым течением.       Крокодил пропадает из вида, но Чуя не спешит двигаться. Он не хочет привлекать внимание, пока враг находится вне поля зрения. Пока пират неподвижен, крокодил вряд ли его обнаружит — они ведь ориентируются на колебания в воде? Или нет? Чуя прижимается ближе к стволу, стараясь влиться в гниющее дерево и молясь, чтобы его немногочисленные знания о крокодилах оказались верны.       Сердце бешено колотится где-то в горле. Чуя чувствует, как дрожат пальцы правой руки, и, сцепив зубы, крепче сжимает рукоять ножа. Только паники ему сейчас не хватало.       Помедлив, пират задерживает дыхание и погружается в воду, не закрывая глаз. Да, вода здесь не кристально-чистая, но увидеть приближающийся силуэт всё же можно.       И Чуя видит его.       Всё вокруг словно бы замедляется, когда пират видит этого чёртового крокодила, который плывёт прямо на него.       Как такое вообще возможно? И дело даже не в том, что Чуя неподвижен и почти что слился со стволом дерева. Проблема в том, что прямо перед мордой у крокодила должно быть слепое пятно. Он вообще не должен видеть пирата, так какого чёрта он движется прямиком к нему?!       Тик-так…       Глаза Чуи распахиваются от ужасного озарения.       Конечно, вода же плотнее воздуха, а значит и скорость звука… Дьявол, почему в такой момент он думает о физике?!       В этой успокоившейся воде пират прекрасно слышит два монотонных звука.       Первый — бешенный грохот его собственного сердца.       А второй — громкое тиканье адски безвкусных часов.       И этот второй звук слышит не только Чуя.       Пират тянется к карману за часами, и это движение кажется ему ужасно медленным по сравнению со стремительно приближающимся крокодилом.       Тик-так, тик-так…       Может, эти часы отсчитывают последние секунды его жизни?       Чёрт, Чуя, возьми себя в руки!       Пират отталкивается от ствола, отпрянув в сторону, прочь от крокодильих челюстей, которые смыкаются вокруг ствола, без труда разрушая гниющее дерево. В тот же миг его непослушные пальцы наконец хватают цепь и вытаскивают из кармана адские часы.       Массивный механизм, брошенный пиратской рукой, бьёт крокодила прямиком в глаз, после чего под весом золота быстро уходит на дно. И — о, чудо! — разозлённая рептилия устремляется за ним.       Это его шанс!       Чуя выныривает на поверхность. Растущая паника колотится в висках, и мужчина даже не сразу понимает, в какой стороне берег. Как только понимает — устремляется к нему.       Быстрее! Быстрее!       Чуя гребёт так быстро, как никогда раньше.       К сожалению, недостаточно быстро.       Он уже выбирается на мелководье, когда челюсти крокодила щёлкают в опасной близости от его ноги. Чуя тут же реагирует — ему бы хоть как-то отбиться, он почти выбрался на берег. Пират резко разворачивается и выбрасывает перед собой руку с ножом, намереваясь как можно глубже вонзить его в чешуйчатую шкуру.       В ту же секунду вокруг его руки смыкаются острые крокодильи зубы.       У Чуи темнеет в глазах — он чуть ли с ума не сходит от этой чудовищной, мучительной хватки, от вспыхнувшей резкой боли.       Не помня себя, пират судорожно дёргает запястьем, царапая ножом крокодилью пасть изнутри и тем самым стараясь заставить чёртову рептилию разжать челюсти. Вот только добивается он совершенно иного эффекта.       Крокодил резко сжимает зубы, и Чуя чувствует, как легко, словно масло, они разрезают кожу и плоть, как жалобно трещит кость под их давлением.       Пират издаёт почти что нечеловеческий крик, который тут же превращается хрип, а потом в бульканье — мужчина с головой уходит под воду.       В воде ярко-красным облаком расползается кровь.       Осознание того, что это его, Чуи, кровь, неожиданно придаёт пирату сил.       Он яростно шарит по илистому дну левой рукой. Что-нибудь…ну хоть что-нибудь!       Большой тяжёлый камень, увязший в иле, ложится под руку ответом на его мольбы. Пальцы соскальзывают, перенапряжённая рука ноет, но Чуе плевать. Он упрямо тянет чёртов камень, пока тот наконец не оказывается у него в руке. И тогда Чуя, собрав весь свой страх и всю свою ярость, со всей дури бьёт крокодила камнем по голове.       Тот дёргает головой назад, так и не разжав челюстей. Кажется, что-то рвётся, но Чуя не акцентирует на этом внимание. Он сам делает рывок, чувствуя наконец свободу от чужой хватки. Прочь, прочь! Пират судорожно преодолевает оставшееся расстояние.       На берег Чуя выбирается на четвереньках. Лишь чудом он заставляет себя подняться и сделать несколько стремительных шагов — прочь, прочь от этой реки! — прежде, чем он снова падает на колени, а потом и вовсе — ложится грудью на землю не в силах больше двигаться.       Чуя тяжело утыкается лбом в землю, вглядываясь в тёмную плодородную почву невидящими глазами.       Его колотит.       Боль, отошедшая на второй план под напором адреналина, возвращается. Она издевательски колотится в районе поясницы — там теперь следы от крокодильих зубов. Боль в груди сопровождает каждый глубокий вдох. Но хуже всего, конечно, руке — Чуя даже пальцев своих не чувствует.       — Я думал, ты его убьёшь.       Голос Дазая доносится до него, как сквозь вату. Пират не слышит чужих шагов — возможно, мальчишка просто движется по воздуху — но каким-то шестым чувством понимает, что тот приближается.       — Да…зай, — Чуе стоит огромных усилий открыть рот и заговорить, — команда…в заливе…позови…       — Я думал, ты его убьёшь, — повторяет Дазай, словно бы и не слыша его.       Голос у него…совсем не такой, какой должен быть у ребёнка в подобной ситуации. Ни страха, ни слёз, ни жалости.       Чуя с трудом поворачивает голову. Лицо у пирата белое, мокрое от пота и речной воды, и он не сразу фокусирует взгляд на мальчишке.       — Что…? — выдыхает Чуя.       Дазай присаживается на корточки рядом с его головой. В его глазах извечное любопытство и…досада?       — Элис сказала, что ты просто не можешь быть пиратом и убийцей. Сказала, что ты слишком маленький и глупый, — тон у мальчишки почти что ябеднический, — но ты же не стал бы мне врать, правда? Вот мы и поспорили с Элис. Я сказал, что тебе ничего не стоит убить этого крокодила, а она сказала, что он скорее тебя сожрёт.       Дазай окидывает распростёртого на земле пирата задумчивым взглядом.       — Но теперь у нас, похоже, ничья.       Чуя прикрывает глаза, не в силах видеть чужого лица, внезапно ставшего столь пугающим.       Беспечный.       Безответственный.       Жестокий.       Эгоистичный.       Беспощадный.       В горле у Чуи клокочет, и он сам не понимает, как начинает смеяться — тихо, прерывисто, истерично. А потом смех перерастает в вой. Чуя воет, словно раненный дикий зверь, а в глазах стоят слёзы — от боли, от страха, от непонимания. Чуе хочется задать этот чёртов ненавистный вопрос. Почему? Монстр, этот мальчишка просто монстр, как Чуя вообще мог в него…       — Чуя? — голос у Дазая неуверенный и тихий, но именно он заставляет пирата резко замолчать.       Чуя снова смотрит на него — лицо у Дазая растерянное.       Чёрт подери, он ведь и правда не понимает.       Нет, Чуя не прав. Дазай Осаму никакой не ангел и никакой не монстр.       Просто маленький мальчик. Чёртов маленький глупый ребёнок.       Чуя успокаивается. На смену сокрушительной волне чувств приходит мёртвый штиль.       Последним усилием мужчина приподнимается и переворачивается на спину.       — Позови на помощь, Дазай, — говорит он ровно и спокойно, не отводя глаз от мальчишеского лица, — пожалуйста.       Глаза у Дазая по-прежнему растерянные. А потом мальчик переводит взгляд ниже, и выражение растерянности сменяется новым — таким, какое Чуя раньше никогда у него не видел.       Выражением ужаса.       Чуя приподнимает голову, силясь понять, что же он там такого увидел.       — О… — это всё, что мужчина может сказать, глядя на то, что осталось от кисти его правой руки.       Ровным счётом ничего.       И вот тут Чуя наконец теряет сознание.       Тик-так, тик-так…       Чёртово тиканье, от него никуда не деться!       Часы, эти проклятые часы, они повсюду. Жуткие механизмы, неутомимые шестерёнки, острые стрелки — они движутся…движутся…движутся!       Тик-так, тик-так, тик-так…       Чуя отворачивается, Чуя зажимает уши руками, Чуя кричит, стараясь перекричать чёртово тиканье. Но это не помогает.       Напольные часы, наручные, ходики, карманные часы. Они повсюду — циферблаты всех форм и размеров, маятники, кукушки, будильники…и стрелки, проклятые стрелки, конвульсивно дёргающиеся в такт громкому тиканью.       Тик-так, тик-так…       — Заткнитесь…       Часы не слушают. Что им какой-то человечишка? Их больше и они громче. Они владеют самим временем.       — Заткнитесь, — умоляет Чуя, но голос тонет в бесконечном тиканье.       Тик-так, тик-так…       — Заткнитесь! — кричит мужчина, пытаясь ударить ближайшие часы, но те легко уворачиваются и продолжают издевательский отсчёт, — Замолчите! Оставьте меня в покое!       — Но почему?       Глаза у Дазая большие и любопытные, и он улыбается своей сияющей улыбкой. А ещё у него за спиной трепещет одно единственное белое крыло.       — Дазай… — Чуя хочет кричать, но получается лишь шёпот.       Он тянется к мальчику сквозь всю эту толпу часов, но никак не может дотянуться. Почему его рука такая короткая?       Тик-так, тик-так…       Почему улыбка Дазая такая широкая?       И правда, всё лицо мальчишки как-то вытягивается, а уголки губ всё тянутся и тянутся в улыбке, обнажая ряд заострившихся зубов. Зрачки любопытных глаз вдруг резко сужаются, превращаясь в щёлки.       — Почему? — снова спрашивает крокодил, а потом, не прекращая улыбаться, широко разевает пасть.       ТИК-ТАК.       Чуя широко распахивает глаза и почти садится, но пронзившая тело боль заставляет его лечь обратно.       — Тише, тише, капитан, — слышится откуда-то сбоку, — вам пока не следует двигаться.       Некоторое время пират просто молча моргает, пока наконец всё — и полумрак его собственной каюты, и противные, холодные и мокрые от пота простыни, на которых он лежит — не складывается в единую картину.       Чуя поворачивает голову и обнаруживает сидящего у постели Хироцу. У старика по-прежнему невозмутимое выражение лица, но то, как он весь подался вперёд, гораздо лучше говорит о его беспокойстве.       — Наконец-то вы очнулись, — говорит Хироцу и в ответ на вопросительный взгляд Чуи поясняет, — вы два дня были без сознания, у вас была лихорадка. Как себя чувствуете?       Чуе нет нужды прислушиваться к своим ощущениям. Мужчина прикрывает глаза и выдыхает одно единственное:       — Больно.       — Где именно? — тут же спрашивает кок.       — Везде.       — Что ж, — выдаёт Хироцу после недолгого молчания, — думаю это надёжный признак того, что вы всё ещё живы.       Наверное, это должно было быть шуткой или попыткой подбодрить. Вот только Чуя не улыбается и особого душевного подъёма не ощущает.       — Как вы меня нашли? — спрашивает он, не открывая глаз.       — Какой-то мальчишка позвал нас, — кок еле заметно хмурится, — мы поначалу думали, что он нас разыгрывает, но он принёс вашу шляпу, так что… Мальчишка привёл нас к реке, но потом тут же исчез.       «Значит, ты всё же позвал на помощь», — думает Чуя.       Картинка, на которой Дазай с интересом тыкает палкой в его труп, кажется правдоподобной, но теперь её с лёгкостью можно отогнать.       — Вы его знаете, капитан? — всё-таки спрашивает Хироцу.       — Можно и так сказать, — уклончиво отвечает Чуя.       Он и правда не может уверенно утверждать, что знает Дазая.       На некоторое время повисает тишина.       — Так… — говорит наконец старик, — что там произошло?       Тик-так, тик-так. Лицо Дазая, вытягивающееся в крокодилью пасть, снова встаёт под веками. Чуя спешит открыть глаза пошире и с облегчением смотрит на потолок каюты.       — Шляпа, — тихо говорит мужчина, — чёртову шляпу унесло ветром в реку… Кто же знал, что там будет эта чешуйчатая тварь?       Хироцу, кажется, хочет ещё что-то спросить, но Чуя его опережает:       — Что с рукой?       — Кисть подчистую, — к чести кока, он отвечает сразу и спокойно.       — Вот как.       Потолок перед глазами подозрительно расплывается.       — Хироцу, — говорит пират, не поворачивая головы, — возвращайся на камбуз. Команда будет не рада тому, что я отбираю всё время у единственного человека на корабле, умеющего нормально готовить. Да и я не отказался бы набить трюм.       «Я хочу побыть один», — Чуя не говорит этого вслух, но Хироцу — человек понимающий.       — Слушаюсь, капитан Накахара, — кок поднимается со стула, — я пришлю кого-нибудь на замену. Минут через двадцать.       — Спасибо.       Хироцу покидает капитанскую каюту, тихо закрывая за собой дверь.       Чуя помедлив, откидывает верх одеяла и, шипя от боли, приподнимается на локтях. Красавец, нечего сказать — у него пояс, туго обмотанный бинтами, и жуткий фиолетовый кровопотёк чуть ли не на всю грудь. Пират опускается обратно на подушки. Смаргивает выступившие слёзы, глядя в потолок, и собирается с силами.       Наконец он поднимает правую руку и подносит её к лицу.       Культя тщательно перебинтована, и Чуя не может видеть шва, но, зная их корабельного врача (капитан в который раз радуется, что не поскупился и взял того в команду), можно быть уверенным, что всё сделано в лучшем виде. Насколько этот вид вообще может быть лучшим.       Рука без кисти выглядит…непривычно. Чуе даже кажется, что он всё ещё чувствует свои пальцы, но как только мужчина пытается прислушаться к этим ощущениям, им на смену приходит тупая ноющая боль.       Чуя благодарит Хироцу за то, что дал ему двадцать минут. К тому времени, как в капитанскую каюту спустился кто-то из пиратов, сокрушительные прерывистые рыдания сошли на нет, и мужчина, отвернувшись к стене, погрузился в беспокойную дрёму.       Через несколько дней «Смутная печаль» покинула берега Неверленда.       Научиться управляться одной левой рукой было нелегко — пришлось переучиваться практически во всём, даже в самых элементарных повседневных делах. Рапира, как и любое другое оружие, в левой руке ощущалась незнакомо и неловко. Почерк в корабельном журнале чуть ли не тарантеллу отплясывал пополам с мазуркой, становясь практически нечитаемым. На лице капитана то и дело появлялись порезы от бритвы, а некоторые его рубашки лишились части пуговиц — застёгивать их одной рукой было сущим мучением.       Однако Чуя Накахара не был бы собой, если бы сдался.       Команда, поначалу следившая за капитаном с беспокойством, вздохнула с облегчением. «Вот это наш капитан», — говорили пираты, глядя на то, как Чуя трудится. Тот ловил на себе любопытные взгляды и немедленно принимался орать на бездельников, поливая их грязными ругательствами и заставляя вернуться к прерванной работе.       Чуя и правда трудился и тренировался, не жалея сил. Он расписал себе день с раннего утра и до полуночи, оставляя лишь маленькие промежутки для приёма пищи. Отдыхать и, тем более, размышлять о чём-то, не касающемся плавания, он себе не позволял.       Спал Чуя мало и плохо. Просыпался посреди ночи и в полусонном бреду шарил по каюте в поисках тикающих часов, которых там не было и быть не могло — они остались там, в реке, может на дне, а может в крокодильем брюхе. После этого Чуя либо уходил обратно спать, проверив замок на двери каюты, либо поднимался на палубу и становился за штурвал.       «Вот это наш капитан», — говорил экипаж «Смутной печали», вот только Чуя изменился, незаметно, но неумолимо. И дело было даже не в руке.       Просто Чуя Накахара больше не улыбался. Скалился по-звериному, ухмылялся дерзко, усмехался по-доброму. Но не улыбался.       Как-то, во время одной продолжительной стоянки в порту, Чуя отправился в кузнечную лавку — ему нужна была новая рапира.       Кузнец, усатый широкоплечий мужик под два метра, поначалу смерил рыжеволосого юнца пренебрежительным взглядом. Но осознав, что перед ним сам грозный капитан «Смутной печали», тут же расплылся в любезной улыбке и, попросив подождать, ускользнул вглубь лавки за товаром.       Вот тут-то Чуя, скользнувший по лавке скучающим взглядом, и увидел их.       На стене висели странного вида крюки. Не абордажные и не гарпуны — они были больше похожи на какие-то строительные, но, как на глаз определил Чуя, очень острые. Вместо колец для крепежа у крюков имелись рукоятки.       — Забавные штуковины, не правда ли? — вернувшийся кузнец выложил на прилавок несколько рапир.       — Что это? — спросил Чуя, указывая на крюки.       — Что-то вроде самодельного оружия. Мода на них появилась недавно, да тут же и померла.       — Почему? — пират позволил себе снять один крюк со стены и рассмотреть поближе.       — Задумка-то неплохая была, — вздохнул кузнец, — но не доработали. Управляться с ними неудобно: как уцепится за что-нибудь — так из рук и выпустишь.       — Хм…       Чуя задумчиво рассмотрел крюк. Потом, помедлив, вернулся к прилавку и спросил:       — Насколько ты хороший кузнец?       — Никто не жаловался, — хозяин лавки сделал грудь колесом, — зато многие хвалили. А что, вы хотите сделать заказ?       Чуя ухмыльнулся.       — Сможешь сделать для меня одну вещицу?       Через пару лет Чуя возвращается к берегам Неверленда.       У него за плечами — громкая слава. На вид он совершенно не постарел, но улыбка навсегда исчезла с губ, и в лице, в глазах, появилось что-то неуловимое, серьёзное.       Пират шагает по берегу, слушая шуршание песка под сапогами и шум морских волн. Он окидывает взглядом пляж, скалы, стену величественного леса — и сердце сжимает болезненная тоска.       А потом он слышит детский смех, и сердце, кажется, обрывается.       Дазай идёт ему навстречу — ни капельки не повзрослевший. Он пока не замечает пирата, увлечённо болтая о чём-то со своими спутниками. Рядом с ним, чуть позади, идёт ещё несколько детей — их Чуя видит в первый раз.       Дазай поворачивает голову и становится, как вкопанный, вынуждая других так же резко затормозить.       Они с Чуей стоят всего в нескольких метрах друг от друга и молчат.       Карие глаза скользят по лицу пирата, по отросшим волосам, по новенькому камзолу. Задерживаются, враз потемневшие, на блестящем металлическом крюке, торчащем из правого рукава, а потом, как-то вымученно, возвращаются к лицу.       — Дазай, — кто-то из спутников мальчишки решает прервать молчание, — кто это?       Дазай моргает, словно бы прогоняя наваждение, а в следующую секунду расплывается в улыбке. Только вот это не та сияющая улыбка, которую привык видеть Чуя. Сейчас это больше похоже на кривляние.       — Это, — голос Дазая слишком громкий, слишком весёлый, слишком раздражающий, — это грозный и страшный пират, капитан Чуя Накахара. Он нападает на корабли, убивает людей и забирает себе их сокровища. А таких, как мы, он и вовсе на завтрак ест.       Чуя чувствует, как в нём медленно поднимается раздражение.       — А ещё у него просто ужасный вкус в одежде. Вы только посмотрите на его шляпу! И он, представьте себе, таскает её постоянно. Говорит это шляпа капитана. Я так понимаю, он хочет сказать «капитана дурного вкуса»…       — Дазай, — предупреждающе рычит Чуя, но мальчишка лишь начинает говорить громче.       — И да, он не позволяет мне трогать его волосы — уверен, это надёжное доказательство того, что они и правда сделаны из морковки…       — Дазай.       — И сколько бы я ни просил, он никогда не рассказывает о своём прошлом гнома…       — Да-а-аза-а-ай! — уже не сдерживаясь, орёт Чуя.       Вся тоска, вся боль, все кошмары и страхи, все мучительные мысли — всё это уходит на задний план, когда так знакомо — и так позабыто! — глаза пирата алым маревом застилает ярость.       Он кидается к Дазаю, намереваясь хоть раз в своей жизни влепить мерзавцу подзатыльник, а может и по заднице его отшлёпать.       Остальные дети шарахаются куда-то в сторону — Чуе на них плевать, он бросается вдогонку лишь за одним мальчишкой. Тот громко и заливисто хохочет, игнорируя свою способность летать и удирая от пирата по песку.       Тогда Чуя ещё не знает, что эта странная игра затянется ни на дни и ни на годы — на века.       Позже злопамятная Элис назовёт пирата «Капитан Крюк», и это прозвище расползётся и привяжется, как зараза.       Ещё позже Чуя поймёт, что не только Дазай не взрослеет — и он сам, и постоянные члены его команды ни капли не постареют с момента своего первого попадания в Неверленд.       И намного, намного позже Дазай приведёт на остров спокойного мальчика по имени Ода.       А потом покинет Неверленд, не прощаясь.